Текст книги "Нашествие арабуру (СИ)"
Автор книги: Михаил Белозёров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)
Днем драконы и конные отряды контролировали всю территорию вокруг, а ночью, когда иканобори не могли летать, а арабуру без опаски передвигаться, мятежники подбирались на расстояние броска пращи и забрасывали крепости горшками с углями и осыпали китайскими ракетами. За ночь две-три крепости сгорали дотла. Стали строить из камня, но это было очень долго и тяжело при отсутствии рабочей силы.
Запасы еды таяли. Отныне никто из титлаков не стремился продать свои товары в столице Мира, а собственный урожай еще не созрел. К тому же даже цукасано гэ не отваживались на поездки в свои деревни. Кое-кого из них крестьяне побивали, а кое-кому нагло заявили, что отныне цукасано гэ им не хозяева и у них есть свой господин – новый император Натабура Юкимура. Эта страшная весть привела Дегановида в смятении. Впервые в его душе закралось сомнение, и он побежал к кецалям.
Кецали допустили императора Дегановида в свою резиденцию, которая находилась в горах Куэн. Его выслушали, но ничего не обещали. Да и сам Дегановид знал о негласном договоре между ними, который заключался в том, что кецали не вмешиваются ни в какие конфликты. Правда, через семь дней кецали привезли еще одну армию, вооружение и продукты, но это была всего лишь временная передышка. Императору Дегановиду удалось стабилизировать положение на равнине Нара и даже продвинуться до города Сиагама на севере, но дальше этого дело не пошло – продукты, доставленные кецалями, таяли, как снег весной. Дегановид понял, что до весны им не отсидеться ни в крепостях, ни в столице, что надо давать сражение с тем, чтобы захватить южные районы и сбросить мятежников в море, а затем развернуться на север, где мятежников гораздо меньше, и двигаться до скалистых берегов Миммая. Сил у него более чем достаточно, а вот дух армий подорван. Для восстановления оного он приказал провести учения. Армии маршировали, ходили в атаку и жили в шалашах и палатках двадцать дней. Все заключенные государственной тюрьмы Тайка были принесены в жертву Богу Кетцалькоатль и его двойнику Пернатому Змею – Кукулькану. Три дня длились жертвоприношения, и три дня великая река Каная, красная от крови, несла в океан тела казненных. После учений Дегановид на два дня распорядился открыть Веселый квартал, что не делалось даже при регенте Ходзё Дога, и воины предавались пьянству и разврату. Кроме этого Дегановид ввел постоянную замену гарнизонов, с тем, чтобы солдаты могли отдыхать в столице. Правда, это требовало дополнительных затрат и усилий, но все они окупались укреплением духа войск, и это подняло авторитет Дегановида.
Учения, однако, дали мятежникам возможность подсчитать численность арабуру. Их оказалось не так уж много, но и не так уж мало, – а аж сто двадцать тысяч. Оказалось также, что драконов у арабуру примерно сто пятьдесят голов, и что все они умеют изрыгать пламя на расстояние не пяти тан, как считалось раньше, а на все пятнадцать.
Мятежники стали думать и придумали новое оружие, и еще кое-что. Но это до поры до времени было самой большой тайной титлаков – как называли их арабуру.
Между тем, третьей армии было предписано оставить в крепости Нагато гарнизон и двигаться в столицу. Флот так и не был построен. Завоевание Чосон потеряло смысл. Из заложенных на стапелях двух десятков кораблей к плаванию едва были готовы три-четыре. Правда, у тех же самых вако успели купить десятка два мелких судов, но этого было явно мало, чтобы переправить армию через море. Пришлось все оставить. А строительство судов приостановить до лучших времен.
Дорога пролегала вдоль голого побережья, где не было ни одной удобной бухты, через рыбацкие поселения Мацуэ и Тоттори, в которых тоже оставались войска. Тамошние жители, которые в основном занимались морским разбоем, лояльно относились к арабуру и даже видели в них защитников от императорской власти, которая стремилась уничтожить их морскую вольницу. Единственное, что их отвращало от арабуру – привычка питаться сушеными крысами.
Третья армия без особых трудностей продвигалась к столице. Так продолжалось до того момента, пока она не миновала перевал Бива и не вступила во внутренние районы страны. Здесь она впервые подверглась нападению.
Из штабной палатки вышел Моке, командующий третьей армией. Телохранители, как духи, бесшумно двигались следом. В воздухе стоял стойкий запах гнилых сидзими[173]. Накануне пришлось выбросить в ближайший овраг три воза этого моллюска, который везли с собой в качестве пропитания. В результате треть армии осталось голодной, хотя вяленой рыбы было в избытке. Но к такой еде арабуру так и не привыкли. Им подавай сушеных крыс, но крыс они съели еще на побережье. По этой причине Моке отправил отряды на север и на юг пошарить по окрестностям. Ему доложили, что один из них вернулся с хорошими вестями. Моке вышел посмотреть, что они привезли.
– Молодцы, хорошо! – похвалил он, заглядывая под циновки, которыми были укрыты возы.
Раньше арабуру не понимали, как можно питаться одним рисом, но когда открыли, что японцы едят его с разными подливками, соусами и заправляют овощами, то даже превзошли своих учителей, так как привезли с собой великое множество специй. Они уподобились алхимикам и творили новые рецепты подливок и закусок. И все же большинство из них мечтали о простой лепешке из маиса на воде и о стакане дешевого вина.
Кроме риса, обозы привезли великое множество различных корнеплодов, которые никто не знал, как есть, два воза с гаоляновым маслом и огромные запечатанные кувшины с гаоляновым вином.
Иканобори Олум совершил последний за день облет армии и, хлопая крыльями, приземлился с краю от войска. Переваливаясь, как утка, он пошел на поляну, где ему уже навалили огромную кучу веток и привязали пять коз, которых он съел с большим аппетитом. Ночью его стерегли два десятка самых верных и сознательных корзинщиков.
По глупости, а больше из желания дать отдохнуть войскам и пресечь разговоры, что, мол, их ведут в столицу на убой, Моке приказал выдать солдатам двойную норму вина. В результате большинство корзинщиков к вечеру были пьяны до беспечности. Оказалось, что напились те, кто перекупил у товарищей их норму.
Напрасно Моке ругался и даже грозился повесить каждого второго из командиров и каждого сотого из корзинщиков. Делать он этого не стал по одной причине – ему нужны были солдаты, а не их трупы. Оставшееся вино он приказал спрятать, утроил охрану, а сам удалился в палатку, где молил родного Бога Солнца о том, чтобы ночью ничего не случилось. Одно успокаивало: перебить за ночь такое количество людей просто невозможно.
Штабная палатка стояла в центре лагеря. Сзади на перевале светились огни – арьергард прикрывал тыл. Места в узкой долине на всех не хватило, и на полянах ближе к скалам, меж толстых сосен, горели костры и мелькали возбужденные лица тескокских копейщиков. Рядом теснились атль-атля – метатели дротиков, чичи-лучники и чичи-кавалеристы. Жрецы-чочулы, вооруженные майдарами, жались к палатке командующего, но и они, похоже, беспечно улеглись спать. Постоянное напряжение притупило чувство опасности, но никто особо, кроме охраны, не вслушивался в звуки чащи. Да еще, пожалуй, единственный иканобори по кличке Олум, что означало «зрящий», поднимал голову на длинной шее и прислушивался, как собака. Арабуру, привыкшие к спокойной жизни на побережье, вкушали плоды своей беспечности. С этим ничего нельзя было сделать. Ничего, мстительно думал Моке, первая же стычка приведет их в чувство.
До глубокой ночи Моке слышал со стороны арьергарда пьяные голоса и гортанные выкрики тласкаланских мечников и запотекских арбалетчиков. Они часто враждовали между собой. Кто-то бахвалился, кто-то дрался. Десятники и сотники попрятали оружие, и драчуны выясняли отношения с помощью кулаков. Их быстро утихомиривали. Моке не сколько уважали, сколько боялись. Знали, что он может казнить любого провинившегося, поэтому младшие командиры старались поддерживать дисциплину. Когда крики стали особенно громкими, Моке кликнул жреца-чочулы:
– Что там у вас?
Через пять кокой жрец-чочулы, немного заикаясь от волнения, доложил:
– Не углядели... Народ одичал…
– Говори толком! – велел Моке.
Оказалось, что лагерь тайком привезли женщин.
– А… вот в чем дело, – сказал Моке на удивление очень спокойно. – Женщин выгнать, а бузотеров связать.
Он даже не удивился. В походах так бывало часто. За всеми не углядишь. Только сражение сплачивало войско. На родине Моке участвовал в полусотне больших и маленьких походов, и каждый раз повторялось одно и то же за редким исключением: когда войска несли большие потери, в обозах появлялись женщины, когда войска становились на ночлег, в обозе появлялись женщины, когда праздновали победу, женщины появлялись словно ниоткуда. Дисциплина никогда не была сильной стороной корзинщиков. Когда они врывались в чужое селение, то только смерть могла их урезонить. Особенно отличались северяне: алгоны и ирокезы. Их свирепости не было предела. Они быстро обрастали обозом, поэтому северян распределяли среди других племен армии. Но и это мало помогало. Алгонов и ирокезов отправляли в отдаленные гарнизоны, где они или чахли, или убегали. Но из Нихон ведь не побежишь, рассуждал Моке, потому что бежать некуда.
И все равно на них напали, но не ночью, а на рассвете, когда у часовых слипались глаза. Напали молча, без криков. Те, кто пришли первыми, были вооружены кривыми пиратскими ножами для разделки тунца. За ними шли с тяпками, мотыгами, цепами. Арьергард тласкаланских мечников и запотекских арбалетчиков был смят. Нападающие прошли через их лагерь, как нож сквозь масло, и растворились в лесной чаще. Большинство пьяных солдат приняли смерть во сне. Убили также всех связанных бузотеров. Из чего Моке сделал вывод, что за армией внимательно наблюдали. И все бы ничего, да сорвались с привязи и убежали с десяток коней, Олум испугался, взлетел, врезался в склон горы и сломал одно крыло. Жрец-чочулы наступил на майдару и умер от голубых искр.
Через коку Моке доложили, что убито четырнадцать человек, а покалеченных втрое больше.
– Зато вот… – к ногам Моке толкнули обнаженного пленного, связанного на манер мускогов в локтях, сквозь которые просовывалась бамбуковая палка.
– Спроси, – велел Моке толмачу, – зачем они напали?
Пленный оказался дерзким, глядел не на толмача, а на Моке, и отвечал громко и уверено:
– Вы взяли наших женщин!
У пленного была разбита голова и затек левый глаз, но было такое ощущение, что он все еще пребывает в горячке боя.
– Есть ли у них в деревне мясо?
– Нет мяса! – выкрикнул пленный.
– А мятежники? Мятежники есть?
– О! Мятежников много! Они придут и всех вас зарежут!
– Спроси, он бусидо?
Пленник стал выкрикивать что-то на высоких нотах. Жилы у него на шее напряглись. Кровь прилила к ранам, и они стали кровоточить.
– Что? Что? – с интересом посмотрел на толмача Моке. Он много слышал о ярости самураев, но ему еще не приходилось сталкиваться с ними.
– Говорит, что если бы был самураем, то не сдался бы. А еще он просит оружие, чтобы показать, что такое самурай.
– Дайте ему оружие, – велел Моке.
Телохранители полукругом окружили Моке. Как только пленнику развязали руки, он вскочил словно зверь. На нем были только короткие штаны кобакама. Арабуру, которые не носили ничего, кроме набедренных повязок и шкур, такая одежда всегда забавляла. Зачем надевать что-то лишнее, думали они, если можно обойтись одной тряпкой. Только прохладный климат новой родины заставлял некоторых из них одеваться, как местное население. Основная масса воинов и не думала изменять своим привычкам.
Пленный закружил на площадке, как волчок. Его крепко сбитое тело казалось сродни окружающим долину скалам. Кто-то протянул ему меч. Пленный схватился за него обеими руками и потянул на себя, не обращая внимания на то, что разрезал ладони до кости. Арабуру решил поиграть и не отдавал оружие. Тогда пленный ловким движением выбил у него меч, и арабуру, шарахнувшись в стороны, мгновенно ощетинились оружием.
Пленник дико захохотал и, невероятно быстро развернувшись на пятках, махнул мечом, не обращая его, однако, острием против арабуру. Его глаза пылали яростью, а длинные черные волосы казались летящим вороновым крылом. Корзинщики еще больше подались в стороны и нехорошо заворчали. Если бы не окрик Моке: «Не трогать!», они бы убили пленника тотчас. Пленник стал что-то бормотать.
– Что он говорит? – спросил у толмача Моке.
– Он читает отходные стихи, – крикнул толмач.
– Стоп! – воскликнул Моке. – Хватайте его!
Он сообразил, что только придворный самурай может читать стихи, но никак не простой крестьянин. Может даже, это какой-нибудь принц, подумал Моке. У него был строжайший приказ привозить в столицу всех высокопоставленных врагов империи. Однако было поздно. Неуловимым движением пленник распорол себе живот слева направо. Уж казалось, на что Моке привык к битвам и крови, уж на что он навидался смертей – быстрых, медленных, и пыток, которые длились целыми днями, но здесь невольно восхитился: пленник повернул меч в ране и последним движением разрезал себе живот еще справа налево и вниз. Но этим дело не кончилось: он вырвал свои окровавленные внутренности и протянул Моке, глядя ему в глаза. Напоследок он что-то выплюнул. Моке невольно проводил это что-то взглядом и понял, что на земле лежит язык. Оказывается, чтобы не закричать, пленник откусил его. Только теперь силы оставили пленника, и он рухнул к ногам Моке. Он умирал долго, не отводя взгляда от Моке. Моке же стоял над ним, не в силах ни уйти, ни добить пленного. Никто из арабуру не посмел прикоснуться к нему, не решились даже забрать меч. Долго еще лагерь молча и угрюмо сворачивался, чтобы тронутся в поход. Утренний туман, словно духи долины, заполняли ее и клубился над трупом самурая. Моке пожалел о содеянном. Лучше бы я этого не делал, думал он. Плохая примета, когда враг оказывается храбрее тебя.
Примерно через половину стражи арабуру двинулись на восток. После них в долине остался походный мусор: циновки, зернотерки, гамаки, и пятнадцать наспех засыпанных могил. Когда войска скрылись в глубине долины, из леса, крадучись, вышли люди, унесли труп самурая, разрыли могилы и разбросали трупы врагов на съедение диким животным. В полдень над долиной уже кружили стервятники, а на запах крови и мертвечины из ближних и дальних уголков леса собирались медведи, волки, лисы и прочие хищники. Но всех их опередили хонки, и пока не взошло солнце, они попировали на славу.
Через три дня третья армия благополучно пришла в столицу Мира.
***
Язаки вдруг очнулся посреди дня и понял, что он предатель. Впервые за много дней он сообразил, что ему нет прощения. Вообще, нет! На всю оставшуюся жизнь!
– О, горе!.. – причитал он, ползая кругами вокруг входа в погреб.
Причиной всему было то обстоятельство, что он проснулся трезвым. Сакэ кончилось еще два дня назад, а вчера – и пиво. Закончилась и закуска: копченые ребрышки, соленые лягушки. Как только его необъятный желудок оказался пустым, Язаки охватили страшные мучения. Они исходили откуда-то из живота, скручивали и терзали душу. Во рту поселился неукротимый демон жажды. Спасения от него не было, разве что пойти и утопиться.
Он завопил на весь квартал так громко, что с деревьев взлетели галки.
– Тикусёмо!!! Я обыкновенный тикусёмо! Больше я никто!
Все кинулись его успокаивать:
– Да что ты! Мы все такие! Гады и сволочи! Пьем здесь!
– И я? – спросил он с тайной надеждой, что он лучше, что он не такой, как они, чьи перекошенные лица выглядели страшнее самых страшных звериных морд.
– И ты, – заверили его с похмелья и даже всплакнули.
– О, тикусёмо! – ужаснулся Язаки и в недоумении огляделся, не узнавая мест.
Оказывается, все еще голубело небо, а вокруг в траве валялись черепки битой посуды, тряпки, чашки и банки из-под закуски, ягодные кусты были помяты и ободраны. Похоже, кто-то ел ягоды вместе с листвой.
Горшечник Дзигоку сообразил:
– Сейчас, друг! Сейчас достану, – побежал куда-то, пошатываясь, и не сразу нашел калитку.
Вернулся, покрякивая, под весом двух кувшинов, полных сакэ. Язаки выпил, поглядел на опустевшие рощи и безлюдную долину реки Каная, и такая тоска охватила его, что он решил повеситься. Пошатываясь, нашел в саду дерево, оторвал от подола кимоно полоску ткани, сделал петлю и сунул голову. Он никогда не думал, что совесть может так сильно мучить человека. Вздохнул он напоследок, пустил слезу о своей молодой загубленной жизни и поджал ноги.
Его вынули его из петли, влили в горло сакэ и сказали:
– Раз ты самурай, то вешаться не имеешь права!
– Да кто вы такие?! – не узнал он никого. – Почему вы мне жить мешаете?!
– Мы твои друзья…
– Синдзимаэ! – ругался он и решил утопиться.
Побежал к реке и бросился с обрыва. Однако только отбил себе живот.
Выпили снова для храбрости, и Язаки, отойдя в сторонку, приставил к горлу нож и пал на него, но стальное лезвие только погнулось, не причинив Язаки никакого вреда.
– О-о-о!.. – полуденную тишину разорвал вопль отчаяния.
Только тогда его пьяные приятели поняли всю глубину его трагедии:
– Не берет тебя смерть. Заговоренный ты.
– Это потому что я пророк, – чуть-чуть протрезвев, объяснил им Язаки. – Пророк, а, значит, бессмертный.
Допили они один кувшин и задумались. Ваноути вошел в его положение:
– Может, тебе яду какого-нибудь отведать?..
На деда возмущено зашикали:
– Человек три раза пытался, а ты здесь со своими ядами. Где мы яд-то возьмем?
– Так, х-х-х… Человек же мучается! Пусть каких-нибудь синих грибов наглотается. Я видел на огороде.
Пошли искать грибы. Но то ли Ваноути спьяну привиделись, то ли кто-то их уже съел, но грибов они не нашли.
Один Киби Макиби, демон дыр и колодцев, никуда не пошел, а сказал Язаки:
– Я тебе помогу! Только ты больше не вешайся, не топить и не бросайся на кинжал. А грибочки у меня не синие, а черные, растут в траве за огородом.
На что Язаки, размазывая пьяные слезы, ответил:
– Ты один мой верный друг, а они не друзья.
– Кто?! – спросили все хором, хотя были так пьяны, что ничего не соображали.
– Не знаю! Я вас не знаю! – вопил Язаки. – Где мои настоящие друзья? Где мой главный друг – Натабура? Где учитель Акинобу? И где этот несносный Баттусай, который презирает меня? Где они все???
– Да вон они! – товарищи стали показывать на Запретный остров и едва не попадали с обрыва. – Сплавай! Все знают, что они там сидят!
Язаки предался долгому сопению, а потом тихо сказал:
– Они меня запрезирают…
– Не запрезирают, если ты к ним с оружием арабуру придешь, – объяснил Киби Макиби.
– Как это?
– А вот так! И мы с тобой. Пора воевать! Хвати пить и бездельничать!
– Да, хватит… – вяло согласились все и тяжко вздохнули.
– Где же я оружие возьму?! – горько вскричал Язаки и потянулся к чашке с сакэ, однако с надеждой глядя на Киби Макиби.
– Недаром я демон дыр и колодцев, – похвастался Киби Макиби. – Выручу друга.
– Выручай, – Язаки успокоился и даже привычно шмыгнул носом.
– Знаю я одно место, где оружия арабуру просто так валяется.
– Просто так? – не поверил Язаки.
– Врешь! – не поверили и остальные и даже перестали пить сакэ.
– Как песок под ногами, – заверил Киби Макиби.
– Как это? – Язаки вспомнил о мшаго.
– Где?!
– Знаю, и все! Пойдем! – и полез в своей погреб.
Оказывается, никто не мог и предположить, что прямо из погреба горшечника Дзигоку можно попасть в лабиринт Драконов.
– Стойте! – крикнул Майяпан. – Стойте! Мы еще не все выпили!
– А мы вернемся и допьем, – заверили его.
– Армагеддон! – выругался Майяпан, прихватил кувшин сакэ и полез в погреб вслед за товарищами.
Долго они бродили в темноте. Хорошо хоть, что левая рука у Язаки светилась, как головешка на погосте. Выручила она крепко. Да еще кувшин сакэ – пару раз в темноте они натыкались на него, уже пустой, и с трудом соображали, что здесь-то они уже проходили.
Уселись они однажды вокруг кувшина в страшной усталости и решили больше никуда не ходить. Язаки спросил:
– Должно быть, ты, Киби Макиби, специально нас сюда заманил в отместку, что мы научили тебя пить и закусывать по-людски.
– Нет! – пал на колени Киби Макиби. – Наоборот, вы мне глаза открыли! Ведь я до этого кто был?!
– Кто?! – спросили в надежде, что он теперь проболтается о каком-нибудь своем грехе.
– Демон, сам не знаю какой. А вы!
– А что мы? – спросили собутыльники с намерением броситься на него всем скопом.
– Теперь благодаря вам я стал почти человеком.
– Как это? – остановились они в удивлении.
– Света дневного отныне я не боюсь… – пожаловался Киби Макиби. – Стало быть, превратился обратно в человека. Думаю, как человек.
– Если ты думаешь, как человек, то нам отсюда точно не выбраться, – тяжело вздохнул Ваноути. – Зря ты это затеял.
– А вот и не зря! – вскричал Киби Макиби и в отчаянии ударил кулаком в стену лабиринта.
Посыпались камни, и образовалась дыра. Киби Макиби сунул в эту дыру голову, с кокой что-то разглядывал внутри, а потом обернулся и сообщил торжествующе:
– Вот и пришли, куда надо!
Когда они все в лихорадочном нетерпении расширили отверстие, то увидели в неясном свете далеких факелов огромный зал с помостами, на которых лежали мшаго и ежики. А когда проникли внутрь и осмотрелись, то поняли, что попали в главный арсенал арабуру и что здесь хранятся и яри, и нагинаты, и катана. Кроме этого арабуру складировали пращи, камни для них, сосуды с зажигательной смесью, луки всех известных конструкций, колчаны, полные стрел, палицы, боевые ножи, топоры, разнообразные доспехи, кольчуги, сапоги, копья, дротики, копьеметалки и еще множество диковинных вещей, которые они рассмотреть просто не успели. Скрипнули двери, потянуло сквозняком, и в отдалении меж колонн замаячили факелы.
Язаки, горшечник Дзигоку, старший черт Майяпан и дед Ваноути забились в самый дальний и темный угол. К счастью, вошедшие не дошли до зала, где была дыра в стене, а стали забирать то оружие, которое было ближе к выходу. Они складывали его в мешки и уносили. Когда в подвале остался один учетчик, Язаки шепотом скомандовал:
– Уходим!
Они едва успели набрать по охапке мшаго и поспешно бежали, так как в арсенал снова наведались арабуру.
***
Натабура все еще горевал об Язаки. Он часто вспоминал, как они самым чудесным образом спаслись из волшебной страны Чу, как они штурмовали Нефритовый дворец регента, и уже давно не чаял увидеть друга, как вдруг он явился сам – заросший щетиной по уши, нечесаный, неухоженный и злой, как вепрь. Воняло от него, конечно, соответствующе.
– Друг! – Язаки бросился на шею.
Натабура не успел и рта открыть, как Язаки оттащила охрана:
– Как ты смеешь бросаться на императора?! М-м-м!
– Какого императора? – очень и очень удивился Язаки и, вытаращив глаза, посмотрел на Натабуру, одетого в обыкновенное кимоно, но с тонкой золоченой кольчугой под ней.
– Великого и Солнцеподобного! – поучали его, держа за руки и за ноги и раскачивая, чтобы бросить в воду. – Поплывешь дальше!
Натабура опешил. Он сидел на берегу и ловил рыбку. Натабура еще не привык к своему нынешнему положению и не знал, как правильно себя вести, чтобы не уронить достоинства. Увы, теперь он должен был соблюдать этикет, и тут на него такая напасть. Конечно, он опешил. Его опередил Афра, который воспользовался беспомощностью Язаки и облизал ему лицо.
– М-м-м… – мычал Язаки, не в силах отвертеться.
– Стойте! – крикнул Натабура в последний момент, когда Язаки должен был улететь в воду. – Стойте! Отпустите его.
Он бросил удочку и обнял Язаки:
– Я уже боялся, что не увижу тебя!
– Я плохой друг, – покаялся Язаки со слезами на глазах.
– Нет, это я плохой друг, – вторил ему Натабура, – даже не искал тебя.
– Если бы ты нашел меня, ты бы уже не захотел быть моим другом, – с тяжелым вздохом покаялся Язаки.
Охрана из пяти самураев, переминаясь с ноги на ногу, не знала, что ей делать. Река текла величественно и неизменно.
– А это кто? – спросил Натабура.
– Ваноути ты знаешь.
– Знаю. Привет, Ваноути!
Прибежал Митиёри и бросился на шею деду.
– Это старший черт кецалей Майяпан.
– Майяпан! – воскликнул Натабура. – Мёо – светлым царем Буцу ты приходил ко мне во сне.
– Точно! – воскликнул Майяпан и сразу вспомнил, что дорога к Ушмалю ему заказана из-за доноса рыжего харчевника. – Я хотел тебя спасти от тюрьмы Тайка.
– А это Киби Макиби.
– Демон дыр и колодцев… – учтиво представился Киби Макиби.
– Бывший, – уточнил Язаки.
– Да, бывший, – все так же учтиво согласился Киби Макиби.
Его мучила жажда. Он уже сожалел, что пошел с людьми, и совершенно забыл, что навеки стал человеком.
Такие же сомнения мучили и Майяпана. Он и сам не знал, почему пришел к мятежникам. Доносов он не боялся и рассуждал так: все пошли, и я пошел, а еще мне нравятся их напитки. Подумал он, подумал и решил остаться.
Акинобу тотчас послал людей во вражеский арсенал. Они принесли мечей, пик и амуницию столько, сколько могли, но не разобрались в самом главном: у арабуру появилось новое оружие – мушкеты и пушки, на которые просто никто не обратил внимания.
***
Накануне два иканобори, совершающие патрульный облет долин Хитамити, Икама и Убаи, обнаружили множество дымов, поднимающихся из таких узких ущелий, в которые никогда не попадал дневной свет и в которых постоянно стояли сумерки.
Стало ясно, что мятежники исподволь подбираются к крепости Фудоки. Разведчики, летавшие на иканобори, рассказали также, что их обстреляли гораздо ближе – с вершины лысой горы Цукуба. При этом у одного иканобори оказалось поврежденным крыло. Если первую часть сообщения еще можно было проигнорировать, то вторая часть означала, что мятежники приблизились к крепости на расстояние шести полетов стрелы. А это уже было серьезно. В любой момент они могли отрезать дорогу на столицу, поэтому генерал Чигон приказал усилить форты на подступах: форт Оа и форт Чуе. Они прикрывали выход из ущелья и располагались на противоположных склонах гор – один выше, другой ниже.
По утру, когда в форте Оа сменяли караул, с удивлением заметили, что в нижнем форте Чуе не заметно никакого движения. Послали туда корзинщиков, и оказалось, что ночью весь гарнизон форта Чуе вырезали.
Пять пятипалых иканобори облетели все окрестности, а когда уже возвращались, в урочище Мива на них напали два трехпалых иканобори. Эти иканобори были мельче и быстрее. Они знали маршрут иканобори арабуру и атаковали их, когда те уже миновали перевал Мива. Сожгли последнего иканобори вместе с разведчиком и сильно ранили еще одного иканобори. Пока иканобори арабуру поняли, что к чему, пока сделали круг, иканобори мятежников спланировали в лес и пропали меж вековых дубов и сосен. Район примыкал к таинственному лесу Руйдзю карин, поэтому арабуру преследовать иканобори мятежников побоялись, но донесение генерал Чигон на всякий случай отправил. Вечером император Дегановид уже обо всем знал. У него уже был готов план войны, осталось только уточнить детали. Появление у мятежников драконов для Дегановида оказалось полной неожиданностью. Где они их взяли? – удивился он.
– Где-где?! – сварливо воскликнул главный жрец Якатла. – Известно где!
– Что тебе известно? – удивился Дегановид, теряя нить рассуждения в разговоре с главнокомандующим Чичимеком.
– Перебежали. Почуяли нашу погибель!
– Ты болтай, но не забывайся! – оборвал его Дегановид. – Длинный язык иногда стоит шеи.
– А чего? Я ничего… – обиделся Якатла. – Сказал, что думаю!
– Может, это кецали? – предположил Чичимек.
– Не думаю, – возразил Дегановид. – Им-то какая польза от нашей гибели?
– Никакой… – подумав, согласился Чичимек. – Армию они нам все-таки привезли. И оружие подбросили.
Дегановид помрачнел. У него давно были все основания не доверять своим благодетелям, поэтому вместе со свои братом Чичимеком они придумали такое, о чем ни кецали, ни титлаки не имели ни малейшего представления – они купили порох, мушкеты и пушки.
Дегановид был просвещенным человеком и знал, что далеко на западе существует другой мир. Местные императоры называли его варварским. Кецали – Европой и Востоком. Корабли приплыли в тайне ото всех в деревню Кюсю. Титлаков, которые разгружали и везли оружие, Дегановид приказал убить.
Если бы арабуру не сожгли все библиотеки, если бы император Дегановида был дальновиднее, если бы у него была хорошая разведка, то он бы, конечно, давно бы узнал, что в Руйдзю карин издревле обитали трехпалые драконы, которые не подчинялись никакой власти. Каждый из императоров Нихон пытался приручить иканобори. И клан Сога, и Нака-но Оэ, разгромивший Сога и основатель Киото – Хэйан, и – Масакадо из дома Тайра, и знаменитый полководец Рокухара. Однако ни у кого ничего не получилось. Иканобори оставались дикими и необузданными.
Однако с появлением арабуру они решили выступить на стороне мятежников. В этом была заслуга Трех Старцев. Вначале они, а затем и новый император Натабура вели переговоры с местными трехпалыми иканобори. Никто не смог бы уговорили иканобори из Руйдзю карин, если бы еще летом иканобори арабуру, сами того не зная, не совершили ошибку. Облетая Могами – Край Мира, где обитали дикари, не признающие никакой власти, они сильно устали и уселись на дивную горную долину сразу за хребтом Оу. Их прельстила изумрудная трава и стадо диких яков, пасшееся на склоне. Трех яков они тут же съели и парочку прихватили с собой, не зная того, что стадо принадлежит тамошним иканобори.
Пришлые иканобори отличались от местных иканобори когтями. У местных были стальные когти, а у иканобори арабуру – медные. Зато пришлые иканобори имели на хвосте длинное, как катано, ядовитое жало. Местные же иканобори – всего лишь шишку в виде шипастой булавы. Да и огонь пришельцы изрыгали не меньше, чем на пятнадцать тан, а местные – всего на пять. Почти во всем превосходили пришельцы, кроме одного – в ловкости. Местные иканобори были легкими на крыло и юркими. Вот это-то качество и учитывал тюдзё[174] Сорай, который в районе хребта Оу командовал драконами. Натабура приказал ему тревожить арабуру на севере, дабы отвлекать их внимание от южных рубежей, где ковалось оружие.
Со всей страны тайными тропами в самые южные провинции Хокурикудо, Вакаса и Этидзэн давно уже стекались ремесленники, работающие с металлом, и не только для того, чтобы на берегу озера Бива ковать мечи и нагинаты, но и для создания нового оружия.
Главнокомандующим мятежников – тайсё – стал Го-Данго. Ему помогал его друг – Гёки, которому присвоили чин тайсёгун[175]. Гэндзабуро, как прежде, следил за питанием и здоровьем своего господина. Он постарел еще больше и казался тенью великана Го-Данго.
