Текст книги "Мир миров - российский зачин"

Автор книги: Михаил Гефтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Вы отдаете должное нравственным качествам ряда известных диссидентов, но, как видно, не очень высокого мнения Вы об их интеллектуальном потенциале, об их реализме и способности противостоять искусам – включиться в мировую политическую игру, рассчитывая потеснить свою силу посредством чужой и становясь в результате заложниками чужой. Этот пункт столь серьезен, что его нельзя обойти. Голое отрицание здесь мало что дало бы, как и пережевывание известных и неизвестных фактов. Больше таких фактов или меньше, они не могут не быть. Но – почему?

Я уже сказал выше, что отклоняю превращение истории (старой и самой свежей) в судилище. К тому же я не диссидент в привычном смысле, я, если угодно, аутсайдер или, по Вашей терминологии, еретик. Я не знаю ответов заранее и пробиваюсь к вопросам, всегда готовый сделать посильное, чтобы помочь в этом другим, более молодым, – тем, кто хотя и не обладает известными именами, но живет (сейчас) напряженной и весьма интересной духовной жизнью. Их, быть может, не так много, но и совсем немало (да и кто считал?). Их трудно разместить по клеточкам номенклатур, предлагаемых западному читателю (движение #1, #2 и т.д. и т.п.). В качестве профессионала-историка, надеюсь, Вы не очень доверяете подобным картинкам, хотя они в чем-то и верны, а в чем-то симптоматичны (как не появляться еретическим номенклатурам в номенклатурном социуме с господствующим – номенклатурным здравым смыслом?).

Еще раз: я не прокурор, но и не адвокат. Я знаю лично некоторых диссидентов и уважаю их. Я позволю себе произнести имя Ларисы Богораз, в которой вижу образец нравственности, демократической русской нравственности, интеллектуальной в такой же мере, как и реализуемой в поступке. Как историк и как современник я склонен видеть в А.Д.Сахарове не только идеалиста убежденного, бескорыстного, мужественного, – но и реалиста, каким бы странным это утверждение ни показалось кому-то, – человека, являющегося живым воплощением потребности, необходимости и даже возможности выбора (повторюсь: единственно возможной свободы в Мире предкатастроф...). Убежден: существование и деятельность такого человека, просто человека, столь же переломны для нас в 70-х, как на рубеже 50-60-х деятельность и слово А.Т.Твардовского.

И тем не менее я не отвергаю серьезности и уместности поставленного Вами вопроса. Я даже склонен его заострить. Ибо – если бы даже внешняя политика Запада, особенно же США, – разумная политика, к какой Вы призываете, и была бы способной облегчить и ускорить процесс либерализации у нас (если бы... если бы...), то никакая политика сама по себе – прямо ли, косвенно ли – не в силах восполнить и заместить собою то, чего нет в ней самой. Нет способности предложить действительную альтернативу: НЕЕДИНОЕ ЕДИНСТВО МИРА – РАЗВИТИЕ, ИМЕЮЩЕЕ ИСХОДНЫМ ПУНКТОМ (ЦЕЛЬЮ И САМОЦЕЛЬЮ) РАЗЛИЧИЯ; развитие различий – обновленных, пересозданных прежних, очищенных от шлаков великодержавия, расизма, своекорыстия, национальной узости, мании исключительности. И совсем новых различий, создаваемых диалогом культур, цивилизаций, миров, региональных и локальных всеобщностей, а не просто общностей...

Если этого нет в политике (пока?), то может ли она заменить собою нечто, от нее весьма далекое и по сравнению с ней столь непрестижное и хрупкое, как ересь сегодня гонимых? А без политики, вне политики удастся ли добиться превращения ереси в мудрость завтрашних реформаторов?

Если бы были на эти вопросы готовые ответы, то о чем бы спорить?.. И не отсюда ли диссидентство? И не потому ли столь неоднозначно оно? И не оттого ли склонно соблазняться доступным, клониться к известному, вроде бы опробованному за счет неизведанного?

Полагаю, что в этом смысле феномен диссидентства поистине всеобщий, универсальный. Не берусь судить на расстоянии о непосредственных причинах нынешнего брожения умов у вас – по проблемам разрядки (и всего, что около, вокруг нее...), но так ли конъюнктурны эти причины? Только ли сегодняшние они? Или то, что происходит сейчас, – лишь внешнее выявление тектонических сил, пришедших в движение вчера и даже позавчера?.. В моих глазах это испытание постуотергейтской Америки (не администрации, а именно – Америки), испытание ее на способность понять Мир и принять его – со всеми его коллизиями – в себя. Ибо: человечество – пустой звук, если все народы не станут им, человечеством, внутри себя.

Станут ли? Смогут ли стать?

Простите, что мое письмо вылилось во что-то, похожее на исповедание веры. Но не так легко и просто для нас самое простое – сесть рядом, как сидели Вы у меня в гостях, и за чашкой чая излить душу... Нет, дорогой друг, мы все заложники Мира предкатастроф и не станем свободными врозь. И если не сможем сообща преодолеть запрет на вопросы, на вопрошание (на любой такой запрет, идущий извне или изнутри каждого из нас), то в лучшем случае будем продолжать балансировать на краю бездны, незаметно соскальзывая вниз. Не думаете ли Вы, что праву на вопросы ныне противостоит (как мнимая перспектива, как квазивыбор!) даже не тот или иной возраст, даже не та или иная попятность – неосталинистская ли, неомаккартистская ли, – а импровизация, ведущая в никуда, а потому гибельная – для всех? Может быть, не голый остров, но лучше ли?..

Вопрос вопросов – как избежать этой морально неоднозначной ситуации, которую мы не в силах будем разрешить? (Я снова цитирую Вас, но на сей раз объединяю словом мы и вас, и нас, всех.)

Я начал писать Вам это письмо 21 июня, а кончаю 22-го. Памятные дни. В 1941-м Вам было, если не ошибаюсь, три года. А я, моя жена и мой друг, погибший на войне, готовились к последнему университетскому экзамену. Теперь мы сравнялись – не годами, разумеется, и даже не опытом, а ответственностью.

На днях перечитывал письма Томаса Манна. Посмотрите написанное им 15 мая 1941-го Вашей соотечественнице. Там есть прекрасные строки и верные мысли. Он пишет Агнесс Э.Мейер: Как приятно слышать Ваши уверения, что мы понятия не имеем о том, что произойдет! Повторяйте их как можно чаще; я пью их, как сладкое вино. Однако в Вашей фразе Полагайтесь на Америку в мрачные часы! есть какая-то логическая погрешность. Ведь мрачные часы – это как раз часы сомнения... И – в конце письма: Я не требую любви к отечеству. Но я требую порядочности и глубокого уважения к великим решениям человечества.

Разве не об этом идет сейчас речь?

1985 Из Слова о Раисе Борисовне Лерт (некролог). [Р.Б.Лерт – на

поколение старше Гефтера. Журналистка. В самиздатские годы

раскрылся ее публицистический дар. Основательница и один из

редакторов свободного московского самиздатского журнала Поиски.]

...Был ли я в 1976-м большим радикалом, чем Раиса Борисовна? В том,

что касается критики существующего, – пожалуй, нет. А относительно

защиты независимой мысли, показанной всякому обществу, если только

оно – общество, мы с Раисой Борисовной, конечно же, были солидарны

без всяких оговорок; с этого и началась наша близость. Различие же

проистекало не столько из несовпадения в возрасте, сколько из не

вполне одинакового способа думать. Парадоксально, но, не историк,

она была историчнее меня в том смысле, что больше доверяла истории,

этой великой искуснице начинать и переиначивать, раньше или позже

приходя к тому, что определяется (как убеждены были целые поколения

верующих атеистов) не сиюминутными обстоятельствами, а социальной

пластикой в ее долговременном измерении – с человеком труда в

фокусе сбывшегося и предстоящего. Я же к этому рубежу (а 76-й был

как раз моим рубежом) не то чтобы перемахнул через прогрессистский

канон и, отрекшись от материалистического понимания истории, пришел

на свой манер к той комбинации пессимизма и иронии, сторонники

которой полагают, что история если и учит, то лишь тому, что она

никогда, никого и ничему не научила... Нет, я не отряхнул прах от

своих ног и не посыпал голову пеплом. Но мой взгляд на связку

будущего с прошлым претерпел существенную перемену. Сомнение

коснулось не формы всесветного единства, а сути. Не достижимости

его, а отмеренности Временем самого движения к единственности

человечества. Я опускаю фазы в своих пересмотрах, в конечном счете

уложившихся в формулу: конец Истории, но не конец рода

человеческого...Раиса Борисовна с нескрываемой заинтересованностью

слушала мои рассуждения. Ее не смущала резкость вывода об

исчерпанном пределе, о крае пропасти, на котором не задержаться

иначе, как усилием людей и миров, превозмогающих – врозь и вместе

укорененные символы веры. Не социализм, не капитализм, не почва, не

заимствование... Но что же, что же? – она настаивала на уточнении,

показанном домашнему с е г о д н я. Исчерпан предел, а дальше?

Дальше, – отвечал я, – переоткрытие жизни через стучащуюся в двери

смерть. Дальше – другая жизнь, возвращающая человека в эволюцию,

если у него хватит сил на это великое вспять, на эту сверхновую

цивилизацию, – другая жизнь, заменяющая классическое что делать? на

ЧЕГО ДЕЛАТЬ НЕЛЬЗЯ, которое, однако, не к первозданному табу

возврат, а к иному запрету, возбуждающему мысль, вызывая эврики

зрелого действия. И быть может, как раз дома и суждено будет тем,

кто после нас (а вдруг – и нам?), сделать решающий шаг к той земле

необетованной, где не свое навсегда перестанет быть чужим, а с ним,

с чужим, с этим роковым спутником человека, уйдет и кровь как

аргумент и пьедестал властителей, оккупировавших развитие... Моей

собеседнице кода эта не могла не быть близкой и по интонации, и по

внутренней перекличке с юношескими грезами. Но полного согласия не

было – и не потому, что с ее стороны заявлялся отвод по существу.

Просто по всему складу своему Раиса Борисовна не могла долго

задерживаться на метафизической территории. Внимая, она как бы

прикидывала: что бы это значило для отдельной жизни и какие

обязательства проистекают отсюда для тех, кто с первых сознательных

лет привык, что вне таких обязательств, звучащих как обет и как

привычка, и жизнь – не жизнь, а прозябание, пустота? Нет, она не

помышляла о ренессансе максимализма 20-х. От этого она ушла напрочь

еще тогда, когда ее партийный статус не претерпел решительных

перемен. Добивалась же она ясности, которая удовлетворила бы ум и

сердце. Ясности в пределах замыслов и начинаний, посредством

которых человек стремился соединить развитие с равенством,

достоинство личности с благом массы, терпя поражения, но с каждым

таким поражением – избывая его новым действием, возобновлялся как

творец все той же истории. Так было. Отчего же не быть вновь? Она

искала его – творца, – и когда читала старых и новых авторов, и

когда вслушивалась в разные за и против, надеясь нащупать ответ не

непременно в виде стройной, законченной теории либо в образах

грядущего, самая привычность которых настораживала: не суррогаты

ли? Когда же оказывалось, что именно так или совсем близко к этому,

тогда к прежнему духовному разладу прибавлялись горечь свежих

узнаваний и крушение на сей раз еще более быстротечных надежд.

Вместе с тем у Раисы Борисовны был своего рода инстинкт

сопротивления навязчивой и самоуверенной новизне, легкости

опрокидываний, растаптываний всего, что составляло содержание жизни

целых поколений. Между этими полюсами умещалось тогда многое в

воззрениях и поступках. И далеко не всеми, кого разбудил и поощрил

к действию XX съезд, хрущевская оттепель, Новый мир Твардовского,

полюса эти ощущались как вызов, настаивающий на том, чтобы

самоопределиться в прошлом, воспринимаемом как целое. И воспитание,

и биографии соблазняли нас миновать рифы несовпадающих гибелей на

утлом суденышке, именуемом С одной стороны – с другой стороны. Был

отрезок пути в инакомыслие, когда Раиса Борисовна как будто нашла

свое место на таком спасительном плоту. Но не удержалась. Рискнула

двинуться вплавь. Софизмы блаженного уравновешивания смущали ее,

как мне представляется, больше всего своей скрытой до поры до

времени склонностью к политиканству, той нравственной ущербностью,

которая в критический момент способна подтолкнуть к уступке и

отступничеству, и не за счет одних лишь принципов и внятности в

убеждениях, но – что много хуже – к уступке за счет других людей.

Человеческие судьбы – аргумент из сильнейших, и если не всегда

неопровержимый, то, во всяком случае, обладающий особой

вразумляющей силой. Он подстрекает спрашивать, обращая вопрос к

себе и на себя, не уклоняясь от ответственности даже тогда, когда

ты очевидным образом лишен права на ответственность...

Из дневников начала 1980-х

...И, спотыкаясь, мертвый воздух ем, и разлетаются грачи в

горячке

А я за ними ахаю, крича в какой-то мерзлый деревянный

короб: Читателя! советчика! врача! На лестнице колючей

разговора б!Осип Мандельштам. Год 1937-й.

Далеко ли ушли? Или наваждению этому разрешено посещать лишь

поэтов? Занятие же историей все-таки ученая проза, защищающая от

избытков субъективности, от непрошеных вторжений злобы дня, от мук

заброшенности, отгороженности. ...История – точная наука. Поелику

способна исполь-зовать законы развития общества для практического

применения, притом такого именно, какое сулит лучшее будущее

человечества. Краткий курс. Без сомнения, рукою Сталина. Год

1938-й. Хвала, исполненная лицемерием. Или не хвала вовсе, а наказ,

предупреждение, угроза? Ежели точная (она, история), то могут ли

быть разночтения – и не по пустякам, и не на какой-то разрешенный

отрезок времени? Не в одну ль строку с этим – хранить вечно?

Запасник точности: неровен час, пригодится, извлечем, пустим в ход.

Либо самое ВЕЧНОСТЬ заманила его? Распорядитель вечности – какое

укрытие от совести надежней... Удел же другого – МЕРТВЫЙ ВОЗДУХ.

Пока дышит, он – поверенный тех, кто навсегда онемел. И тех также,

кто нем при жизни. Полюсы. Намертво сцепленные и исключающие друг

друга. Но именно – друг друга. Куда деться от этого единственного

на свете ВМЕСТЕ? А сегодня? Та сцепка вроде не к смерти уже, может,

и полюсы уступчивей? Нет, скорее что-то межеумочное царит, похожее

на сделку между разнесенными в стороны осьмушками правды. Так не в

один присест ведь... Не в один, не в один, но одним, начальным,

себя б до себя дотянуть. Обновив применение практическое, либо его,

прежде всего другого – под откос? Смыслом переболевши. Детским

вопросом: ныне – к чему та история, что пишется, какую учат?

Утешать или заново взбадривать? Человеческие гибели оправдывая

сохранением рода человеческого или в меру сил своих его оберегать

от все более банальных, но не менее зловещих притязаний на

единовластную вечность? На лестнице колючей разговора б!

1988 Из чернового замысла книги В поисках нового КУДА

И мимо трупов в русло Плывут живых ряды На нерест судеб

русских...В. Шаламов

Откуда есть пошла – сюжет летописца. Есть пошла земля русская, Русь. Рука сама тянется дописать (через тире, естественно) – Россия. Так выучены. Раз история, то все, что во времени ДО, в генезисе – ПРЕД. Ход сознания, диктующий и соответственное ему историческое поведение! Но и самообманы, за которыми следует расплата...

Повторы зачинов – череда обрывов. Наше же российское возвращение на круги своя режет глаз. В модных концепциях оттого все просчитано: в какие сроки консерваторам сменяться реформаторами, покою – новой Смутой. Забавно, однако, что и тут та же заданность. Русь-Россия: едина суть. Из удельных княжеств в державную Евразию, из средневековой тесноты во всемирность собственным ходом? Согласно закону истории, но какому?

Второй предрассудок вдогонку первому: провиденциальная Москва-собирательница. А чем взяла? Между завоеванной Казанью и погублением Новгорода – считанные годы. Русь, обернувшаяся Азией, отправляет на тот свет русскую страну. Историк (из лучших) не опускает страшных подробностей: вырезанные ремесла, кровавые волны Волхова, но ищет (как же иначе?) объективно-прогрессивный результат. По сей день Новгород с его берестяными грамотами – всего лишь красочный вариант. Но не альтернатива. (Треклятое если бы... А откинь его, останешься наедине с промыслом-директивой: только так!)

Пропуск в главном – форме вхождения в Мир. Век XVI-й круглит земную разноликость. Америка аборигенов – европейская диаспора. Но не на один манер: из католической экспансии растет латиноамериканский синкретизм, по протестантскому проекту обезлюженный Север строится в Штаты. Конкиста приносит смятение, а затем и упадок Испании, а англосаксы идут в гору. Где же Россия? И там, и тут – сходством и различием. Но больше всего сама с собою наедине. Без этих деталей поймешь ли, почему (и как) в одном, атлантическом случае – протокапитализм, в другом, евразийском, крепостничество. Диковинное рабство – и сроками, и свойствами.

С той поры, считай, нет уже русских в собственном русском Доме, а зачались россияне. Само собой, не в смешении кровей дело, хотя и этого не вычеркнешь. (Вспомнилась давно читанная рукопись А.А. Любищева: критика социал-дарвинизма, решительная, но без отбрасывания самой проблемы; соображение о следствиях чрезмерно далеких скрещиваний, что дает крупно выраженную полярность – средоточия гениев и злодеев, примерами же – Россия и Германия.) Так или не так, но вклад в кровь велик. И в пространстве вклад этот, и в нраве, и в способах жить и сожительствовать. Очень бы к месту непереводимое – ментальность. Два ее лика особенно – бунтующий раб и опричник. Рабство – не как социальный уклад, а как обобщающая динамика. Белые негры плюс имперское рабство, какое втягивает в себя всех – и то, что против, работает на его обновление.

Перестройка! И не только в смене титулов великого князя на царя. Самодержавие не зачислишь в разновидность абсолютизма, оно уникально. Орел – единственность источника власти, решка – перетасовка в опорах и исполнителях, и в верхах они, и в движении снизу вверх (Грозный – боярству: ...Может бо Бог и от камени сего воздвигнути чада Аврааму). Орел закоченелость основного политического института, решка – утилизации им добытого материальной Европой, встраивание буржуазности в крепостничество. Но все это потребно взять в переводе на человека – не единого, но усредняемого, выравниваемого социумом власти. И противящегося этому выравниванию – своею собственной задумкой единства!

Маргиналы в Маргиналии!! Широчайший разброс их: от самозванцев до специально-российского заявочного слоя – интеллигенции. Отчего эпохами, поколениями спотыкаемся на этом слове? Почему столь одинокое оно на белом свете и к другим (народам, коллизиям ума и духа) приходит лишь калькою с русского?

Не исключено – придумали сами себе на пагубу. Придумали Слово, что перешло в человека, сначала единичного, затем – в тираж. И уже загадкою самая множественность: от интеллигента – и н т е л л и г е н ц и я. Слой заявкою на целое. От духоводства к действию, где миллионы. И от миллионов снова к себе, но ведь не получается. Ушиб на ушибе, кровоподтек от сердца до головы или, верней, обратно. Ресурсом гонимых она и резервом гонителей.

Обманное слово? Но нет. Со смыслом, уходящим в века, когда оно еще и не выговаривалось: интеллигенция. А уже зачалось – схваткою пространства с временем. И там Мир, и тут Мир. Не глобус сразу, но планета. По имени (Федора Михайловича вспомним) – европейское человечество. Маргинальность от него производное. Ключевой пункт – симбиоз и стычка опережения и отсталости. Оно легко бы: опережение – Западу, отсталость – себе. Так и тут смешение, перевертыш, оборотничество. От Петра: действие (императоров) брюхатит речь, новорожденную усыновляют едкие вольтерьянцы XVIII века и отгранивают в вечность те, кто был на площади 14-го декабря и кто наследовал им вне каземата. Спор Пушкина с Чаадаевым, внезапный Гоголь (кому пришло бы на ум, кабы не школьная очевидность, что у Тараса Бульбы и у Шинели один и тот же автор)... Не в порядке ущемленного самодовольства: Россия – творец и страж ВСЕЛЕНСКОЙ ОТСТАЛОСТИ. Здесь корень нашего революционализма, его главный движущий мотив. В субъекте Истории страдания миллиардов. Не одной России заслуга, но без нее так ли бы пошло?

Вломиться б с этой стороны в нынешнюю распрю – правомерен ли Октябрь? 1913: спор человека с цифирью – экономический сдвиг в контексте растущей непереносимости данного. И Столыпин, и большевики перерастают первую из революций. Преимущество и роковой недуг Ленина: он планетарнее. Суть его протестантизма – радикальной ломкой наследственной России продвинуть европейски-мировое опережение, им возвратив России самотворящую отсталость. За нового человека (отсталостью бредящего, отсталость отторгающего) расплата людьми, несть им числа. Парадокс ли: совмещение в Сталине всех наших прошлых демиургов? (Не исключение – Столыпин, споткнувшийся на стойкости общины и аграрном перенаселении европейской России. Сталин покончил и с тем, и с другим, вместе с общиной упразднив и хозяев земли, а перенаселение сплавив на лихорадочные стройки и в ГУЛаг...).

Пограничье истории – застрявший перегон от суперэтноса к нации. И здесь потребность в уточнении слов. Что суть нация? Развитый этнос? Высшая фаза его? Нет, даже осложненный знак равенства не подходит. Долго тешились верой в без Россий, без Латвий. Вера сокрушилась. Доказано жизнью: ЭТНОС НЕУНИЧТОЖИМ. Но – ПРЕВОЗМОГАЕМ (и та же вера – не наущение дьявола).

От невозможности – к реалии: к этносу, который открывается Миру. С границами в речении и на земле, но без жесткого предела внутри человека. Там, прежде всего там, – переплав ЧУЖОГО в НЕ-СВОЕ. Нация – дитя Европы, рожденное тройней. Близнецы: нация, гражданское общество, государство. Три угла, лучи из которых, пересекаясь в центре, образуют фокус – личность. Личность как норму.

Либо образуют ее, либо лучи расходятся, либо в самих углах недочет. Томас Манн, год 1945: Считать немцев нацией – заблуждение, пусть даже и сами они, и другие придерживаются такого мнения. Называть их страстную приверженность к отечеству словом национализм – ошибочно. Ибо, полагал Манн, нация исторически совпадает с понятием свобода и, стало быть, зависит от полноты и качества последней.

Что подкупает в его тексте? Мужество самоотрицания, стремление докопаться до глубинных истоков проклятого Миром нацизма? Разумеется. Но это при сохранении достоинства. Великая страна может и не довершиться нацией. Способна – на горе другим и себе – застрять в суперэтносе. И тогда нет иного выхода, как пожертвовать всем тем в нем, что супер. Не наша проблема? Кто возьмется утверждать сие в 1980-х. Нынешняя Германия идет к нации, и сократившись, и объевропеясь. А мы? Наш путь к сокращению и более масштабен, и, видно, более тернист. Но он уже начат – извилистым, но, видно, неостановимым отказом от наваждения сверхдержавы.

Второй шаг вслед первому – войти внутрь себя Миром Всеобщей декларации, Хельсинок и Делийского пакта. Разобраться в себе. Заново найти себя. Найдя, начаться.

1989 От ядерного мира – к миру миров

Что это: еще одна заявка на будущее, которая уже в силу того, что она сродни утопии, не только не осуществима, но и небезопасна, – или, напротив, констатация современного положения вещей, притом отнюдь не вдохновляющая, если иметь в виду и бедствия, и опасности, коренящиеся в несовпадении уровней развития, в оскорбительном разрыве между богатством одних стран и народов и бедностью других, тех, кто составляет большинство жителей Земли?

Нет, МИР МИРОВ, каким он мне видится, – не первое, не второе, а нечто совсем иное, хотя и не постороннее по отношению к названному. И потому несколько слов в пояснение поставленного вопроса. Утопия (социальная) сейчас не в моде. В ней охотно отыскивают источник многих зол – и прежде всего там, где ее удалось так или иначе втеснить в действительность. Я не собираюсь оспаривать этого; я хочу лишь спросить вероятных оппонентов: полагают ли они, что роду человеческому удастся полностью и навсегда освободить себя от наваждений утопии, – и если да, то что получим мы в итоге, представленном человеком же? Не выбросим ли мы вместе с надеждою цель (понимая под последней то, что предстоит не просто осуществить, но сначала изобрести, переводя смутный образ желанного в проект, творящий из невозможности доселе неизвестные людям перспективы)?

Может, и впрямь пришел час расставания с утопией, как пришел в свое время такой час для мифа. Но подобно тому, как миф был и плодом воображения, и способом жить, так и утопия – не сама по себе, а в том смысловом и действенном ряду, где и революция, и новая тварь, и история, и, наконец, единственность всего единого: ЧЕЛОВЕЧЕСТВО. Конечно, не сразу выстроился этот ряд, но затем все сошлось – в событии, переросшем себя. Дальнейший отсчет – уже от Иисуса и Павла, от духовного переворота и невиданного до тех пор человеческого сообщества, от их союза, взявшего верх над этносом и над сектой, равно как и над Pax Romana (может быть, первым Миром, который не только называл себя так, но действительно был им – в средиземноморских и переднеазиатских пределах). Античному опережению и выравниванию этот союз противопоставил свое выравнивание, не знающее – в замысле – границ ни во времени, ни в пространстве. Границы пришли позже, и позже пришло новое опережение – европейским человечеством всех остальных. Нам ли забыть, что в метрике последнего – утопия, породившая революцию, и история, которая переводила универсальный проект на язык ограниченных, а оттого и осуществимых задач, и тем достигла величайшего из своих благ – обуздания убийства: первородного греха человека, спутника его возвышения над предчеловеческой жизнью. Обуздание, что и говорить, было относительным. Сегодня памятнее кровь и жертвы (собственно европейские и вынесенные в Мир), но потому и запомнились они, переходя от поколения к поколению, что встречали отпор, что результат уже не был загнан в жесткие пределы противостояния своего и чужого, что у этого результата, у и з б и р а т е л ь н о й г и б е л и, было свое развитие. Думалось – бесконечное, пусть с обрывами и возвратами, но неумолимо восходящее, все более сужающее территорию Убийства. Но нет – история же прочертила конечную грань.

Задержимся тут: ведь все это случилось уже при нас и с нами вошло в поговорку. Достаточно назвать Треблинку и Колыму, Гернику и Ковентри, белорусскую Хатынь и тревожащую душу поляков Катынь, побывать на Пискаревском кладбище и в хиросимском мемориале, вспомнить о миллионах безымянных жертв братоубийства, кочующего по Земле, чтобы померкла слава постижений мысли и добытого трудом. Но это все-таки не очевидно – в свете поразительного выживания Homo. Людей становится все больше, как и удобств, как и средств продления жизни, как и путей извлекать даже из руин стимул к совершенствованию, к убыстренному движению вперед. Сдается, что Япония уже в XXI веке, кто следующий? И тем не менее неочевидное не уходит. И даже не в том дело, что кровь по-прежнему льется, и не в том только, что человек уже не согласен приносить себя в жертву любому из идолов прогресса. За этим еще не реализованным, но набирающим силу отказом стоит, быть может, еще не замечаемый финал и с т о р и ч е с к о г о ч е л о в е к а. А стало быть, эпилог человечества. Отказываясь от единства, по отношению к которому различия способны быть лишь версиями или вариантами, мы обнаруживаем вместе с тем неготовность к совместности несовпадающих векторов развития.

И нынешняя оргия убийств – не рецидив, а примета новизны, родственная другому симптому, который можно было бы назвать исторической невменяемостью. Иной раз приходит в голову, что людьми овладела амнезия, притом в парадоксальной форме – они не то, чтобы забывают все подряд, но умудряются многое переставить местами, путая прошлое, опрокидывая временную очередность и одновременность, где эпохи уже не в затылок друг другу, а рядом, и живые добровольно отдаются в управление мертвым. Не исключено, что я чрезмерно обобщаю наш отечественный синдром, наблюдая который некий условный инопланетянин вряд ли смог бы уразуметь: что было раньше крещение Руси или Октябрьская революция, и кто был раньше – Сталин или Иоанн IV, Горбачев или Александр II? Но подозреваю, что синдром этот ныне планетарен, и в основе его – переворачивание, совершаемое самим человеческим бытием, отменяющим диахронию и утверждающим в качестве нормы с и н х р о н и ю. А тем самым предвещающий ВОЗВРАТ ИЗ ИСТОРИИ В ЭВОЛЮЦИЮ.

Оттого нам вряд ли удастся так просто разделаться с утопией, изъяв ее из ее гнезда и покончив с ней – одинокой. Придется идти до конца, освобождаясь и от ее напарников.

Подойдем теперь к тому же вопросу, но с другой стороны. Ойкумена сегодня тесный Мир. И не только там, где плотность населения тревожно превышает среднюю мировую. Эта теснота – повсюдная. Она – от связности существований и судеб, подготовленной столетиями, и тем не менее пришедшей внезапно. Рубеж – 1945-й (а за ним 56-й, 60-й, 68-й); критическая же фаза – 80-е. Это путь от падения самых свирепых тоталитарных режимов, от краха колониальных империй – к всеобщему суверенитету, который, как видим, не способен (пока?) реализовать себя в формах, в равной мере обеспечивающих и самобытность культур, и полноценность в планетарном состязании умов, внутреннюю независимость (человека, народа) и идентификацию – каждого в Мире. Именно: идентификацию, а не отождествление и даже не конвергенцию, смывающую следы несовпадающих родословных. Вот он – нынешний капкан, из которого выдраться ли, не оставив кусок собственной плоти? Вот отчего всем тесно – от семьи до континента. Вот почему на пороге альтернативного будущего ближе и проще взаимное отторжение и коллективное самоубийство. Не исключаю, что сказанное может показаться несколько старомодным, поелику мы, в СССР, ощутили эту беду лишь тогда, когда она начала стучаться в нашу дверь. Впрочем, стучалась и вчера, но мы были глухи и дождались того, что она уже не постукивает, а ломится внутрь. Чему удивляться? Мы стали, если не вовсе открытыми, то, думаю, уже навсегда незакрытыми, и Мир пришел к нам со своими главными коллизиями. За достигнутое надо платить. Одно дело сопереживать героям Антониони и Габриэля Гарсиа Маркеса, другое – в лихорадке искать, как решить карабахскую проблему, не затронув никого, как вернуть к родным очагам крымских татар и турок-месхетинцев, как потушить пожар в Абхазии и на казахской земле, как согласовать волю Прибалтики к независимости с въевшимся до самоочевидности навыком переадресовывать Москве ключевые проблемы жизнеустройства?

Нам стало тесно в собственном доме. Мы стали помехой друг другу. И пока мы только в начале поисков: как научиться нам жить врозь, чтобы прийти – через это – к НОВОМУ ВМЕСТЕ. И наоборот, и одновременно – от нового ВМЕСТЕ к неумолимому ВРОЗЬ, и лишь тогда без крови, без саперной лопатки.