Текст книги "Во тьме окаянной"

Автор книги: Михаил Строганов

Глава 13
Сеча

На Феодора Тирона охотники собрались до рассвета. Выстроив стрелков во дворе, Григорий Аникиевич лично проводил осмотр каждого: остро ли наточен нож, ладно ли подогнано снаряжение, достаточно ли у каждого припасено пороха и пуль.

– Давай, братец, попрыгай… Слышь, брякает! Затяни ремень, чтоб стало тише могилы!

Подойдя к собравшемуся на волчий лов Васильке, Строганов всплеснул руками:

– Мать честная, кошка лесная, тебя-то сюда каким лядом занесло?

– Казак со мной в пару станет, – спокойно пояснил Карий. – Затем и пришел…

Строганов удивленно покачал головой:

– Будь по-твоему. Только малый не в себе, как бы делу худо не вышло…

Опираясь на обмотанный тряпицами костыль, на проводы вышел Савва. Тяжело подойдя к Даниле, шепнул:

– Спасибо тебе… за Васильку… жаль, не могу с вами…

– За что благодаришь? Не гулять пошли, жизни разменивать со зверем лютым. – Карий посмотрел на послушника. – Мужики того не ведают, что половина домой не вернется. Помолись за них…

Савва перекрестился.

– Григорий Аникиевич? Тоже с вами на лов идет?

– С нами… Говорил ему, чтобы остался. Да только слышать хочет, о чем сам думает. Поберегу, как сумею…

Осмотрев стрелков, Строганов довольно хлопнул в ладоши:

– Сейчас поедем на санях, затем за версту до капища встанем на лыжи и обложим стаю. Пахомка разведал, волки нас заждались, до одури замолившись истукану. Как выйдем на огневой рубеж, то стрелять парою станем, по очереди: один палит, другой прицел держит. Все ясно? И смотрите, чтобы не вышло, как у девушки Гагулы.

– А что вышло? – вытаращил глаза Василько.

– Не знаешь? – Строганов подошел к казаку и заглянул в его мутные, безумные глаза. – Девушка Гагула села прясть, да и заснула!

Среди стрелков послышался легкий смех.

– Вот беда, – вздохнул Василько. – И не подсобишь ничем ее горю…

Григорий Аникиевич отошел от казака и махнул рукой ожидавшим возницам:

– Ну, братцы, мы не с горем, а с Богом!

Стрелки быстро расселись по саням, укутавшись в разложенные на них тулупы, с удовольствием сжимая выданные с оружейни новенькие пищали с сошками.

Тяжелые городские врата пронзительно заскрипели и, осыпая проезжавших серебряной пылью, отворили взгляду раскинувшийся снежный саван, казавшийся в сумерках бесконечным…

Когда Орел-городок пропал в предрассветной тьме, Пахомий потянул Карего за рукав:

– Дядька Данила, дядька Данила, слышь, чего скажу.

Карий наклонился и внимательно посмотрел в воспаленные, заплаканные глаза мальчика.

– Дядька Данила, мне сегодня тятенька снился… Идет он по заснеженному лесу и милостыню у деревьев выпрашивает. У самого босые ноженьки-то отморожены, опухли и почернели пуще коры… – Пахомка смахнул рукавом набежавшие слезы. – Вопрошаю: «Почто, тятенька, ты подаяние у деревьев спрашиваешь, они же бессловесны и неразумны?» А он отвечает: «Нет, Пахомушка, Господь наш на дереве смерть принял, оттого они теперь ближе всего стоят ко Спасителю…»

– Никак леса спужался? – шепнул Карий, желая приободрить мальчика.

– Страсть как боюсь, дядька Данила. И пуще волков страшуся греха. Гадаю, не напрасно ли волчье капище затеял? – В глазах Пахомия отразился суеверный страх. – Только батюшка учил, что нельзя запросто волков бить, надобно прежде загнать их души в истукана, иначе разбегутся они по белу свету, в людей войдут, и станет человек хуже зверя…

Карий скинул рукавицу и потрепал парнишку по густым волосам:

– Не бойся, сынок, зла… Сила и воля любую нечисть одолеют… Об одном попрошу: что бы ни случилось, держись меня. Понял?

Пахомка с благодарностью поглядел Даниле в глаза:

– Понял…

* * *

Негромкий хруст снега, морозная дымка, припорошенные отяжелевшие ели… Отряд продвигался медленно, на ощупь, дабы не потревожить сонное царство Пармы…

– Спешимся за той пролысиной. – Строганов кивнул застрельщику Илейке, указывая взглядом на редко поросший чахлыми деревцами крутой перекат. – Зарядим пищали, встанем на лыжи и пойдем супротив ветра серячков пулями крестить.

Илейка в ответ что-то пошамкал губами, вот только что, Строганов не расслышал.

– Вот и дивно, – прошептал Григорий Аникиевич и спешно перекрестился: «Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твое, победы на сопротивныя даруя, сохраняя Крестом Твоим жительство…»

Сани гуськом съехали с переката, неуклюже сгрудившись в большой снежной выбоине.

– И откудова ей здесь объявиться… – Строганов сполз с розвальней, потирая ушибленный лоб. – Камень на камне, ухаб на ухабе!

– Волки! Братцы, волки! – закричал кто-то во весь голос, потом завопил от резкой, пронзительной, мертвящей боли.

– Пали, ядрена палка! Дай залпу!

Но выстрелов не было, потому как стрелки не успели еще зарядить оружия. Словно в полусне Григорий Аникиевич наблюдал, как в предрассветном сумраке носятся серые тени, неуклюже машут топорами растерявшиеся стрелки и дико хрипят сгрудившиеся кони…

Наконец вспыхнули факелы, громыхнули пищали… Возле саней лежали растерзанный Игнашка Пыхов и мертвый, с распоротым брюхом, волк.

– Что же творится? – Строганов метнулся к Пахомке, хватая паренька за грудки. – Они же на нас засаду затеяли!

– Оставь мальчишку! – Карий подошел к Строганову и, схватив за руку, потащил к обочине. – Смотри.

В снегу валялись обломки деревянной лопаты, какой дворники расчищают снег.

– Измена! – вспыхнул Строганов. – Да я…

Подбежавший стрелок, спутавшись в темноте, толкнул Данилу в плечо:

– Аникиевич, глянь… Вороненку пах порвали… кровища хлещет…

Смертельно раненный конь еле держался на ногах и, уткнувшись мордой в расстегнутый полушубок Илейки, жалобно всхлипывал. Обняв Вороненка за шею, застрельщик гладил его дрожащими пальцами.

– Что же теперь делать? – Строганов утерся снегом. – Назад поворотить? Предателей повылавливать?

– Вернешься теперь, следом придут и вогулы. – Карий подал Григорию Аникиевичу пищаль. – Слабых не боятся, на них охотятся и убивают.

– Будя лясы точить, – злобно буркнул Василько. – Айда к идолу, на сечу… Пора и нам их кровью умыться!

Строганов с удивлением посмотрел на казака, но от прежнего безумия в лице Васильки не осталось и следа.

– Пахомка, подь сюда! – Василько подозвал дрожащего мальчика и сунул ему в руки горящий факел. – Ей, твори волчий заговор! Да так, чтобы от капища ни единая душа волколака уйти не смогла!

Мальчик взял факел и, рисуя в темном воздухе пламенные знаки, стал нараспев читать:

«Земной пророк, лесной Царек, идол волков, обви и покажи рабу Божию Пахомию своих волков. Замкну и заключу лютаго зверя, окружу же остров три раза и вдоль, и поперек, не уйдет ни волколак, ни волк. Утверди и укрепи, земной пророк, лесной Царек, идол волков, замки и заключи ключи. От девяти волков завязаны девять ногтев в девяносто девять узлов…»

– Будя… – Василько выхватил у паренька факел и сунул в сугроб. Пламя зашипело, брызнуло в стороны застывшими каплями смолы, затихая в обугленной снежной черни. – Тепереча во мраке, как волки пойдем, ибо стал человек лютее и кровожаднее зверя…

Григорий Аникиевич переглянулся с Данилой, но не сказал ничего…

Они отпустили возничих, зарядили пищали и двинулись в дурманящую неизвестность сумеречного леса… Шли молча, злые, униженные хитрым и умным врагом.

«Человека и коня положили взамен одного волка… Неравный счет! – Строганов закусил ус и почувствовал на губах терпкий, солоноватый вкус. – Никак снегом кровавым умылся? Что же это за земля, Господи?!»

В ответ его мыслям послышался одинокий протяжный вой, после которого наступила внезапная тишина… И лишь в бледнеющем холодном небе, раскачивая высеребренными ветвями, неприветливо гудела Парма…

Выйдя на огневой рубеж, стрелки разделились парами и, разойдясь друг от друга шагов на двадцать, принялись окружать волчье капище, выстраиваясь в круто выгнутую цепь.

На перекрестье звериных троп, возле врытого в землю высокого ошкуренного бревна-истукана, верх которого венчала лосиная голова со свисающими лоскутами шкуры, задрав морды вверх, сидело четверо волков-переярков.

Василько, посмотрев на малое волчье число, довольно хмыкнул и воткнул сошку в снег.

– Василько, – шепнул Карий, – не спеши палить, неладно здесь…

Казак согласно кивнул.

Среди лесной темени вспыхнуло красное пятно, то, подпалив на бересте порох, подал Строганов условленный сигнал к атаке. Раздались выстрелы, одни громкие, подобно грозовым раскатам, другие глуше, словно треснувший под ногами лед. От тяжелых свинцовых пуль волки обрушивались в снег, скуля, обречено ползли к своему идолу…

– Ребятушки! Не зевай, бегом к идолищу обухами глушить недострелов!

– А мы чего ждем? – Василько посмотрел на Данилу. – Не уж то хуже этих сычей будем?

– Глянь на те деревья. – Карий выхватил ятаган и показал на кряжистые стволы. – Там сила их кроется.

Василько прищурился, затем протер руками глаза, вглядываясь в ускользающую лесную мглу… За старыми могучими деревами, поднявшись на задние лапы, в ожидании схватки притаилась волчья стая…

Добежав до идола, стрелки крушили переяркам головы, поспешно раскладывая зверей напротив друг друга.

– Заряжай, заряжай по новой! – Василько закричал со всей мочи, но было поздно: спины стоящих стрелков уже накрывала серая волна.

Казак выстрелил, сбивая волка с плеч Строганова, схватил вторую припасенную пищаль. Выстрелил вновь и, выхватывая на бегу саблю, с диким воплем бросился в схватку…

Волки дрались умело, с отчаянной предсмертной яростью. Действуя сообща, они разом набрасывались на жертву, молниеносно нанося глубокие раны, затем оставляли, чтобы напасть на другого.

Не успевшие опомниться стрелки сбивались в кучу, грудились, неуклюже отбиваясь топорами, то и дело попадая друг по другу.

– Спинами! Жмись, спинами! – кричал Строганов, беспорядочно молотя пищальным прикладом в снег.

Разгадав маневр противника, волки стали отсекать стрелков друг от друга, оттесняя их от капища в лесную чащу.

– Не сдавай! К идолу жмись! – вопил казак, бешено орудуя саблей.

Короткий, отточенный удар в темноту, рассчитанный на никогда не подводившее чутье; судорога, проходящая сквозь кривое лезвие ятагана, отзывается в сердце горячей волной. Затем удар левой рукой острым и узким, как шип, ножом. Предсмертный всплеск ярости, и в темноте медленно гаснут два желтых, пропитанных ненавистью огонька…

В жуткой предрассветной смури, разгоняемой огнями редких факелов, Карий искал Пахомку. Сожалел, кляня себя за то, что не отправил мальчика вместе с возничими, позволил встать с кем-то в пару, пропасть из вида…

Над заснеженным черным лесом медленно вставало ледяное солнце. Слабые лучи, с трудом просачиваясь сквозь пелену заиндевелых еловых лап, ложились на снег неверною розовой пеной, освещая небольшую полянку, заваленную волчьими и человеческими останками… Возле высокого бревна с торчащей на вершине лосиной головой жалась горстка людей, а перед ними, понурив головы, стояло три раненых волка.

– Наша взяла! – радостно закричал перемазанный кровью Строганов и, рванувшись вперед, одним ударом приклада раздробил голову матерого хищника. Метнувшегося на него зверя, огромного и еще сохранившего силы, остановил двойной выстрел.

Карий опустил пистолет:

– Прав был твой брат Семен: одна бьет в голову, другая – в сердце…

– Братцы! – истошно завыл Василько. – Дозвольте мне ентого кончить! Ведь он Аринку мою загрыз!

Казак уверенно пошел на зверя, ловко крутя перед собой саблей. Мгновение – удар, который неминуемо развалил бы зверя пополам, но волк ловко вынырнул из-под клинка и сбил казака с ног.

– Братцы, выручай, давит! – что есть мочи завопил Василько, вцепившись пальцами в волчью глотку.

Строганов было подался вперед, поднимая для удара пищаль, но Карий остановил и молча бросил казаку нож. Острие впилось в ногу, Василько вскрикнул, перехватил руку и вогнал стальное жало по самую рукоятку…

Волк еще продолжал давить казака, хрипя и захлебываясь кровавой пеной, клацал зубами, пока не ослаб, забившись в тяжелых судорогах…

– Кончено… – Строганов тяжело осел в снег и, оглядев уцелевших, перекрестился. – Десятерых наших положили… Давай, ребятушки, посчитай, сколь их самих было…

Карий отыскал Пахомку на убитых первым залпом переярках. У мальчика был перекушен затылок. Смерть настигла мгновенно, поэтому он вряд ли успел понять, что произошло: сердце переполнял восторг победы, гордость перед отцовой памятью. Наверняка думал о матери, о том, что после дела жить станут в достатке, и горюшко их осталось позади. Тут и пришла смерть, словно свалившийся за шиворот ком снега…

Мужики скидали волков к идолу, а своих положили поодаль, под наспех срубленным шалашом.

– Двадцать четыре! – Строганов радостно хлопнул Карего по плечу. – Никогда такой стаящи не видывал! Всех посекли подчистую!

– Эй, ты что удумал?! – Данила повернул голову к застрельщику, приноравливающемуся снимать волчьи шкуры.

– Не видишь, волков деру! – недовольно буркнул Илейка. – Вона каков мех! Зазря прикажешь пропадать?

– Пошел вон…

Илейка встретился со взглядом Карего и, чертыхаясь, отполз в сторону:

– Исшо один… волколак недобитый…

Капище заложили сучьями и хвоей почти до самого верха, так, что над образовавшейся горой лосиная голова словно парила в лесной утренней просини.

– Запалим, ребятушки? – Строганов оглядел отряд. – Молитву вначале, молитву сотворим!

Он встал на колени и принялся нараспев читать густым басом:

– Исполнение всех благих Ты еси, Христе мой, исполни радости и веселия душу мою и спаси мя, яко един многомилостив.

Затем взял поданный факел и, троекратно обмахнув капище, запалил.

Огонь осторожно лизнул сложенные ветки, пробежал по хвое, радостно понесся по бересте и объял все капище разом.

Василько с ужасом смотрел на огромный костер, в пламени которого вместе со свистящей хвоей жадно шипела горящая плоть. Он подошел к Строганову и тихонько шепнул ему на ухо:

– Видишь, Аникиевич, как нам аукнулась Масленица…

Глава 14
Тризна

 
Как доселе через темной лес
Никто у нас не прохаживал.
Не пропархивал млад ясен сокол,
Не пролетывал и сизой орел.
А как нынче нам через темный лес
Пролегла широка дороженька.
На восходе святом красна солнышка,
На закате чистом светла месяца,
Смертью встречен был добрый молодец,
Погублен с честною дружиною.
Им постель теперь ледяна метель,
Да хоромами ночка темная,
Тьма безгласная, снегом шитая…
 

Убиенных развозили по домам на тех же санях, что затемно везли их, полных надежд, на волчий лов. Сложенные в розвальни друг на дружку, накрытые мертвецкой рогожей, одни казались просветлевшими, лица других были обезображены болью и страхом. Они возвращались к женам и детям, к своей родной крови в последний раз, но для самого главного, что может ждать человека в этом мире.

Тела, окончившие земной путь, надлежало обмыть водой и, умастив настоем душистых трав, обрядить в смертную одежду из белой холстины, непременно шитую живыми нитками без узлов, намоленную и наплаканную во время рукоделия. Чтобы душа покойного улеглась с миром, его обвывали родичи и оплакивали соседи, и только после этого приносили на отпевание в церковь.

Отвезти мертвого Пахомку вызвался сам Григорий Строганов. Положил в сани мальчика, накрыл холстиной, перекрестился:

– Ты уж, Пахомий, не взыщи, а прими мою службу возничего…

На проезжавшего купца таращились бабы, судача:

– Ульяне какая честь-то выказана!

– И то правда: сироту безродную сам Строганов везет!

– Теперь деньжищ без меры отсыплет!

– Озолотится баба!

– Для того мальца на верну смерть и посылала!

– Да ну?!

– Грех-то какой!

– Раньше в худой землянке без пола жила!

– Теперь как барыня заживет!

– Вот вам и грех…

– Мужики липнуть начнут мухами на мед!

– Какой уж там мед?

– Знамо какой, серебряный…

– Холостых нонче хоть пруд пруди…

– И все голозадые!

– Того и гляди поминки справит, да после поста замуж выйдет!

Бабы, прикрывая варежками лица, заглядывались на удаляющиеся сани с Григорием Аникиевичем…

Строганов остановился у низенькой избы. Тянул время, ждал – Ульяна не выходила. Осторожно слез с саней, медленно вошел в избу, перекрестился на образа:

– Господи, прости и помилуй…

Ульяна, в черном, как монашка, сидела на лавке, безжизненно опустив руки.

– Я тут… сына твоего привез, – сказал Строганов запнувшись. – Иди, встречай…

Спохватившись, что сказано не так, размашисто перекрестился на образа и поклонился в пояс:

– Прости, Господи! Прости, Ульяна! – Помолчав, добавил: – Забирай сыночка своего. В санях он мертвым лежит…

* * *

– Очистившеся древняго прародительнаго падения, ради крещения порождением, струями же кровий своих окропившеся, со Христом блаженнии царствуйте…

Карий пришел в храм последним, после того как отпевание уже началось, когда исполненные болью глаза родичей перестали вглядываться в лица покойных, а устремились на проводящего таинство священника, на строгие образа и дальше, сквозь них к Богу.

Данила не хотел видеть этих глаз. Он чуял вину за их смерти, не искал оправдания или раскаяния. Каждый раз, когда смотрел в заплаканные глаза сирот и вдов, ощущал в себе лютый холод, в котором коченела и рвалась из ледяного плена душа, высвобождаясь обрывками и кусками. Он не понимал, почему с ним так происходит, оттого избегал чужой скорби…

– Твою Владыко, славу узрят, и лучи Твоея светодательныя на небесех получат светлость, всяк вид мучения носяще претерпеша, мученицы божествиннии, Тебе Христе, поющие: силе Твоей слава, Человеколюбче…

Из притвора смотрел Карий на растерянных, словно заплутавших, живых и покойно плывущих по клубам дыма мертвых с венчиками на восковых лицах и разрешительными грамотами в застывших руках. Звуки обрывались, путались, перемешивая громкие протяжные голоса, всхлипы с мерным позвякиванием кадила…

Карий не знал, как выглядит ад, но врата в преисподнюю запомнил хорошо, стоя мальчиком в толчее кафинского невольничьего рынка. Всю жизнь его преследовал запах, сотканный из пота и гниющей плоти, надменный гортанный голос, безжалостное понукание беззащитных…

Тогда, ребенком, Данила усомнился в том, что Бог есть. Нет никого нет в мире, только ледяное, душащее одиночество. Вокруг – скользящие тени и дьяволы. Сытые, бесцеремонные, злые, наряженные в парчу и атлас, с массивными перстнями на толстых пальцах-червях. Они выбирают тела и души неспеша, подробно разглядывая, бьют по щекам стыдливых, тут же толкуя о цене девичьего срама. Потом тычут плетью в найденные изъяны, плюют живому товару в лицо, сбивая продавцам цену. Но самое страшное ждет того, кто не был продан… С вечерней зарей приходили уборщики трупов. Тогда хозяин рабов Солейман выбирал, чье содержание стоило дороже товара, и небольшой палицей пробивал им головы. Мертвых волокли длинными крючьями, очищая рынок живым, которых до утра ждала длинная, как Млечный Путь, общая цепь…

– Вскую мя отрину от лица Твоего, Свете незаходяи, покрыла мя есть чужая тьма окаянного. Но обратив мя к свету заповедей Ти, пути моя направи, молютися…

Там же, на невольничьем рынке, убили его мать. Не потому что она была больна или стара, просто хозяин заспорил с покупателем о цене, сказав, что за такие деньги готов продать разве что женскую кожу. Покупатель согласился…

Он не видел, не слышал криков, не запомнил, что в это время делал хозяин с покупателем. Только запомнил ее глаза, огромные, зеленые, наполненные нечеловеческой мукою. Он не забудет никогда всхлипывающего мальчика, отгоняющего веточкой мух от матери, закутанной в белую окровавленную холстину…

Его спасителем и светом стало черное ремесло персидских убийц. Пройдут годы, и в своей секте, куда бежал из лавки торговца, Карий станет лучшим. Научится убивать так же легко, как мать поет колыбельные песни, как дарит первый поцелуй возлюбленная, как кисть художника касается образа…

Данила нашел Солеймана умиротворенным благочестивым старцем, коротающим безмятежные дни за разведением роз в любовно отобранном гареме. Карий убил его без упреков и объяснений. И в ответ на мольбы не произнес ни слова…

– Имуще мученицы Христовы непоборимую крепость и непобедимую, уничижисте мучителей безбожное веление, и Царствия Небеснаго яве сподобистеся, просвещаеми Троичными зарями, достохвальнии. Покой, Господи, души усопших раб Твоих. Разрушися ад горький, разрушившу Ти его, Человеколюбче, и воскресившу яже от века тамо спящия; но и ныне, яко благ, прешедшия к Тебе, Благоутробне, невечерняго света Твоего сподоби…

* * *

До кладбища покойных, положенных в долбленые гробы, несли на руках, по дороге трижды останавливаясь и оборачиваясь по солнцу – родичи голосили, священник молился: «Покой, Господи, душа усопших раб Своих…» И двигались дальше, к обуглившимся, почерневшим от могильных костров земляным ямам. Вслед за ними бежали ребятишки и, забрасывая следы еловыми ветками, причитали:

 
Ступайте с миром к Боженьке,
Другой вам нет дороженьки!
 

Памятуя о пеленах Спасителя, гробы-лодочки опускали на длинных, расшитых волнистыми линиями полотенцах, по которым поплывут мертвые, чтобы живыми войти в Царствие Небесное…

За поминальной кутьей опьяневший Василько донимал расспросами Савву, как из живота исходит душа, куда она помещается и ладно ли устроен тот свет. Несмотря на Великий пост, казак напился допьяна, отвечая на упреки, что и так пропостился всю Масленицу. Он жадно глотал брагу прямо из ковша, закусывая кутьей, будто кашей.

– Ты скажи мне, многодумная голова, – Василько вертел ложкой подле лица послушника, – почему душа исходит из тела, а ее не видать, как являющихся святых угодников?

– Душа у человека слабая да грешная, что пар изо рта… – Савва медленно подул на казака. – Так же выскользнет из тела в смертном ликовании, да и растает в воздухе… Оттого узреть ее никак нельзя!

– Занятно… – Казак отхлебнул браги и вцепился в послушника обеими руками. – Тогда как ангел ее принимает? В руки-то пар не возьмешь, проскользнет между пальцев… Может, из уст в уста, как птица птенца кормит?

– Нет, – Савва решительно покачал головой, – у одних душа чистая, подобно дыханию росы, у других смердящая, аки падаль…

– Брешешь! Душа у всех одинаковая, хоть у святого, хоть у последнего грешника! – Негодуя, Василько ударил кулаком по столу. – Не тебе и не мне решать, не людям судить, какая у кого душа. Никому не дозволено, кроме Судии Предвечного Христа Спасителя!

Василько залпом допил брагу и вытер ладонью намоченные усы:

– Теперь о рае сказывай!

Савва перекрестился:

– Души в раю все равно что лучи у солнца. И не единое с ним, и неразрывны от него. Как лучи, вечны души праведные, идут, да никогда не переходят, неся всему сущему свет Божий, подают миру жизнь и любовь!

– Опять брешешь, пустая голова, черные бока! – Василько рассмеялся и хлопнул Снегова ладонью в лоб. – Совсем не таков раю! Сказывал мне один старый казак, которого сподобил Господь одним глазком на рай взглянуть за его муку крестную, что подарили ему проклятые турчины. Только тебе о том не скажу!

Казак сунул послушнику под нос кукиш и плюнул Савве под ноги:

– Пойду, атаману истину про рай поведаю. А ты сумеешь дознаться али нет, мне про то печаль невеликая! Хоть до гроба своего почитай солнышком раю!

Василько тяжело поднялся со скамьи и подошел к Карему:

– Слышь-ко, атаман, хочешь, про раю сказывать стану?

– Верно ли знаешь?

– Верно, вот те крест! – Казак размашисто перекрестился. – Только тебе и скажу за то, что дважды меня, грешного, спас!

– Уважь, сказывай…

– Олуха нашего, Савву, не слухай. Вот что про раю от верных людей известно. Ты, батюшка, сиднем на скамье сиди, а я райский псалом сказывать стану. Тайный, неведомый простым людям.

Василько встал перед Данилой на колени и, крестясь, стал кланяться в ноги:

 
В небеси, на святой земли
Без конца светлый раю раскинулся:
Золотой престол в громах-молниях,
Да Едемский сад, кипарисовый.
Христос-батюшка со апостолы
Утешают там святых мучеников.
Светлы ангелы со архангелы
Веселят блаженных да праведных.
Птицы райские, сладкогласые,
Поют песни им херувимские…
 

Карий смотрел на стоящего на коленях казака, поющего о рае на тризне, плачущего от умиления на каждом своем пьяном слове. В какой-то миг ему показалось, что больше на свете нет ни убийц, ни их жертв, и сущие перешли из тьмы в подлинный свет, где никого не надо убивать и никто больше не должен умирать.

Данила по-отцовски поцеловал казака в лоб и улыбнулся.