Текст книги "Первый после бога"

Автор книги: Михаил Ахманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Моего веса. Этого хватит.

Девушки принесли небольшие низкие столики, два блюда с запеченными поросятами, вареную маниоку и тазы с водой для омовения рук. Судя по всему, араваки отнюдь не являлись примитивным племенем; возможно, кое-какие обычаи они восприняли от более цивилизованных беглецов с севера. На вопрос Шелтона вождь пояснил, что его племя живет оседло с давних времен и занимается земледелием, отличаясь от кочевых охотников джунглей. Другими важными промыслами были рыболовство и разведение скота; кроме того, араваки часто посещали материк – ради мяса и шкур животных, меда диких пчел и ярких птичьих перьев.

Мореходы набросились на жаркое, запивая свинину кашири. Маниока была им знакома, и Берт Айрленд, попробовав ее, кивнул и буркнул, что можно есть, сок отжат и приготовлено отлично. Что до капитана, то он на еду не налегал, ибо была еще тема для беседы: за трапезой они с вождем обсудили, сколько рыбы, маниоки, маиса и сушеного мяса отдадут араваки за нож, котелок, топор и другие изделия. Кондор не спешил; похоже, ему нравилось торговаться. Временами он что-то подсчитывал с помощью камешков, советовался с Оротаной или посылал Акату, старшую из дочерей, к каким-то людям, и она, вернувшись, шептала ему в ухо.

Солнце давно уже перевалило за полдень, а девушки всё несли и несли новые яства: жареную рыбу и моллюсков, мед с кукурузными лепешками, творог из молока лам. Айрленд, Джонс и Брукс не пропускали ничего, но Мартин уже постанывал от сытости, а веки Пима смежились. Внезапно он повалился на бок и тихо засопел – под едкие замечания Берта Айрленда, что молодежь пошла не та, дрыхнет с кувшина индейского пива, от коего он даже в младенчестве не захмелел бы. Молчальник Брукс кивнул, а Палмер Джонс поддержал мысль Берта довольным урчанием и навалился на кукурузные лепешки.

Лепешки и правда были хороши. Сжевав одну и закусив медом, Питер осведомился, где же мудрый Уильяк Уму – ведь старик приходил в их лагерь и хотел с ним повидаться. Это в будущем, произнес Кондор и неопределенно повел рукой. Оротана рассмеялся и заметил, что мудрый человек знает то, что еще не случилось: Уильяк Уму понимал, что вождь иноземцев вначале придет к вождю араваков, и они будут торговаться из-за ножей, ожерелий и свиных хвостов, а это мудрецу неинтересно. Ибо глаз орла не видит корма собаки, добавил Кондор, но собаке тоже надо есть и пить. С этими словами он подмигнул Акату, и та наполнила чашу отца.

Ближе у вечеру воины принесли ответные подарки: двух только что заколотых свиней, корзины с маниокой и копченой рыбой, пять больших горшков кашири, кувшинчик с медом. Еще – длинный яркий ковер из шерсти ламы и плетеные циновки для пола.

– Твоя щедрость не рассчитана на наши руки и спины, – сказал Шелтон. – Нам не донести все это.

– Нести не надо, – откликнулся вождь и велел пригнать лам. Когда их нагрузили корзинами, горшками и мешками и индейцы-погонщики взялись за ремни поводьев, Кондор бросил взгляд на солнце, низко висевшее над горизонтом, и прошептал в ухо Шелтону: – Не хочешь ли заночевать в хижине моих дочерей? Ты им очень понравился.

– Как? Обеим сразу? – пробормотал ошеломленный капитан.

– Если ты не уверен в своих силах, можно оставить Кину Чьи Волосы из Облака. – Вождь усмехнулся. – В таком деле два молодых воина надежнее, чем один.

– Не думаю, что мне нужна помощь, когда девушки так юны и прекрасны, – сказал Питер. – Однако я должен смирить свои желания и отказаться от них.

– Почему? – Кондор был явно огорчен.

– Потому что мои люди скажут: наш вождь получил девушек, и мы тоже хотим. Они долго были в море и изголодались по женскому телу… Хорошо ли будет, если они примутся тащить в кусты жен, сестер и дочерей араваков?

– Будет плохо. К нам придет Канаима, дух вражды и мести. – Вождь сделал странный жест – должно быть, отвращающий беду. Потом сказал: – Ты молод, Шел-та Пришедший с Моря, но ты мудр. Пусть сегодня Акату и Асана поскучают в своей хижине. Но что ты станешь делать, если они наткнутся на тебя в лесу? Или в укромном месте в скалах?

– На помощь точно звать не буду, – ответил Шелтон и покинул селение.

Погонщики вели лам по узкой тропе, животные терпеливо тащили груз, перебирались через ручьи, расплескивая копытами воду. Мартин Кинг и четверо мореходов, отдуваясь и еле шевеля ногами после сытной трапезы, шагали налегке, только Пим нес драгоценный кувшинчик с медом. Капитан замыкал процессию. Он был бодр и доволен собой – во-первых, потому, что дружба с индейцами укрепилась, а во-вторых, он смог не поддаться искушению, хотя было оно сильным. И теперь, куда бы Питер Шелтон ни бросил взгляд, мерещились ему в лесной чаще нагие груди и темные страстные глаза юных дочерей вождя араваков.

Остров Мохас. Июнь – август 1685 года

Текли дни, проходили ночи, улетали недели, месяц сменялся месяцем. Временами на остров налетал шторм, ветер с океана гнул деревья, проливались дожди, волны с грохотом накатывали на берег. Жизнь замирала. Мореходы грелись у очагов, играли в кости, вспоминали походы в Панаму, плавания у берегов Эспаньолы, гостеприимные кабаки Тортуги и Порт-Ройяла. Только вахтенная команда на мокрой палубе брига была начеку – следили, чтобы в шторм «Амелию» не сорвало с якорей.

В другие дни погода была прохладной, но ясной, море мирно рокотало у скал, по небу плыли сизые облака, но дождем не проливались, уходили на северо-запад, чтобы напитать влагой далекие земли Китая или, может быть, Индии. В лесу щебетали птицы, скользили меж бугристых корней ящерицы, какие-то мелкие животные – возможно, мыши – возились в опавшей листве, а иногда высоко в небесах парил пернатый хищник, гриф или орел. В такие дни араваки спускали в воду большие лодки-итаубы, гребли в океан, на закат, били острогами крупную рыбу. С малых лодок, что назывались ябота, тоже рыбачили, но в прибрежных водах и проливе, отделявшем Мохас от большой земли. Пролив был шириною семнадцать миль и изобиловал рыбой, в том числе мелкими акулами. Крупные водились в океане, и эта опасная добыча считалась у араваков самой почетной. Несомненно, они были народом вод, а не гор и лесов, и обращались с веслом с ловкостью прирожденных мореплавателей.

Море кормило их с неизменной щедростью, и араваки не знали голода, хотя жителей в трех деревушках на маленьком острове насчитывалось больше тысячи. Кроме поселений на восточном и западном берегах, около питающего речку подземного ключа стояли два десятка строений, совсем не похожих на аравакские хижины. Приподнятые на сваях, с полами и стенами из вытесанных вручную досок, с каменными очагами и просторными верандами, которые зимой закрывали циновки, эти дома словно перенеслись на далекий остров из более цивилизованных и благодатных мест. В них была мебель – старая, но сделанная с большим искусством и явно не на Мохасе; были глиняная посуда с причудливой росписью и ковры из птичьих перьев; были изображения бога Солнца – небольшие золотые диски, украшенные изумрудами и рубинами. Обитатели этих домов носили белые туники, сандалии и наголовные повязки и в отличие от араваков обходились без татуировок. То был поселок изгоев – не просто сбежавших от жестокости испанцев, но тех, кто не желал примириться с их властью, помня о своем былом могуществе. Здесь жил старый Уильяк Уму, один из потомков Пиуарака.

Через пару недель Питер Шелтон знал каждый поворот тропы, ведущей к его дому. Сначала – до мелководной речушки, затем – вверх по течению до переправы из плоских камней; там – на другой берег, и дальше, через пальмовую рощицу, которую речка огибала широкой дугой, к темному глубокому водоему среди скал – со дна его били родники, единственный надежный источник пресной воды на острове. Зимой, в сезон дождей, были еще ручьи, и река поднималась на фут сравнительно с жарким периодом, но водоем был всегда одинаков: полная прохладной влаги базальтовая чаша шестнадцати ярдов в диаметре. За нею лежала вымощенная камнем квадратная площадка, и с трех ее сторон поднимались дома. Двадцать два строения, но только в девяти обитали люди.

Память Уильяка Уму была превосходной, и временами, сидя с Шелтоном на веранде, он перечислял родословные тех, кто некогда жил в селении, чей род угас или положил начало новому роду, но уже аравакскому. Первые беглецы с севера были в основном сыновьями Атауальпы от его многочисленных жен; они явились на Мохас со своими женщинами и слугами, прихватив кое-какое добро. Их потомки роднились между собой, но девушек брачного возраста не хватало; одни искали подруг инкской крови на континенте, другие, забыв о былом величии, шли к аравакам. Три из девяти семей, оставшихся в селении, происходили от Пиуарака, другие – от его сводных братьев Виракочи, Уамана и Отаномы, но все они, включая старого Уильяка Уму, уже не были чистокровными инками – аравакская кровь, хоть капля, текла в их жилах, делая скулы шире, кожу – темнее, сложение более крепким и мускулистым. Что, однако, не мешало этим людям чтить своих богов и хранить свои обычаи и свой язык. Многие из них отправлялись в Лиму, Гуаякиль и другие города испанцев, втайне жили среди них, и причин к тому было множество: лучше узнать врага, поклониться могилам предков, вознести молитвы в святых местах, отыскать родичей или найти супругу. Но с каждым годом в колонию на Мохасе приплывало все меньше и меньше людей с материка – за полтора столетия инки растворились среди племен, некогда покоренных ими, а девушки самых знатных семейств стали женами и наложницами испанцев.

Об этом рассказывал Уильяк Уму долгими зимними вечерами. Еще он говорил об араваках, о том, что этот народ включает много разных племен, обитающих большей частью на северо-востоке, у большой реки, о которой в стране инков только слышали, но не видел ни единый человек – Шелтон решил, что это Ориноко. Араваки жили там еще до появления испанцев, строили лодки, ловили рыбу, возделывали поля в джунглях и сражались с дикарями карибами. Но была у этого народа и южная ветвь, чьи земли входили в империю инков, а воины считались одними из лучших в инкских армиях. Кондор и его соплеменники принадлежали к этим южным аравакам, к тем, кто покинул большую землю ради островов в океане. Берег материка, стиснутый горами и солеными водами, не слишком гостеприимный – дожди редки, плодородных земель немного, только в долинах рек, разделенных каменистыми пустошами. Выше, в горах, жизнь тоже тяжела – лишь привычный человек способен дышать там полной грудью и трудиться на полях и в рудниках. Климат островов более мягкий и влажный, но не все они годятся людям, так как не всюду есть пресная вода; Мохас – это дар богов для араваков и тех изгнанников, которых они приютили. Но надолго ли?.. Пока испанцы их не трогают, зная воинственность араваков, но что случится в будущие годы?.. Боги инков умерли, и не приходится ждать от них защиты…

Так говорил Уильяк Уму, потомок великого инки, но чаще он расспрашивал Шелтона о вере и обычаях белых людей, об их городах и строительном искусстве, о землях, которые им подвластны, и о различиях между народами, живущими за океаном. Мир обширен, и разве вашим племенам не хватает земель и богатств на востоке? – спрашивал Уильяк Уму. Зачем вы приплыли сюда на своих огромных лодках с высокими мачтами? Почему отняли власть у инков, захватили их сокровища и земли, перебили ради золота тысячи индейцев, не отличая мужчин от женщины, воина от мирного землепашца? Испанцы, и англичане, и все другие белые поклоняются Богу, погибшему страшной смертью на кресте и потом восставшему из мертвых… Это добрый справедливый Бог, как утверждают испанские священники, и еще говорят, что принял он муки за всех людей, дабы очистить их от алчности, гордыни и жестокости и от других грехов, таких, как убийство, зависть, предательство и тяга к плотским наслаждениям. Но правда ли это?.. Ведь испанцы предают и убивают ради золота, и не только великий инка был ими убит, но и собственный их предводитель [31]31
  Правитель Перу Франсиско Писарро был убит 26 июня 1541 г. в Лиме сторонниками Диего де Альмагро, недовольными тем, как были поделены сокровища инков. Группа из двадцати человек, возглавляемая Хуаном де Эррада, ворвалась в незащищенный дворец правителя, который с немногими своими соратниками вступил с ними в схватку. Несмотря на возраст (Писарро было уже намного больше шестидесяти лет), он убил одного из нападающих, прежде чем сам погиб от многочисленных ранений.


[Закрыть], тот, кто захватил Атауальпу. Почему же Бог терпит их бесчинства? Может, не бог это вовсе, а злобный демон, коего тешат убийства и страдания?.. Демон, которому приносят золото, окропленное кровью индейцев…

Питер не отличался религиозностью, но бывало, что после таких бесед он молил Господа укрепить его душу и просветлить разум. Ибо сказанное стариком было правдой – Бог не вмешивался в земные дела, не карал жестоких и не наказывал алчных – к примеру, лондонских банкиров, желавших разорить компанию «Шелтон и Кромби». Возможно, на том свете они будут гореть в аду, но на этом деньги, власть и сила были в их руках. Идея о посмертном воздаянии не слишком утешала капитана; он, конечно, являлся добрым христианином, но к тому же прагматиком. Символ его веры был прост: если не станешь трудиться и не поможешь себе сам, Господь не явит тебе милости.

Трудиться приходилось ежедневно, так как люди нуждались в его постоянных заботах. Жизнь текла по корабельным порядкам: дюжина часовых всегда находилась при оружии, еще пятеро несли вахту на корабле, и за охрану лагеря отвечали Батлер, Кинг и Белл, каждый в свой черед. Остальные занимались сбором хвороста, подносили воду из ближнего ручья, помогали коку, чистили котлы, укрепляли хижины или копали канавки для стока вод на случай ливней. У ручья стояли стражи из самых надежных людей, ибо заходить дальше в лес и беспокоить индейцев строго возбранялось; к ним наведывались раз в неделю, меняя товары из трюма «Амелии» на свиней, маниоку и рыбу. В эти походы Шелтон отправлялся сам, не забывая прихватить подарки для вождя, его семейства и старейшин племени. Очень пригодились испанские мушкеты, захваченные на корабле покойного Сабато; Шелтон обменял десяток, потом еще столько же на свиней, но пороха дал немного, пообещав, что, отплывая с острова, выделит Кондору три бочонка и мешки с пулями. Кроме полученного от индейцев, мореходы пополняли рацион охотой на птиц, а в ясные дни рыбачили в бухте. Питер старался занимать людей работой, памятуя, что праздность ведет к скуке, а скука – к недовольству и мятежу. Пока все было спокойно; даже задира Ник Макдональд и его дружки не давали повода к тревоге. Возможно, боялись расстаться с печенью у пыточного столба араваков.

Только хирургу Хадсону разрешалось ходить в любое время в индейские деревни на западном и восточном берегах. Стив Хадсон был человеком особенным, жадным до всего нового: новых пейзажей, новых животных, растений и птиц и, разумеется, до новых, еще невиданных людей, их быта и жилищ, ремесел, обычаев, еды и питья и способов, какими они добывали то и другое. Глядя на его зарисовки, индейцы решили, что он колдун, и укрепились в этом мнении, узнав, что он целитель. Кому-то он вправил вывихнутую лодыжку, кому-то залечил рану, кого-то избавил от лихорадки, в какой-то семье принял тяжелые роды, и теперь его слава была не меньшей, чем у вождя Шел-та, Пришедшего с Моря. Возможно, и большей – индейцы не раз просили Хадсона призвать добрых духов перед рыбной ловлей и сплясать магический танец. Правда, были трудности в общении – Хадсон плохо знал испанский. Но вскоре он выпросил себе в помощники Костакиса, а тот, не прошло и двух недель, заговорил на аравакском.

Теперь, с разрешения капитана, они бродили по острову и трем индейским деревушкам, и всюду были желанными гостями: хирург рисовал и лечил, грек расспрашивал стариков о былом величии их племени. Однажды он сказал Шелтону, что под рукой Кондора лишь малая часть араваков; тысячи пали в битвах с испанцами и двух восстаниях, которое поднял некогда великий вождь по имени Манко. После разгрома этих мятежей многие бежали в лес, что лежит на востоке за снежными пиками, и лес этот так велик, что тянется до атлантического побережья, и есть в нем большие реки, несущие воды в самую огромную из них, а та уже впадает в океан. Ориноко?.. – спросил Шелтон. Нет, поколебавшись, ответил Костакис. По словам араваков, эта река – мать всех рек, и так велика, что с одного ее берега не видно другого. Она течет в джунглях, полных ягуаров, ядовитых змей, водяных чудовищ, и на ее берегах живут люди тысячи племен. К этой реке ушли араваки, но, возможно, все они погибли, ибо там, кроме диких людей и чудовищ, обитают страшные лесные духи.

Шелтон решил, что это сказки. Правда, когда плыли на юг вдоль берегов материка, вблизи экватора в океан словно вливался мощный поток, отбросивший флотилию к востоку; воды там были желтыми, мутными и не очень солеными, так что какая-то река, пусть не столь огромная, в тех краях имела место. Так ли, иначе, но капитан, выслушав рассказ Костакиса, вскоре о нем позабыл; из всех рек, что текли в горах и лесах, его интересовала лишь одна, чье название было точно рев трубы и удар колокола. Урру-бамб! Урубамба, таинственная Урубамба… Должно быть, сотню раз он собирался спросить Уильяка Уму об этой реке, о подвесных мостах, перевале с грозным стражем и водопаде, скрывающем сокровище, но что-то останавливало Питера. Предчувствие неудачи?.. Страх, что старец, хоть был он потомком Пиуарака, не знает ничего о тайне инков?.. Или знает, но не захочет сказать?.. Лишь посмотрит на него с презрением и гневом, снова убедившись, что у белых людей, испанцев ли, англичан, бог и правда один, и имя ему – золотой телец!

Прежде всё казалось просто: доплыть до Мохаса, найти потомка Пиуарака и спросить… Скажет – ладно, а нет, поищем сокровища без него… Вот и нашел он этого потомка, видится с ним едва ли не каждый день, слушает его истории, рассказывает свои… Может встать прямо сейчас и отправиться к нему, ибо путь недолог: до речки, потом вверх по течению к переправе из плоских камней, и дальше, через пальмовую рощу, до водоема у скал и селения изгнанников… Миля, не больше! Подойти к Уильяку Уму и спросить… Но как?..

И мнилось Питеру, что как ни спроси, будет это предательством. Будет так, словно он втирался в доверие к старику, чтобы выведать секрет, слушал его истории, рассказывал свои, но делал это с тайным умыслом, ради золота. Точно как те испанцы, что полтора столетия назад обещали Атауальпе жизнь, а потом обманули его, ограбили и убили.

Он думал об этом, чувствуя себя Иудой, который вскоре продаст Христа за тридцать сребреников.

* * *

А время не стояло на месте, дни бежали, на смену июню пришел июль, затем последний зимний месяц в южном полушарии – август. Бури стихли, с неба уже не лило, словно из перевернутой бочки, и Шелтон велел приступить к кренгованию. Корабль разгрузили, подогнали в прилив к берегу, а когда морские воды отступили, бриг наклонился и лег бортом на вкопанные заранее бревна. Команда, вооружившись скребками, принялась удалять водоросли и ракушки, облепившие дно «Амелии», а Батлер, Белл и Палмерс Джонс осматривали корпус – не загнили ли доски, не разошлись ли где-то швы и нет ли других повреждений. Затем плотник развел костер, расплавил в котле смолу и, призвав на помощь пару расторопных мореходов, начал конопатить днище.

Корабль на суше – необычное зрелище, и Уильяк Уму пропустить его не мог. Он нечасто бывал в лагере и всегда с почетной стражей из трех-четырех воинов. Видимо, араваки считали, что потомок столь знатного рода должен выглядеть достойно перед белыми людьми, и ему, как и вождю, необходима свита. Может быть, этим воинам полагалось переносить старика через речку или поддерживать на лесной тропе, но Питер в этом сомневался – невзирая на годы, Уильяк Уму был бодр, энергичен и во всех домашних делах обходился без посторонней помощи. Так ли, иначе, но сейчас он пришел один, встал в дюжине ярдов от трудившейся в поте лица команды и долго смотрел, как чистят и конопатят корабль. Потом произнес:

– Искусная работа! Мои предки так не умели.

– Инки не плавали в океане? – спросил Шелтон.

– Плавали, но не на таких огромных лодках, как твоя, а на плотах из бальсы. Возили вдоль побережья скот, зерно и другие товары, чтобы в любой части страны было все нужное и никто не голодал. А однажды…

Уильяк Уму замолк, с интересом глядя, как корабельный плотник осторожно черпает из котла расплавленную смолу.

– Однажды?.. – переспросил Питер.

– Много, много лет назад, в правление великого инки Пачакути, его сын Тупак Юпанки отправился в море на заход солнца. Он плыл с большим флотом – десятки плотов, двадцать тысяч мужчин, опытные мореходы, отважные воины… Их не было целый год, и не все из вышедших в плавание вернулись. Тупак Юпанки рассказал, что они побывали на множестве островов, больших и малых, и одни были пусты, а на других жили темнокожие дикие люди, не всегда мирные, и потому приходилось с ними сражаться. Великий подвиг совершил Тупак Юпанки! За это инка Пачакути назвал его своим преемником.

Шелтон недоверчиво покачал головой:

– Ты хочешь сказать, что многие тысячи людей взошли на плоты и отправились в бурный океан, к таким далеким островам, что мой корабль плыл бы к ним два или три месяца? Но это невозможно! Плот не парусное судно, и первая же буря…

Старик усмехнулся:

– Не суди с поспешностью, Шел-та, Пришедший с Моря. Те плоты были огромны, длиннее и шире твоего корабля, и двигались силой ветра, с помощью мачт и парусов, хотя мачты не походили на эти. – Он вытянул руку к «Амелии». – Корабли белых людей твердые и пустые, словно ореховая скорлупа, и в бурю волны переворачивают их или разбивают. Плот из бальсы гибок, он поднимается и опускается вместе с волнами, а когда перетрутся веревки, соединяющие бревна, их можно заменить. Правда, есть другая опасность… Бальса – очень легкое дерево, но в долгом плавании бревна впитывают воду и тяжелеют. Плот становится неповоротливым.

Питер слушал, не веря своим ушам. В той стране, которую уничтожили испанцы, в сказочной державе, полной сокровищ и тайн, свершались океанские плавания! На долю секунды в его воображении возникла бесконечная череда плотов из гигантских бревен; один за другим они плавно всходили на крутую волну, вздымали к небесам мачты с парусами, ткань которых в ярких солнечных лучах казалась то алой, то розовой… Огромные плоты, связанные прочными канатами, и на каждом – целый поселок, сотни и сотни людей, больше, чем на самом крупном галионе…

Мираж промелькнул и растаял. Все же, подумалось Шелтону, мореплавание не такое простое занятие, и с помощью одних мачт и парусов океан не одолеешь. Кивнув в сторону брига, уже начавшего приподниматься на волнах прилива, он сказал:

– Конечно, и мой корабль двигается силой ветра, но плывет туда, куда я захочу. Я могу повернуть его в нужную сторону – для этого есть руль и особые снасти. Я могу увеличить или уменьшить скорость, подняв или спустив паруса. И с помощью карт, компаса и астролябия я знаю, где нахожусь, где земли, окружающие море, и каково расстояние до них. Люди Тупака Юпанки тоже умели это делать?

– Наверное. – Старик пожал плечами. – Но я не мореход и не могу объяснить, как поворачивали они плоты и управлялись с парусами. Думаю, Шел-та, теперь никто не ответит на твой вопрос. Больше нет огромных плотов, и искусство плавания на них – тайна. Потерянное знание.

– Одна из многих тайн инков? – спросил Шелтон. Сердце его дрогнуло.

– Одна из многих тайн, – повторил Уильяк Уму.

– Очевидно, есть и другие? Те, что известны тебе?

– Есть, Шел-та, но не будем о них говорить. – Бросив взгляд на корабль, старик произнес: – Слышал я, что у испанских галионов есть названия. У твоего судна тоже?

– Да, «Амелия».

– Это имя святой, которой вы поклоняетесь?

Шелтон покачал головой.

– Амелия была моей матерью.

– Была?

– Скоро уже двадцать лет, как ее нет с нами. Она не святая, но я знаю – она в раю и сидит у престола Божьего. – Питер перекрестился. – Она умерла, дав жизнь моей сестре, и в ее память назвали один из наших кораблей. Я был на нем капитаном… А этот бриг – новый, и тоже «Амелия».

– Достойно дать такому прекрасному судну имя матери, – промолвил Уильяк Уму после недолгих раздумий. – Но ты сказал – один из наших кораблей… Значит, у тебя их много?

– Не у меня, у моего отца. Он владеет торговыми судами, которые перевозят за океан ром, табак, сахар, ценное дерево и другие грузы. Он занимается этим много лет – покупает и старается продать с выгодой.

– Должно быть, твой отец – человек богатый и уважаемый. Да будет бог Солнце благосклонен к нему! – Старик поднял руки к заходящему светилу. – Но скажи, Шел-та, Пришедший с Моря, что делает сын такого почтенного торговца в наших краях? Ты объявил себя врагом испанцев… Хочешь воевать с ними? Хочешь топить их корабли? Хочешь отнять у них золото и серебро?

– Если придется, не откажусь, – ответил Шелтон. Душу его терзали сомнения – спросить?.. не спросить?.. Он открыл было рот, но Уильяк Уму опередил его и, кивнув на корабль, произнес:

– Это судно – не торговое, это боевой корабль. Прощай, Шел-та, Пришедший с Моря. Я должен поразмыслить над тем, что ты рассказал.

Старик повернулся и зашагал к лесу.

Следующий день, выпавший на конец августа, был воскресным, и капитан решил отслужить благодарственный молебен и дать команде отдых. Зимовка завершилась без конфликтов с индейцами, люди были здоровы, корабль – в порядке; скоро, скоро «Амелия» распустит паруса, покинет Мохас и отправится на север, к берегам Перу. А там – в горы, к реке Урубамбе и перевалу с каменным воином-стражем… «Будет ли у него проводник?.. – думал Шелтон. – Или придется идти, полагаясь лишь на записки прадеда?..»

Службу провел Дерек Батлер, который лучше других разбирался, как и за что благодарить Господа. Закололи двух свиней, Мур приготовил праздничный обед, команде выдали испанского вина и рома; хмельное, как обычно, развязало языки, начались похвальба и пьяные песни. Кто плясал, едва переставляя неверные ноги, кто мерялся силой, бросая камни и перетягивая канат, кто не мог оторваться от вертела с жарким или от кружки горячительного. Вахтенные, которым рома досталось лишь губы омочить, смотрели с завистью на подгулявших приятелей, освежались кислым вином, но службу несли исправно: четверо – у частокола, двое – на пляже у шлюпок. Том Белл, хоть прикладывался со всеми наравне, каждый час обходил лагерь, проверяя посты; впрочем, он принадлежал к тем счастливцам, кого даже ром, поднесенный дьяволом, с ног не свалит.

К ночи веселье утихло, сменившись раскатистым храпом, треском поленьев в догоравших кострах и мерным негромким рокотом волн. Капитан, сбросив камзол, сидел в своей хижине, вслушивался в перекличку часовых, смотрел, как тает воск в свечах. Он выпил совсем немного; эта привычка проистекала из заповеди Питера Шелтона-старшего, гласившей, что капитан всегда должен быть трезв – особенно когда другие пьяны. Он вспоминал вчерашний разговор со старым инкой, размышляя о причинах нерешительности, столь не свойственной ему. Чем-то старик походил на деда, под твердой рукой которого вырос Питер, и эта мысль не давала ему покоя. Уильяк Уму и Шелтон-старший были такими разными! Жизнь инки проходила в изгнании на краю света, хотя он, возможно, посещал Лиму и другие города – ведь испанский он знал превосходно! Но в любом случае он провел на Мохасе долгие годы, и его существование было таким же тихим, таким же лишенным ярких событий, как бытие затворника-монаха.

Офицер королевского флота Питер Шелтон жил будто в ином измерении, столь не похожем на Мохас, что казалось: общее между этими мирами лишь твердь земная да окружающий ее морской простор. Возможно, еще солнце, луна и звезды – впрочем, звездное небо на Мохасе очень отличалось от того, что украшает ночи Англии, Франции, Испании и прочих стран Европы. Шелтон-старший служил королеве Елизавете, а затем королю Якову [32]32
  Елизавета I (время правления 1558—1603 гг.), дочь короля Генриха VIII и Анны Болейн, великая королева, в правление которой состоялось кругосветное плавание Френсиса Дрейка и была разгромлена испанская Непобедимая армада. Также известна тем, что казнила свою соперницу Марию Стюарт. Яков I, он же Яков VI Шотландский (время правления 1603—1625 гг.), сын Марии Стюарт, унаследовавший английский трон после смерти Елизаветы I.


[Закрыть], вышел в отставку лет в сорок, лишившись руки в сражении с французами, и переселился в колонии, в Порт-Ройял на Ямайке. Он прибыл туда с небольшим капиталом и патентом капера, то есть королевского пирата, купил подходящее судно, набрал команду головорезов и грабил испанцев на суше и на море с большим успехом. Со временем он разбогател и сделался уважаемым членом Берегового братства, получив прозвище Однорукий Пит. В 1625 году, во время налета на Картахену, Шелтон похитил девушку-испанку Исабель Сольяно, женился на ней, не спрашивая согласия невесты, и вскоре стал счастливым отцом. Хоть Исабель пошла за него не по собственной воле, брак оказался удачным; жили они в любви и достатке, в поместье, которое Шелтон назвал Картахеной, и случившиеся в Англии бурные события их не коснулись [33]33
  Имеется в виду гражданская война в Англии 1642—1646 гг. между парламентом и королем, казнь короля Карла I, установление республики и протектората Кромвеля (см. также Приложение 2).


[Закрыть]. Должно быть, Шелтон-старший родился под счастливой звездой, ибо судьба одарила его богатством, женой-красавицей, сыном, а со временем и внуками. Во всем была ему удача, кроме одного: хотел он добраться до Перу и сокровищ инков, но эта мечта не исполнилась.

«Уильяк Уму и дед такие разные… – думал Питер. – В чем же их сходство?.. В том, что оба стары?.. Но и в этом они отличались: дед умер в восемьдесят два, а Уильяк Уму было меньше семидесяти. И он совсем не походил на дряхлого старца».

На миг лицо Шелтона-старшего явилось Питеру: короткие седые волосы, опаленная солнцем и ветрами кожа, набрякшие веки, борода… Он словно всматривался в свое отражение, в то, каким он будет через сорок или пятьдесят лет. Конечно, если не упокоится до срока на дне морском или не рухнет на палубу брига с пробитой свинцом головой… Но глаза старика были спокойны, будто дед намекал Питеру: с тобой, малыш, этого не случится.

Черты старика дрогнули и расплылись, превратившись в лицо Уильяка Уму, и Питер тихо рассмеялся. Он понял, понял!.. Не было в них иного сходства, кроме таившегося в глубине его души, в собственных его чувствах и памяти! Старый Шелтон ценил удачливость и храбрость, и мальчишкой Питер старался доказать, что он удачлив и отважен. Высшей наградой за детские подвиги была усмешка старика или одобрительный кивок, и больше всего юный Шелтон страшился не кары, не розги, не темного чулана, а презрения деда. Так и с Уильяком Уму… Он не хотел предстать в его глазах стяжателем и обманщиком, бесчестным, жадным до золота ловкачом. Таким же, как испанцы, сгубившие Атауальпу.

Сходство было только в этом. Как в детстве, он боялся потерять лицо.

Чья-то рука откинула циновку, прикрывавшую вход.

– Не помешаем, сэр капитан? – раздался знакомый голос.

Поморщившись, Питер промолвил:

– Входи, Руперт. Кто там с тобой?

– Еще один член семейства, будущий наш братец.

Кузен шагнул в хижину, за ним – Мартин Кинг. Кромби был только чуть навеселе – ром, по его мнению, не являлся напитком, подобающим джентльмену. Мартин выглядел совершенно трезвым, он вообще не любил спиртного. Шелтону показалось, что второй помощник как будто смущен или чувствует себя неуверенно.