Текст книги "Червоный дьявол"

Автор книги: Михаил Старицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Когда, наконец, все тридцать мест были заняты, два крайних горожанина поднялись с мест и подошли к дверям. Тяжелый железный болт звякнул. Войт стукнул по столу, и сдержанный глухой гул, слышавшийся то там то сям в потонувшем в полумраке зале, утихнул в один момент.

– Шановные мещане и горожане, бурмистры и райцы, вся Речь Посполитая киевская, – начал войт, подымаясь со своего высокого стула, – не на веселую раду созвали мы вас. Сами гораздо знаете, какие нынче настали крутые времена: обложили нас паны воеводы да старосты всяким мытом, всякими выдеркафами со всех сторон. Платим мы и мостовое, и возовое, и подымное, и капщизну, и осып, и солодовое, и варовое, и чоповое, и десятину, и свадебную куницу,[18]18
  Налог; чоповое – налог на розничную продажу.


[Закрыть] и чего уж, чего мы не платим воеводам, славетнии панове горожане киевские, – да все мало: с каждым днем хотят они все больше и больше оттянуть у нас наши старожитни, неотзовные права, что даровали нам наши зайшлые князи и короли. Вот уж и поседел я, панове горожане киевские, обороняючи ваши вольности и права, а все не хочется головы гнуть, не хочется прав своих попустить.

Войт замолчал и устремил свои серые глаза в глубину комнаты, откуда смотрели на него такие же утомленные, такие же состарившиеся лица.

– Вот уже с полгода, шановные паны райцы и лавники, – продолжал войт, – как велел пан воевода киевский слободу межи старых валов у рук святой Софии оселить и привилеи им выдал. Только отобрала эта слобода наши последние доходы: нет сил нам больше ратушных шинков держать и за них воеводе двадцать тысячей а четыре тысячи злотых платить! Осталось нам одно: написать королю жалобу, что не можем мы больше при порядках таких ни шинков мийских держать, ни капщизны платить!

– Жалобу, жалобу! – зашумели кругом ободренные голоса.

– Пусть сбавят капщизны!

– Так, так!!

– Пусть вернут нам наши старые вольности, каких мы заживали за старых королей, – продолжал войт, – чтобы снова все сталось в славном городе, как и здавна было!

– Слава, слава пану войту! – отозвались дружные голоса из разных сторон.

– Ну, пиши же бумагу! – скомандовал войт писарю.

Когда бумага была окончена, войт тяжело поднялся со своего места и, отперши железную дверцу в стене, вынул городскую печать, кушу, на которой на голубом фоне была изображена тетива с полумесяцем. Приложивши печать, войт омокнул в чернило большое гусиное перо и подписал свое имя. За ним чинно один за другим стали подходить райцы и лавники, подписываясь под именем войта.

Тишина прерывалась только скрипом пера.

– Да ведь этого мало, свате, – подошел к Балыке Ходыка, – речь в том, кто жалобу повезет? Ведь мало папир отвезти, надо еще там так поворожить, чтобы утвердили его. Пошлешь какого-нибудь дурня, так и вся справа пропадет.

– Правда, – согласился Балыка, – да кого ж такого зналого отыскать, кроме тебя, некому.

– Оно-то верно, – улыбнулся хитро Ходыка, – знаю я, что если кто другой поедет, так и дело пропадет, да обложат еще и большим мытом, чтобы не подымали головы… Ну, да что делать? Не могу… Не выходит время, а жаль… Как бы приняли нашу просьбу, ого-го-го! Как бы поднялись наши горожане… Хоть куда!

Войт взглянул на него внимательно.

– Чего ж ты хочешь? – спросил он сурово.

– Ничего, сватушка, не хочу. А видишь ли, дело в том, как бы уже повенчал я своего брата Федора, ну, тогда мог бы поручить ему все свои поточные дела, а сам бы и поехал со спокойной душой, а то как же я здесь все свое брошу, а сам поеду об мийских делах хлопотать? Оно, положим, что если нам этой просьбы не уважут, так всем тут хоть пропадать, да что делать – своя рубашка…

– Так ты, значит, хочешь, – перебил войт, – чтобы поскорее детей повенчать?

– Кто же счастья своему брату, пане сват, не захочет? Да и бумагу-то скорее надо везти, не то пропустим срок. А сегодня, видишь, имеем мы среду, в пятницу или в субботу прибудет брат, а в воскресенье и венчанья последний день. Перевенчали б их, ну, я тогда б сейчас же и выехал.

– Да как же это так, – вспылил войт, – чтоб в один день и детей повенчать и свадьбу сыграть?.. Галя не кто-нибудь, а войтова дочь!

– Те-те-те, сватушка, тем-то и лучше, лишние денежки сбережем, – но, заметивши неудовольствие на лице Балыки, Ходыка сейчас же переменил тон: – А коли захочем, так закатим и на масляной такие пиры, что ну! Да и чего же детей томить? Решили повенчать, ну и венчать, не откладывать в долгий мешок!

– И ты обещаешь провести жалобу в трибунальском суде и согласие привезти?

– Голову в заклад отдаю.

– И выедешь сейчас же в воскресенье?

– Часа не промедлю.

– И на подвоеводия за нарушение прав мийских и войтовых управу найдешь?

– Вот тебе рука моя!

– Аминь! – заключил пан войт, сжимая его руку и опускаясь на свой высокий стул.

Между тем в добром каменном будынке пана войта киевского из-под закрытой ставни маленькой горнички пробивалась узкая полоска света. В горнице, на своей парадной постели, наложенной почти до самого потолка мережаными белыми подушками, сидела единственная дочка пана войта киевского, просватанная Галя. Она сидела, опустивши на колени руки, свесивши голову на грудь.

На точеном столе горела в медном шандале восковая свеча. В других домах киевских светили и лучинами, но пан войт ничего не жалел, а жил широко и сытно, как живали в старину. Тут же лежала брошенная работа – вышиванье воздушна в церковь, лежала на серебряных тарелках и нетронутая вечеря. На средину комнаты выступала высокая грубка с лежанкой, сложенная из зеленых изразцов; персидский ковер покрывал каменный пол; такие же ковры висели и по стенам; низкие канапки, покрытые особого рода тонкими ковриками – коцями и красным сукном, стояли у стен; подле образов теплилась серебряная лампада. В горничке было и тепло, и уютно, но личико Гали было безутешно грустно. «Господи, господи, да что ж это будет, – повторяла она себе один и тот же вопрос тысячу раз. – Да неужели же отец отдаст ее за Ходыку? Ух, противный какой: как жаба, как змея!!» Просить? Плакать? Но Галя знала, что это напрасно, знала, что уже если пан войт забрал себе что в голову, так того не выбьешь оттуда и топором, а просьбы и слезы еще больше раздражают его. «О господи, господи, хоть бы опоздал Ходыка с товарами из Цареграда. Хоть бы замешкался! Вот, слава богу, среда, там четверг, пятница и суббота, а в воскресенье уже последний день. Господи, задержи его в дороге, только бы до субботы не приезжал, да уж и теперь всего три дня, не захочет же батько ее кое-как замуж отдать. Может быть, господь сжалится, а там пост, святая неделя, тем временем подъедет Мартын. Да и Мартын тоже, – вздохнула Галя, – передавал через торговых людей, что вернется к рождеству, а вот уже и заговень, и пост не за горой, а его все нет как нет! Хотя б знал, хотя б ведал, что тут затевает без него батько и слово свое старое, что его отцу давал, забыл, поспешил бы он к своей Галочке, на крыльях бы прилетел! – Галочка охватила колени руками и печально закивала головой: – А может, забыл, может и не вспоминает, может, другую нашел… Мало ли там в Кракове и в Варшаве краль да красунь! А она что?» – Галя с тоскою взглянула на свою маленькую фигурку, на свои ножки, обутые в червоные сапожки, на узенькие плечики, сквозившие сквозь тонкое шитье рубахи, – и глубокий вздох вырвался из ее груди. – «Не за что меня любить!» – печально проговорила Галя и вытащила из-под подушки круглое прелестное венецийское зеркальце, которое купил ей отец за большие деньги у иноземных купцов. Вот внучка покойного войта Богдана Кошколдовна, вот красуня так красуня! Грудь высокая, плечи полные, лицо белое и румяное, коса до земли… Галя вздохнула и взглянула в зеркало: «Ну, за что меня любить?! Вон брови тонкие, как нитки, нос к небу поднялся… лицо черное…» Но несмотря на слова Гали, зеркало говорило ей совсем другое. Оно говорило, что брови тонкие и бархатные, как шнурочки; что носик маленький и хоть немножко и вздернутый, зато с такими хорошенькими тонкими ноздрями, что светятся, словно розовый коралл; что лицо у ней не черное, а смугленькое, с алым румянцем; что из-за полуоткрытых губ смотрят мелкие и ровненькие, словно у молодого мышонка, зубы. И кроме того, из венецийского зеркала смотрела на нее пара таких милых, таких ласковых карих глаз, что и сама Галя невольно улыбнулась им. Ах, а он не приедет или приедет слишком поздно и застанет Галю с завязанной головой… Только ж нет, нет! Господь не допустит этого, Ходыка опоздает. А если и приедет, если по-своему захочет сделать отец, так и она покажет, что батькова дочка: зарежется, утопится, а за Ходыку не пойдет!

Кто-то дернул за дверь, Галя вздрогнула, поспешно спрятала зеркало под подушку и отерла глаза.

В комнату вбежала высокая и полная блондинка с довольно крупными, хотя и красивыми чертами лица.

– Здравствуй, Галочка, чего пригорюнилась? – заговорила она весело и живо, подбегая к Гале и опускаясь рядом с ней.

– Здравствуй, Богдана.

– А я это бегу от пани цехмейстровой да и думаю, дай заскочу к Галочке, проведаю ее.

– Спасибо, голубка.

– Чего ж ты опять зажурилась? Не приехал ли Ходыка?

– Да нет, слава богу, еще не приехал, а все-таки боюсь, как бы нe поспел…

– А!.. Не приехал… – протянула с некоторым разочарованием Богдана, – а я думала – он уже тут.

– Нет, нет! Что ты думаешь, Богданочка, – схватила ее за руки Галя, – как ты думаешь: правда, если б он даже теперь и приехал – батько не захочет нас так прихватцем, кое-как повенчать?

– Ну?

– Ах, какая-бо ты, Богдана! – всплеснула руками Галя– В посту ведь семь недель, а там еще и святая – вот и выходит целых два месяца, а за то время Мартын подъедет, а он уже не допустит, чтобы меня силомиць за Ходыку отдали!

– Ты так уверена в том? – И на одно мгновенье в складках губ Богданы мелькнуло какое-то злое, насмешливое выражение. – А почему же он не едет до сих пор?

Рука Гали выпустила Богданину руку.

– Потому что… мешает что-нибудь… замешкался, – проговорила она растерянно, вглядываясь в Богданины глаза, и вдруг отскочила с ужасом. – Ай! Богдана! Ты так смотришь?! Ты что-то знаешь… скажи!

– Ха-ха-ха! – рассмеялась звонким деланным смехом Богдана, причем пышная ее грудь заходила ходуном. – Ты уже и перепугалась! Да что я могу знать, – ничего… Вот только пани цехмейстрова говорила, что много уже подмастерьев из-за границы вернулось, рассказывают, что видели Мартына. Ты не тревожься, голубочка, – охватила она рукою шею Гали, – жив он, здоров и весел… Таким паном, говорят, ходит, что хоть куда! Все красавицы пропадают за ним…

Богдана подняла голову Гали и заглянула ей в глаза.

– А ты уже и зажурилась опять… Ну чего же? Чего? – встряхнула она ее.

– Так, – протянула печально Галя, роняя голову на грудь.

– Все боишься, чтоб Ходыка не подъехал?

Галя ничего не ответила.

– И чего так боишься? – продолжала Богдана. – Ума не приложу! Ну, Мартын и красивый, и статный, и молодой, да и Ходыка ж не старый! Не такой красень, как Мартын, а все-таки человек как человек. Зато что Мартын против него? Ничто! Подмастерье, ну, приедет, мастером станет… и лет уже там через двадцать цехмейстером выберут… А Ходыка и теперь первый багатыр, а там еще богаче станет, бурмистер-шей будешь, первой горожанкой в городе. Золотом, самоцветами засыплет он тебя!.. – Лицо Богданы разгорелось. – А то Мартына ждать… Когда еще он приедет?.. Да и приедет ли? Что-то не очень поспешает…

– Приедет, приедет, приедет! – воскликнула Галя.

– Ну, – пожала плечами Богдана, – жди… А что, как не приедет совсем?

– Все равно за Ходыку не пойду… Не люблю я его, Богданочка, видеть не могу! Пусть Мартын меня и разлюбит, пусть забудет, а за Ходыку не пойду, не пойду.

– Что ж, так в девках и останешься?

– Если не за Мартына, так ни за кого!

– Гм! – взбросила Богдана своими пышными плечами, подымаясь с места. – А мне уж и так надоело дивувать!.. Ну, а теперь прощай, моя ясочка, – обняла она Галю и заговорила торопливо, набрасывая платок, – я и засиделась… А на дворе уже темно. Не журись, не сумуй, ой господи! Будет мать бранить, а то и побьет! – рассмеялась она, выбегая из комнаты.

В дверях Богдана столкнулась с согнувшейся ветхой старушкой.

– Фу ты, господи, – вскрикнула та, – чего это ты так прожогом бежишь, чуть не опрокинула совсем…

– Простите, простите, бабунцю, засиделась, домой тороплюсь.

– И то, – проворчала сердито старуха, – когда вспомнила. Виданное ли это дело – до такой поры девке сидеть? На башне ударило двенадцать, а она бродит по чужим дворам.

Старушонка вошла в комнату и, боязливо оглянувшись по сторонам, заперла дрожащей рукой на задвижку низкую дверь.

На ней был темный байбарак,[19]19
  Длинная верхняя женская одежда.


[Закрыть] голова была повязана белой намиткой.[20]20
  Род фаты.


[Закрыть] Вся она, сморщенная и согнувшаяся, напоминала старый ссохнувшийся грибок. Голова ее тряслась, а руки постоянно дрожали.

– Господи! Слышала ли ты, дытыночко, что в мисти случилось? – заговорила она полушепотом, тряся своей седой головой.

– Что, что такое? – поднялась испуганно Галя.

– Червоный дьявол в город влетел.

– Ой! – вскрикнула Галя.

– Говорят люди, что это самый страшный, самый лютый из них, дытыно моя, а мы тут с тобою как на грех одни в доме остались, – перекрестилась она. – Спаси и сохрани!

– Да как же он влетел? Кто видел? Кто сказал? – говорила уже побледневшая Галя, устремляя глаза в таинственную полутьму слабо освещенных углов.

– Все видели, все, моя ясочка, – говорила старуха еще тише, приближаясь к Гале. – Прилетел на черном коне, у коня крылья распущены, из ноздрей пар, из глаз искры сыпятся, сам в красном плаще, как огонь горит. Через мост не ехал, так при всех взвился на воздух и пе…

Тихий стук в ставню прервал слова старухи. Глаза Гали расширились еще больше. Несколько минут никто не решался заговорить. Галя судорожно сжала руки старухи и почувствовала, что эти руки были холодны и влажны, словно руки восставшего мертвеца.

Наконец старуха спросила Галю тихо и прерывисто:

– Слы-ша-ла?

– Слышала, – хотела было выговорить Галя, но новый, еще более явственный стук окаменил ее; она так и застыла с полуоткрытым ртом. Стук повторился еще и еще настойчивее.

– Постойте, постойте, бабусю; да это, быть может, тато из ратуши вернулся, – заговорила наконец Галя, овладевая собой.

– Куда ему! Еще рано!

– Ну, а может быть, все там и разошлись. Я, бабусю, посмотрю.

– Ой наделаешь беды, ой накоишь. Господи помилуй, господи помилуй, – шептала старуха, поспешно крестясь и хватая Галю за руки, но уже немного успокоившаяся Галя подошла к окну, опустила кватырку и, толкнувши ставню, высунула голову в окно. Высунула, да так и отскочила: у окна перед ней стояла высокая плотная фигура, завернутая в красный, как огонь, плащ.

– Он! Он! – вскрикнула с ужасом Галя, отскакивая и захлопывая окно.

Долго стучал, долго кричал Славута, но никто не откликался на его зов. Решительно не понимая, почему его появление привело в такой ужас Галю, Мартын начинал уже невольно верить словам цехмейстра Щуки, что за Ходыкины маетки всякая с радостью пойдет, что Галя просто испугалась того, что он своим приездом помешает ее свадьбе. «Да нет же, нет, – подымалось из глубины его сердца. – Галочка ж твоя, она любит тебя, она присягалась тебе. Быть может, войт приказал ей не видеться с тобою и не говорить. Быть может, был в хате кто чужой… Так или не так, а надо завтра же все разузнать! Коли не пустили в хату, так найдем и на дворе!» – решил Мартын и, нахлобучив шапку, двинулся к воротам. Отворивши фортку, он готовился уже перешагнуть порог, как вдруг перед ним выросла высокая, немного согнувшаяся фигура войта.

– Гей, кто там? Чего ходишь по ночам? – крикнул грозно войт, отступая и чувствуя, как по спине его побежала ледяная струя.

– Я… Разве не узнал меня, пане войте?.. Мартын Славута, – сбросил шапку Мартын, кланяясь почти до земли.

– Кто тебя и узнает в таком шутовском наряде, – буркнул сердито войт, косясь на красный плащ.

– Только лишь сегодня из-за границы прибыл… На мастера уже все свидетельства получил.

«Как раз тебя теперь и нужно было», – пронеслось в голове у войта.

– Так чего ж ты по ночам ходишь, чего тревожишь добрых людей? – произнес он вслух.

– Простите, пане войте! А уж очень встревожило меня одно известие: прослышал я… – Мартын остановился, как бы не решаясь выговорить страшного слова, – что вы Галю за Ходыку просватали.

– Ну и просватал, ну и отдаю! А тебе-то что до этого? – запальчиво крикнул войт, ударяя палкой по снегу.

– Смилуйтесь, пане войте, – поклонился Мартын в землю, – вы же еще покойному отцу моему обещали детей соединить… Вспомните старое…

– Старое, старое!! – продолжал горячиться войт все больше и больше. – Теперь старое никому не нужно… Новое идет… Да когда б ты сам старое помнил, не смел бы ты такие речи среди улицы говорить!

– Сам знаю, простите, пане войте! – снял Мартын шапку и поклонился снова до земли. – Да и терпеть было несила, хотелось самому узнать… Пане войте! – снова заговорил он. – Что вы делаете?! Подумайте… сердце-то у вас доброе! За кого вы отдаете дочку?! Да разве ее Ходыка так, как и, жалеть будет? Да разве он будет сыном для вас? Новые пни люди, пане войте, с новыми звычаями, а уж о звычаях ихних все мисто знает. Вам ли родниться с ним?

– Молчи, блазень!! Что это ты войта учить вздумал? Или ты обучался таким звычаям в чужой стороне?! Сам знаю, что мне делать! Сам знаю, за кого свою дочку отдавать… – стучал старик по снегу палкой, и голос его звучал как-то слишком раздраженно, слишком резко.

– А, так вы хотите свою единую дочку со света сжить? – крикнул уже запальчиво и Мартын, подступая к войту. – Так не пойдет же она за него, утопится, а не пойдет!

– Не пойдет? – переспросил войт, и лицо его все побагровело, а в глазах вспыхнул тот огонек, который ясно показывал, что войта теперь уже ничто не согнет. – А я тебе говорю, что идет, – произнес он медленно, отчеканивая каждое слово, – идет с радостью.

– С радостью идет? – переспросил Мартын, отступая и как бы не понимая услышанных слов.

– С радостью, с радостью! – повторил настойчиво войт, стуча палкой и проходя мимо ошеломленного Мартына. – Земли не слышит под собой!

На другое утро уже по всему городу бежала и страшная, и неслыханная новость, что червоный дьявол, влетевший вчера в город, добивался ночью в дом войта.

– Подлетел, расправивши красные крылья, да так и опустился у окна, – рассказывала бабуся столпившимся вокруг нее женщинам. – Мы уже с Галей начали все молитвы читать, страстные свечи у образов зажгли, окропили окна и двери святой водой – так он и пропал, так и пропал, – повторяла она, разводя руками, а соседки кивали с ужасом головами, – словно сквозь землю ушел или тучей поднялся!

На Житнем торгу, и на ратушной площади, и у Мийской брамы, и даже на Вышнем замке только и говорили, что об этом странном происшествии. Притом редакции рассказа делились на две версии: одни утверждали, что дьявол в огненном столбе провалился сквозь землю, другие же спорили, что полетел огненной тучей над землей. Настроение было тревожное… Ждали всяких бедствий: голода, наводнения или нашествия татар…

Один только войт знал более или менее, кто был тот червоный дьявол, добивавшийся с вечера в его дом. Но после вчерашней встречи он все время молчал, угрюмо уставившись в угол и подперши голову рукой. Короткая люлька войта то и дело гасла; видно, думы его были очень глубоки… Однако войт не решался оставить дом, опасаясь, как бы червоный дьявол не постучался к нему и среди бела дня.

Уже Галя с наймичкой подоила коров и, закончив дневные труды по хозяйству, присела отдохнуть и помечтать в сумерках, когда дверь в горничку Гали весело скрипнула и в комнату вбежала Богдана.

– Здравствуй, сестричка, опять пригорюнилась? – заговорила она быстро и громко, подбегая к Гале, которая сидела, подперши голову, у маленького окна. – Я тебе новость несу хорошую, веселую!

– Какую, какую? – встрепенулась Галя, подымаясь навстречу подруге, и все ее печальное личико вдруг оживилось при словах Богданы.

– Мартын Славута приехал! – выпалила Богдана разом, останавливаясь перед ней.

– При… приехал… – захлебнулась Галя, вся кровь отхлынула у ней от лица, ноги задрожали, и, будучи не в силах стоять, Галя опустилась на табурет.

– Чего ж ты? Чего испугалась? – затараторила Богдана, теребя Галю со всех сторон. – Разве не рада? А?

– Рада, рада, сестричка! – вскрикнула Галя, бросаясь Богдане на шею и чувствуя, как горячая краска заливает ей всю шею, все лицо. – Так рада, так рада, серденько, что и сказать не могу, – повторяла она, прижимаясь к Богдане. – Когда б ты знала, как я ждала его, как молилась, – но тут губы у Гали задрожали неожиданно, захлопали как-то растерянно, быстро ресницы, и вдруг крупные-крупные слезы покатились одна за другою из глаз.

– Чего ж ты плачешь, чего плачешь, дурашечка? – целовала Богдана темноволосую головку, припавшую к ее пышному плечу, но на лице ее, полном и красивом, которого теперь не могла видеть Галя, отразилось крайне неприязненное, завистливое чувство.

– От счастья, от радости, Богдана, – подняла на нее Галя свои счастливые, полные слез глаза. – Горе мое несчастное! Я ведь на бога роптала, думала, что Мартын и забыл меня… Глупая… Глупая… – улыбнулась она счастливой сияющей улыбкой и прибавила, тихо вздохнувши – Думала, что он полюбил другую…

– А ты уверена в том, что нет? – спросила ее Богдана с какой-то недоброй, странной улыбкой.

– Прежде думала, что да, – улыбалась Галя, обвивая руками шею подруги, – а теперь уверена, уверена в том, что он не забыл меня! – вскрикнула она с жаром, отклоняя свое лицо от подруги и глядя на нее горящими восторгом глазами. – Когда б ты знала, Богданочка, как я ждала его, как молилась… как бога просила… – снова говорила она поспешно, как бы стараясь опередить свои слова. – Думала, что он уже застанет меня с белой головой, только нет, нет! Умерла б, а не пошла б за Ходыку! Господи, Богдана, скажи мне, – улыбнулась она, опуская руки на плечи подруги и забрасывая головку назад, – скажи мне, все ли закоханные дивчата таки дурни?

Но, не получивши от Богданы ответа и не замечая впечатления, произведенного ее словами на Богдану, Галя продолжала с новым приливом восторга:

– Ах, да я и не спрашиваю тебя главного: когда он приехал? Откуда ты узнала о нем?

– Вчера вечером, а пришел он сегодня к нам сам.

– К вам? – протянула Галя, устремляя на нее изумленные глаза. – Почему же он к нам не пришел?

– Не знаю… – ответила Богдана как-то неопределенно и отвела в сторону глаза.

– Ах да, – вспомнила Галя, кивая головой, – верно, узнал о нашем горе, да и не хотел так сразу попасться отцу на глаза. А ты ж говорила ему о моем несчастье?

– Говорила.

– Что ж он? – сжала Галя руки Богдане.

– Ничего, – ответила Богдана тем же странным, ничего не выражающим голосом.

Но Галя улыбнулась про себя: конечно, он ей не скажет ничего, она ведь знает своего Мартына, знает, какое у него гордое, зухвалое сердце.

– Богдана, голубочка, родненькая! – защебетала она, заглядывая подруге в глаза. – У меня к тебе просьба: зробы ласку, моя рыбочка, пошли кого переказать ему, что я измучилась, дожидаясь его, что не люблю Ходыку, что замуж за него не пойду, что если не за Мартына, так хоть под лед воду пить.

По лицу Богданы пробежала какая-то сомнительная улыбка.

– Хорошо, хорошо, голубочка, я ему все расскажу.

– Ну вот, вот! – вскрикнула Галочка, звонко целуя подругу. – А завтра на цеховом празднике, может, удастся хоть словом перекинуться. Ты скажи ему, мое солнышко, что пусть делает, что знает: я рада за ним и на край света пойти!

Еще ленивое зимнее солнце не успело подняться из-за гор киевских, а Галочка поднялась уже со своей мягкой постели. Поспешно вытащила она из-под подушек свое дорогое сокровище – венецийское зеркальце и, поставив его на столе, начала свой туалет. Сегодня Галя хотела одеться так хорошо, как только могла. Господи! Да ведь уже больше года, как он не видел ее! Надо же, чтобы он увидел, что и в Киеве могут одеться не хуже краковских красунь! «Радость моя, счастье мое, сокол мой ясный, голубь мой сизый», – шептала Галя, вынимая один за другим из большой скрыни, расписанной по зеленому полю разноцветными цветами, и свои, и материнские, и бабкины наряды. Она разложила на кровати целый ряд самых ярких саетных, аксамитных и златоглавовых жупанов, байбараков и спенсеров. Долго стояла перед ними Галя в недоумении, подперши щечку рукой, не зная, на чем остановить свой выбор. Наконец выбор был решен. Опоясавши свой тоненький стан шелковой, затканной золотом плахтой и оправивши шитый золотом подол, Галя надела нежно-голубую шелковую попередницу, темно-красный бархатный спенсер, зашнурованный спереди золочеными шнурочками, и нежно-розовый адамашковый байбарак, густо опушенный соболем.

Галя осмотрела себя, насколько было возможно, и осталась довольна своим костюмом. Теперь начиналась самая важная часть туалета. Галя придвинула табурет к столу и открыла дорогую штучную шкатулочку, также купленную отцом у иноземных купцов. Одну за другой вынула Галя нити перл урианских, венецианских, розовых кораллов, гранат и туркуса бирюзы. Когда ее тоненькая шейка вся обвилась в несколько раз драгоценным монистом, Галя повесила посредине еще большой золотой дукач, а в розовые ушки вдела длинные тяжелые серьги с жемчужными подвесками. Взглянувши в зеркало, Галя не могла не улыбнуться тому милому изображению, которое отразилось в нем. Оставалось надеть только головной убор. Галя вынула из шкатулки черную бархатную повязку в виде диадемы, вышитую всю золотом и бриллиантами. Галя взглянула еще раз в зеркало; все ее продолговатое личико с пушистыми волосами казалось в этой драгоценной раме еще миниатюрнее, еще миловиднее. Довольная улыбка пробежала у ней по лицу, и в глубине, в самой глубине сердца Гали шевельнулась одна тайная мысль: ну, если же у него только не каменное сердце, не может он не сознаться, что и в Кракове таких девчат поискать. Но тут же Галочка устыдилась своей мыс ли и, вся зардевшись, сунула зеркальце под подушку и уселась у окна поджидать отца.

Никогда, кажется, не мешкался так войт, как в этот день! Наконец появился на пороге и он в длинном коричневом аксамитном кафтане и в бобровой шапке на седой голове.

Когда Галя шла с отцом по улицам, мийские местные кумушки, кланяясь войту, шептали друг другу: «Ай да красуня ж войтова дочка! Жаль, что Ходыке достанется такой крам!»

И от этого одобрительного шепота угрюмое лицо пана войта светлело, добрая улыбка появлялась под длинными седыми усами, и важный пан войт киевский приветливо кланялся на поклоны встречных горожан.

Между тем по направлению к церкви Стретения господня, братской церкви цеха золотарей, стремилась уже по улицам киевским самая пестрая и нарядная толпа. Горожанки, разодетые в свои едвабные и аксамитные байбараки с меховой опушкой, старшие с головами, повязанными длинными белыми шелковыми вуалями,[21]21
  Накидками.


[Закрыть] шли с достоинством и спокойно; молодые в черных бархатных повязках едва сдерживали свои улыбки и веселые речи, зато их карие глазки так и стреляли по сторонам. Почтенные горожане в длинных темных кафтанах и меховых шапках выступали около своих жен степенно и важно, а вечно неугомонная молодежь шла среди улицы веселой толпой, то подкручивая усы, то отпуская более или менее остроумные замечания на счет горожан. Солнце светило ярко и ласково. Со всех крыш быстро и весело капала вода. Воробьи и снегири звон ко чирикали кругом.

Богатая церковь цеховых братчиков была полна уже и самих цеховых, и других приглашенных почетных гостей, когда войт вступил в нее со своей дочкой. При виде пана войта все присутствующие почтительно расступились и пропустили их вперед. Войт занял свое место на клиросе среди самых почетных цехмейстров, а Галя отошла к левой стороне, в так называемый бабинец, где стояли все женщины. Впереди всех у самой решетки, важно выступивши вперед, стояла поважная Духна Кошколдовна, дочь покойного войта, мать Богданы; она тяжело дышала, изнемогая от жары и от тяжести драгоценных мехов, надетых на нее. С ее полного, крупного немолодого лица, теперь принявшего сине-багровый оттенок, катился крупный пот; она то и дело вытирала лицо шитым платочком, выставляя всем на вид свою пухлую белую руку, унизанную бесконечным множеством драгоценных перстней. Байбарак Богданы был такого яркого красного цвета, что красные круги мелькали в глазах каждого, кто взглядывал на него. При виде Гали Богдана весело закивала ей головой и, отступивши, дала место подле себя. С одного взгляда заметила Галя, что и подруга употребила все старание, чтобы выглядеть сегодня получше. Но, несмотря на церковную службу, на всю строгость и торжественность дня, Галя не могла удержаться, чтобы не оглянуться в ту сторону церкви, где стояли мужчины, и взгляд ее сразу встретился с ним. Вся вспыхнула от радости Галочка. А он стоял такой статный и красивый, не спуская с нее глаз… Но, к удивлению своему, Галя заметила, что лицо Мартына было недовольно и глаза глядели мрачно…

«Голубь мой родненький! – подумала Галя. – Верно, сердится на батька и не знает, что я его все равно не послушаю, а за своим Мартыном и босиком пойду!» Галя хотела было еще раз оглянуться на Мартына, но, встретивши сердитый взгляд войта, потупила глаза и начала радостно, быстро шептать молитвы.

– Богдана, – проговорила она потом чуть слышно, не поворачиваясь к подруге, – ты пересказала все Мартыну?

– Все, все! – улыбнулась Богдана.

– Ах, голубка моя, когда б ты знала, какая я счастливая! – сжала Галя ее руку. – Что ж он сказал тебе, что?!

– Сказал, что сам пойдет к тебе и расскажет тебе все.

– Солнышко мое, рыбочка моя! – шептала Галя, притискивая руку подруги.

Служба тянулась бесконечно долго; Гале казалось, что ей никогда не придет конец. Она едва могла удержаться от улыбок и смеха, ей не стоялось на месте, эта могучая волна радости душила ее, ей хотелось говорить, смеяться, плакать, и лицо ее до такой степени сияло счастьем, что соседние горожане замечали друг другу, покачивая с сомнением головой: он как выбрыкивает, даром, что в церкви! А смотрите, говорили, что не любит Ходыки! Нет, как уж там не толкуй, а грош к грошу катится. Последний шум долетел и до Мартына, недовольно кусал он усы, не спуская с Гали глаз. «А вспыхнула, небось, как увидала меня, значит, есть еще совесть, не пропала совсем. Так правду вон и люди, и пан цехмейстер говорят, польстилась на Ходыкины сундуки! Верить вам, верить!.. Голубкой прикидается, а так и норовит коготком царапнуть!» Мартын сжал кулаки, чувствуя, как грудь его подымается усиленно и часто, и желая как-нибудь сдержать свое волнение. «Ну, скажем, тогда вечером отец не велел пускать, может, кто сторонний в горнице был. Да могла же потом через Богдану что-нибудь передать, ведь подруги! – усмехнулся он недоброй улыбкой. – Только и сказала, что отец за Ходыку выдает. Когда бы силою выдавал, не красовалась бы так, как теперь. А для кого нарядилась так? Думает Ходыку своими самоцветами пленить… вон опутала всю шею, словно свеча горит! А смеется… Чуть не пляшет, забыла, что и божий храм! Думает, пожалуй, что приехал дурень, будет тут пропадать, убиваться за ней? Так нет же, не дождется, не слюнявого нашла». Мартын сжал брови, нахмурился и, отвернувши глаза от Гали, уставился на образа.