Текст книги "Черный беркут"

Автор книги: Михаил Нестеров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

31

К утру все были в сборе. Снова квартира на Большой Песчаной оказалось густо заселена: включая Кавлиса, девять человек.

– Только бы Евсей не подвел. – Майора не оставляли сомнения относительно сделки.

– Не подведет, – успокоил Ремез. – Ему выгодно сбагрить крупную партию оружия.

– Будем надеяться... – Николай задумчиво нахмурил брови. – Вот что, хлопцы. Готовьтесь в дорогу, а я схожу в прокуратуру попрощаться с братом.

Аксенов был у себя в кабинете.

– Я думал, ты уже уехал, – несколько суховато произнес он. – У сослуживца живешь?

Николай кивнул.

– Пришел попрощаться, в обед уезжаем. А ты чего не в настроении?

– Да так... – отговорился Аксенов. – Дела неважные. Слышал, наверное, у нас маньяк объявился?

– Ты говорил, у вас их целая группа. Что, опять ограбление?

– Нет, в этот раз заложники. Из психушки сбежал один ненормальный, некто Спорышев Валентин Михайлович. Он завалил охранника, отобрал служебный револьвер и сменный барабан к нему, отправился домой и убил свою жену. Хорошо еще, что она успела ребенка в детсад отвести. И вот парадокс, Николай: обычно люди, когда слышат выстрелы, стараются инициативу не проявлять, из квартир не высовываются, а тут соседи выходят на площадку. Может, это и правильно, с одной стороны, но с другой...

Аксенову показалось, что брат не слушает его. Но Николай поймал его взгляд и кивнул: продолжай.

– Короче, этот псих застрелил своего соседа, ворвался в их квартиру и сейчас удерживает в заложниках женщину и двух малолетних детей.

– Это дело передали тебе?

– Слава богу, нет. У меня их предостаточно. С бандой никак не разберусь. Чувствуется, профессионалы, но вот кто и откуда... Сейчас работаю в этом направлении, выясняю, кто из бывших бойцов войск специального назначения проживает в городе. Хотя тут сплошные «но». Они и сейчас могут проходить службу, а может, это гастролеры...

– Зацепки есть? – Николай постарался казаться безучастным.

– Так, по мелочам... – Аксенов ответил на телефонный звонок и неожиданно обратился к брату: – Слушай, Коля, ты же профессионал, спецназовец!

Кавлис рассмеялся.

– Никак, меня подозреваешь?

– Да я не о том. Ты заложников освобождал?

– Это моя профессия.

Следователь подобрался и в упор посмотрел на брата.

– Может, поможешь? ОМОН сейчас толпится возле дома с заложниками, пока на решительные действия не идут: ведут переговоры с этим психом.

Николай на секунду-другую задумался.

– Он выдвинул требования? – спросил он.

– Только одно: просит, чтобы ему привели сына. Кричит, что убьет всех, периодически показывается в окне с ребенком. Больше ничего. Вскоре может попросить вертолет.

Кавлис пропустил шутку мимо ушей и снова задумался.

– Какой у него пистолет?

Аксенов сделал неопределенный жест руками.

– Какой-то «ДОГ», по-моему, «один» – я в оружии не очень хорошо разбираюсь. Знаю только, что он разработан для охранных структур. Знаешь такое оружие?

Брат кивнул:

– Я знаю все виды оружия. «ДОГ-1» – специальный пятизарядный гладкоствольный револьвер с тремя нарезами в дульной части для стабилизации пули. Калибр крупный, как у охотничьего ружья, – 12,5 миллиметров.

– Ого! – воскликнул Аксенов. – Немудрено, что Спорышев с одного выстрела уложил своего соседа. Так поможешь? Я созвонюсь сейчас с ответственным за операцию по освобождению.

– Времени у нас мало, но посмотреть обязан.

– Точно? – Аксенов уже снимал трубку. – Я с тобой.

32

Дом номер 36 по улице Суворова был оцеплен нарядами милиции. С торца дома, привлекая всеобщее внимание, стояла бригада ОМОНа; несколько бойцов разместились под окнами квартиры, где были взяты заложники.

Показав милиционеру в оцеплении удостоверение советника юстиции, Аксенов кивнул на Николая:

– Он со мной.

Они прошли к многочисленной группе людей, среди которых следователь без труда узнал начальника УФСБ по Новоградской области подполковника Куренкова, приземистого, с лохматыми бровями, чем-то похожего на молодого Брежнева.

– Приветствую, Евгений Петрович, – Аксенов пожал подполковнику руку. – Познакомься с моим братом.

Куренков недовольно кивнул Кавлису, буркнув, не скрывая раздражения:

– Не очень удачное время для знакомства. – Он указал глазами на раскрытое окно третьего этажа.

– Как раз наоборот, Евгений Петрович, – возразил следователь. – Николай – заместитель командира бригады особого назначения, человек опытный.

– Ну и что? – Куренков пренебрежительно посмотрел на майора. – Справимся своими силами, без советчиков.

– Раз уж разговор зашел, может, спросишь, в каких войсках он служит? – Аксенов не сдержался и выпалил: – Департамент «А», между прочим. Управление по борьбе с терроризмом.

После секундного раздумья подполковник протянул руку.

– Ваши документы.

Принимая от Кавлиса удостоверение, Куренков, нарочито затягивая процедуру ознакомления с документом, отдал какие-то несущественные распоряжения и только после этого раскрыл красные корочки. Возвращая их хозяину, он немного смягчился.

– Извините, майор, за резкий тон. Сами понимаете...

Кавлис понимающе улыбнулся.

– Вот мерзавец! – Куренков уставился на окно третьего этажа. Там появилась фигура мужчины, держащего впереди себя плачущую девочку лет шести. В руке убийцы был пистолет.

– Я всех перестреляю!! – раздался его срывающийся на визг голос. – Приведите сюда моего сына!

Куренков отошел от братьев и жестом попросил мегафон.

– Валентин Михайлович! – прозвучал его голос, усиленный динамиком. – Пожалуйста, успокойтесь. За вашим сыном уже послали людей.

– Почему так долго ходят?! Вы уже который раз говорите одно и то же. Если через десять минут его не приведут, я застрелю девчонку!

– Прошу вас, успокойтесь. Детсадовская группа, где находится ваш сын, утром отправилась на прогулку на речном трамвайчике. В данный момент навигационная инспекция делает все возможное, чтобы как можно быстрее доставить вашего сына на берег. Потерпите немного.

Мужчина несколько секунд постоял у окна, после чего скрылся в комнате.

Кавлис одобрительно кивнул: затяжка времени проводилась вполне грамотно.

Куренков краем глаза поймал его жест.

– Не идет на контакт, подлец, пока не выполнят его требование. Время потянуть можно максимум час-полтора. Единственный вариант – брать квартиру штурмом.

Майор поддержал мнение подполковника:

– Я тоже так считаю. Террорист, насколько я знаю, не просто неуравновешенный человек, а психически больной. В любую минуту может наступить критический момент, и он убьет одного из заложников. К тому же он уже убил, а это очень весомый фактор: «мне терять больше нечего».

Куренков покачал головой и цокнул языком:

– Черт! Почему он вооружен не обычным ножом! Я бы, не колеблясь, отдал приказ на штурм. Но у него «ДОГ» со свинцовыми пулями. Для ребенка даже касательное ранение может стать фатальным. Какой дурак разрешил охранным структурам использовать такое оружие! Двенадцатый калибр! В вашей практике, майор, были подобные ситуации?

Подполковник чуть прищурился на Кавлиса, словно собирался запомнить каждую черточку его слегка продолговатого лица, а потом написать портрет по памяти.

– Стандартная ситуация, – ответил майор спецназа.

Куренков невесело усмехнулся.

– Вам легко говорить. А в нашем городе это вообще первый случай захвата заложников. Ну ладно бы там с целью выкупа, можно было бы как-то варьировать, собрать деньги, потянуть время и так далее.

– Это называется контактом. Здесь контакт практически отсутствует. Поэтому единственный вариант – штурм.

– Нет опытных людей с практикой за плечами, а вызывать спецбригаду из Москвы или из другого города поздно. Надо было с самого начала так поступить. Кавлис понял подтекст фразы: «...и снять с себя ответственность». Однако положение у подполковника ФСБ было тяжелое. И вообще тяжелое. Был еще вариант: привести сына Спорышева. В этом случае отец сам открыл бы дверь квартиры и оказался на достаточном расстоянии, чтобы произвести точный выстрел. Однако после неудачного выстрела последует другой – в заложника. Поэтому обычный штурм имеет некоторое преимущество перед штурмом при комбинации с ребенком, поскольку террорист будет держать заложника под прицелом, а палец – на спусковом крючке. Если на обычный штурм требовалось несколько секунд, включая фактор неожиданности и некоторую растерянность террориста, то второй вариант предполагал лишь короткое мгновение. Спорышев, несмотря на психические отклонения, должен понимать, что при передаче ему ребенка у силовых структур появляется реальный шанс взять его.

– Вы говорите об ответственности? – прямо спросил Куренкова майор. – Или в бригаде ОМОНа действительно нет опытных людей?

– И то и другое, – не скрывал подполковник. – Тренировки чуть ли не каждый день, отрабатываются различные ситуации, как вы сказали, стандартные. Лично я в этом случае доверил бы дело людям с практикой за плечами. Вас попросил бы.

Последняя фраза ничего не значила для обоих. Во всяком случае для Куренкова. Потому что он был ее автором и вложил в нее столько значения, сколько пожелал сам. Ею он завершал неприятный разговор об ответственности, отсутствии практики. Может, извинялся перед майором спецназа за откровенно пренебрежительный тон во время знакомства или прикрылся ею, поскольку произнес ее безучастным голосом, хотя был страшно возбужден.

Кавлис на несколько секунд задумался.

– Это действительно стандартная ситуация, я работал и в худших условиях.

Он снова замялся. По его лицу было видно, что в нем происходит внутренняя борьба. Разобраться в ней мог, пожалуй, только брат Николая, следователь Аксенов. Николай поймал его взгляд и покачал головой.

А секунды шли: и здесь, в Новограде, и в Таджикистане.

– Вот что, – обратился наконец Кавлис к Куренкову. – Вам нужно связаться с Управлением по борьбе с терроризмом и получить от директора приказ на освобождение заложников силами моего подразделения.

– Вы здесь с бригадой? – удивленно спросил Куренков.

– Будем говорить, с отрядом. Вместе со мной восемь человек, в данной ситуации больше и не требуется.

Подполковник засомневался. Кавлис поторопил его:

– Я назову вам прямой телефон директора Департамента «А». Все равно он в курсе сегодняшних событий. Вы ведь докладывали в Управление о случившемся?

– Каждые полчаса докладываю. И все же у меня сомнения насчет вас.

– Позвоните директору, и ваши сомнения исчезнут.

– Вы часто себя хвалите?

– При каждом удобном случае. – Кавлис посмотрел на Аксенова. – А тебе, Дима, придется заняться нашей отправкой. Сами, как ты понимаешь, мы уже не успеем. Заказывай девять билетов на самолет.

Директор Департамента «А» оказался на месте. Он внимательно выслушал Куренкова.

– Дайте мне Кавлиса.

Подполковник протянул Николаю телефон.

– Здравствуйте, Вадим Романович.

– Здравствуй, дорогой! – Голос Осоргина прозвучал любезно. – Развлекаешься? Сапрыкин – твоя инициатива? Мне уже доложили, а сам Сапрыкин объявлен в розыск. И ты тоже. Ну нигде их нет! А они оказываются вон где. – Директор говорил без пауз. Неожиданно он повысил голос: – Кончай самодеятельность, майор! Сколько человек ты набрал? Семь?

– Да, – ответил Кавлис. «Оперативно работает Осоргин, – подумал он, хотя про Ремеза и Печинина, конечно, не догадывается».

– Вот возглавляй их – и марш на базу!

– Слушаюсь, товарищ генерал-майор!

– Ты не шути, твою мать!

– Я вполне серьезно. Мы все обдумали, даже в прокуратуре Новограда знают о наших планах. Старший следователь прокуратуры Аксенов уже заказал билеты на самолет.

– Дай мне этого Аксенова. – Генерал не сомневался, что любой нужный ему человек должен немедленно отозваться.

– Вадим Романович, – тихо подсказал Николай брату. И многозначительно добавил: – Не подведи меня, Дима.

Аксенов с явным неудовольствием принял из рук брата телефон.

– Здравствуйте, Вадим Романович. Это Аксенов, старший следователь прокуратуры.

– Вы действительно заказали билеты на самолет для майора Кавлиса?

– Да.

– До Мурманска?

Аксенов, глядя на брата, покачал головой. Николай неотрывно смотрел на него, в темно-карих глазах мольба. Дмитрий, мысленно выматерив брата, решился.

– Так точно, – отчеканил он в трубку.

– М-м... – В трубке повисла недолгая пауза. Затем снова жесткий голос Осоргина: – Дайте мне Куренкова... Евгений Петрович, разрешаю вам провести операцию по освобождению заложников силами отряда майора Кавлиса. Люди опытные, все отмечены правительственными наградами.

Подполковник молчал. Правительственные награды для него ничего не значили. В данной ситуации – орден Сутулова, лучше не скажешь.

Осоргин, чувствуя настроение подчиненного, добавил:

– Майору Кавлису достаточно собственной самооценки и оценки своих товарищей. Ясно?

Вот это уже что-то конкретное.

– Понял вас, Вадим Романович.

– Очень хорошо. После проведения операции вы лично должны посадить Кавлиса и его группу на самолет и доложить мне.

– Слушаюсь.

– Удачи. – Директор положил трубку.

Кавлис попросил телефон и набрал номер.

– Алексей? Это я, Николай. Оставляй Костю заниматься бытовыми проблемами, сам бери остальных и срочно приезжай по адресу: Суворова, 36. Есть работа, заложники, приказ директора Департамента. Потом нас лично начальник регионального управления ФСБ доставит на борт самолета.

– Понял, – ответил Ремез после секундной паузы.

– Леша, не рисуйтесь, поймайте какой-нибудь фургон, «уазик» или... – Николай покосился на брата... – «ГАЗель». Подъедете, из машины не выходите. Я сам подойду. Все, жду. – Он передал телефон Куренкову. – Евгений Петрович, мне необходим план квартиры. Входная дверь металлическая или обычная?

* * *

Куренков подозвал к себе начальника ОМОНа майора Сунгурова.

– Ну что, Игорь Васильевич, как и договорились, снабди майора всем необходимым. Его люди прибыли.

– Пойдемте, – Сунгуров пошел впереди Кавлиса. Черный берет эффектно заломлен на правую сторону, символика с российским флагом смотрит за спину, где на униформе в желтом обрамлении красуются четыре буквы – ОМОН. Он слегка повернул голову. – Так что, вы говорите, вам необходимо?

На этот вопрос Кавлис уже отвечал и Куренкову, и Сунгурову, однако спокойно повторил:

– Три наименования: бронежилеты, маски и пистолеты.

– Ах бронежилеты!.. – насмешливо воскликнул Сунгуров.

Кавлис не обратил внимания на реплику майора, однако помимо ноток уязвленного самолюбия, которое вполне закономерно владело сейчас командиром ОМОНа, в его голосе Николай различил некоторое облегчение. Это удивило Кавлиса.

– Да, бронежилеты, – подтвердил он. – Если меня убьют, некому будет спасать заложников. Это касается каждого, кто будет выполнять операцию по освобождению. В другой ситуации я попросил бы у вас бронированные щиты. Я слышал, у вас не так давно ограбили банк. Так вот, если бы охранники были надежно защищены, грабители никогда не пошли бы на ограбление. В этом весь смысл: в первую очередь надежно должен быть защищен охранник, а не кассир, к примеру.

– Читаете мораль или учите? – любезно осведомился Сунгуров.

– Отвечаю на собственные мысли. Теперь о масках. Здесь полно корреспондентов и тележурналистов, мне не хочется, чтобы лица моих бойцов были запечатлены видео– или фотокамерой. Если вы заметили, они находятся в машине и выйдут оттуда только в масках. У каждого из них есть семьи, родственники, близкие. Немного добавлю о себе. Сейчас за нами следуют объективы видеокамер, подполковник Куренков обяжет журналистов скрыть мое лицо на пленке ретушью. Кассеты из любительских камер будут изъяты. И последнее – пистолеты...

– Думаю, мы с вами подружимся, – перебил его Сунгуров. – В каком подразделении вы работаете, тоже секрет?

– Разумеется.

– А рации вам не нужны?

– Нет, обычно мы громко разговариваем и всегда слышим друг друга. Иногда кричим. Когда и это не помогает, кричим очень громко.

Кавлис не стал требовать от Куренкова удалить с места происшествия прессу, было уже поздно – как правило, от присутствия журналистов, включая телерепортеров с видеокамерами, террористы начинают работать на публику. При определенном стечении обстоятельств Кавлис мог посоветовать даже самому Осоргину не мешать им заниматься делом; впрочем, директор Управления по борьбе с терроризмом в подобных ситуациях разбирался хорошо и с советами не лез бы. Командиру отряда специального назначения на время подготовки и проведения операции даются властные полномочия. И как только их принял, он не подчиняется никому.

Майор ОМОНа подозвал к себе заместителя.

– Олег, сними с бойцов восемь бронежилетов, столько же масок и пистолетов.

– И отнесите, если это возможно, вон в ту машину, – добавил Николай, указывая рукой на микроавтобус. – Там вас правильно поймут. А мне нужно отдать последнее распоряжение.

– Не нравится он мне, – заметил заместитель, провожая глазами Кавлиса, и покачал головой. – Слишком самоуверенный.

– Черт его знает... – себе Сунгуров врать не мог: майор спецназа внушал ему уважение.

* * *

Куренков нервничал. Некоторое беспокойство ощущалось и по ту сторону оцепления. Толпы людей, среди которых было немало журналистов, с беспокойством и нетерпением ожидали развязки. А она, судя по всему, должна была произойти скоро, очень скоро, об этом свидетельствовали частые передвижения высокого человека лет тридцати, который, по всей видимости, возглавил операцию по освобождению заложников. И еще микроавтобус, примостившийся у торца дома и окруженный нарядом милиции, куда трое боевиков ОМОНа отнесли кипу бронежилетов и баул. Что происходило внутри машины, никто из посторонних не видел: слишком плотно обступили ее милиционеры; зато сами работники милиции с нескрываемым любопытством смотрели, как облачаются в жилеты крепкие парни, тщательно проверяют оружие, освободив магазины от патронов, а затем собственноручно заряжая их. И ноль эмоций на лицах, которые вскоре скрылись под черными масками.

– Начнете, когда террорист подойдет к окну? – спросил Куренков у майора.

Николай отметил, что губы подполковника слегка «подморозило». Язык поворачивался быстрее, чем открывались губы. Нервничает.

– Ни в коем случае, – ответил Николай. – У окна террорист напряжен. В это время он угрожает заложнику, имитирует агрессию. То есть он готов к выстрелу. И любой шум – а мы будем шуметь – тотчас спровоцирует его. Поэтому я хочу скоординировать наши с вами действия. После того как отряд займет свои места в подъезде на втором и четвертом этажах, я дам вам команду, и вы в мегафон вызовите Спорышева на контакт. Скажете ему, что сын уже на пути сюда, скажем, через пять-семь минут он сможет увидеть его. Это обнадежит террориста, отвлечет, вызовет некую лихорадочность действий, что нам, собственно, и нужно. Когда он отойдет от окна, вы просто кивнете мне. Я буду наблюдать за вами из окна на втором этаже. Это и будет сигналом к началу штурма. Через пять минут мы займем свои места. Да, вот еще что. Вызовите «Скорую» и пожарных, пусть встанут в отдалении, чтобы не привлекать внимания Спорышева. Подъедут тихо, без «мигалок» и сирен. Лишние перемещения по двору запрещаю, все остаются на своих местах.

Подполковник с завистью смотрел на майора, удивляясь его хладнокровию. Самого Куренкова лихорадило от слов Кавлиса: «я дам команду... через пять минут... кивнете... сигнал...»

Куренков вдруг поймал себя на мысли, что майор оттого так спокоен и уверен, что здесь не его родной город, в котором он не работает и не живет. Для него это отвлеченная материя; так же хирург смело режет плоть больного, потому что ему самому не больно, но тем самым он спасает человеку жизнь. А если бы майор жил и работал тут, смог бы он столь же хладнокровно действовать? Приближалось время штурма, однако скорость пугала: пять минут. Если бы что-то зависело от переговоров, подполковник вел бы их до изнеможения, оттягивая ту минуту, когда все средства, кроме силового акта, исчерпаны.

* * *

Журналист вдруг подался вперед и, рискуя выдавить глаз видоискателем, направил камеру в сторону микроавтобуса, окруженного милицией. Открытая дверца машины выпустила восемь рослых фигур в масках. По ходу выстраиваясь в цепочку, они быстро скрылись за углом здания.

– Пошли! – раздался чей-то голос в толпе. – Вон они!

Девушка из квартиры номер 19 на первом этаже, выходившей окнами на противоположную сторону, была предупреждена и держала окно открытым. Ремез стоял, прислонившись к стене и подставляя сцепленные руки товарищам. «Беркуты», опираясь на них, проворно проникали в квартиру. Девушка едва различимым шепотом здоровалась с каждым:

– Здравствуйте... здравствуйте... здравствуйте...

Ремез поднял руки, и его рывком втянули в комнату.

Все были обуты в кроссовки. Бесшумно, отмеряя по две ступеньки, бойцы достигли пролета между вторым и третьим этажами.

* * *

Спорышев уже ни в чем не отдавал себе отчета, ничего не боялся. Вернее, это слово не коснулось его воспаленного мозга. Им владело беспокойство: его требования не выполнят, сына не приведут.

А что дальше?

Он не знал и такой вопрос себе не задавал. Его состояние было схоже с прогулкой по длинной мрачной анфиладе: он открывал дверь за дверью и, пока не откроет следующую, не узнает, что там. Может, в его представлении коридор был бесконечным, с бесчисленными дверьми. И он открывает их, открывает... За одной дверью идет борьба двух человек – кажется, они душат друг друга, из-под койки торчат чьи-то ноги, слегка подрагивают; если нагнуться, можно увидеть человека, который своей позой напоминает автомеханика... нет, скорее всего, дояра... его пальцы сжимают невидимые соски, тянут их, и ему на грудь и лицо падает молоко-вата. За другой дверью дремлющий охранник, еще одна дверь – и появляется огромная комната с декорациями улицы, забора, колючей проволоки.

Но вот странно... Двери в анфиладе были полупрозрачными; совсем непроницаемой оказалась дверь собственной квартиры, еще более беспросветной – дверь соседней квартиры. А когда он вошел в нее, оказалось, что внутри она выглядела абсолютно черной, наглухо закрытой. Но она открывается, он точно знал это. А вслед за ней еще и еще... Придется пройти через них.

Спорышев подвинул в центр комнаты стул и поставил на него девочку. Велел смотреть на него и не спускать глаз. Женщине, наоборот, запретил поднимать глаза. На мальчика, после того, как связал его, не взглянул ни разу.

Он несколько раз подбегал к входной двери, в течение секунды-двух наблюдал за площадкой в дверной «глазок». Все было тихо. Его потревожили только один раз, когда убирали трупы с площадки. Он выстрелил в дверь и убежал в комнату, вернулся к окну с девочкой на руках. Делая ей больно, он закричал:

– Убирайтесь отсюда! Если еще раз услышу шум в коридоре!.. Слышите?! Я застрелю ребенка!

Девочка плакала. Ее плач услышали в подъезде.

Вернувшись в комнату, Спорышев снова поставил ее на стул; и всякий раз, подходя к окну, брал ее на руки, прикрываясь.

Через открытое окно он услышал, как к нему по имени-отчеству обращается человек, который вел переговоры.

* * *

Куренков увидел в окне подъезда условный знак: Кавлис махнул ему рукой. А может, это был кто-то другой, поди узнай их: все почти одинакового роста, в масках. Он промочил горло минеральной водой и поднес мегафон ко рту.

– Валентин Михайлович! Это подполковник Куренков. Мне нужно поговорить с вами.

Через несколько секунд в окне показалась фигура Спорышева. Как и прежде, он стоял, прикрываясь девочкой.

– Вы привели моего сына? Я спрашиваю, вы привели моего сына?

– Как раз по этому поводу я и хотел поговорить с вами.

«Беркуты» в это время разделились на две группы: Кавлис, Михайлин, Зенин и Сапрыкин остались на месте, остальные уже смело, не боясь того, что террорист может наблюдать через дверной «глазок», поднялись пролетом выше. Ремез занял передовую позицию, держа пистолет у правого плеча стволом вверх. От дыхания маска у рта и носа покрылась мелкими каплями влаги.

– Валентин Михайлович, как я и обещал, инспекторы навигационной службы доставили вашего сына на берег. Сейчас он на пути сюда. Через пять-семь минут вы увидите его. Вы поняли?

Спорышев достаточно рискованно подставился, глядя вниз. Девочка на несколько мгновений перестала служить ему прикрытием, и если бы в здании напротив сейчас находился опытный снайпер, он без труда мог бы снять Спорышева.

– Да, да, – торопливо проговорил он и занял прежнее положение. – Но я буду ждать ровно семь минут, не больше. Потом, – он демонстративно прижал к виску девочки ствол пистолета, – потом, если его не будет через семь минут, я застрелю ее.

– Пожалуйста, успокойтесь. Времени осталось уже меньше. У меня все.

Может, Куренкову показалось, но он заметил, как дрожит голова Спорышева. Да, несомненно, тот предвкушал встречу с сыном и должен был на некоторое время расслабиться. Пожалуй, Кавлис был прав: нельзя было начинать штурм, когда якобы отвлеченный переговорами террорист мог в любой миг убить заложника, тем паче, что он демонстрировал свою готовность.

Куренков несколько отвлекся и даже пропустил тот момент, когда Спорышев скрылся из вида.

«Ну вот и все...» – подумал он, закрывая глаза и подавая условный знак.

Кавлис поймал движение головы подполковника, и в звенящей пустоте подъезда раздался его тихий голос:

– Давай, Леша.

Кое-кто из зевак, стоявших за оцеплением, уже некоторое время наблюдал за передвижениями в подъезде. В полутьме через немытые стекла мелькали смутные тени, а одна отчетливо обозначилась в середине окна. После коротких переговоров подполковника с террористом она исчезла. Самый наблюдательный мог заметить, что предшествовал этому знак подполковника. Но таких было мало, разве что пара-тройка журналистов связали между собой эти два момента. Тем не менее над толпой повисла напряженная тишина. Всех охватила смутная тревога в ожидании скорой развязки. Первым это почувствовал Куренков, который с бьющимся сердцем ожидал выстрела.

Ремез занял место на верхнем пролете: если бы он стоял снизу, ему пришлось бы разбегаться для удара и тратить драгоценные мгновения. А так он просто сбежал по ступеням и с ходу сильно ударил ногой чуть пониже замка. И сразу же отступил в сторону, давая возможность Михаилу Зенину первым ворваться в квартиру. Вслед за ним, держа пистолет на уровне глаз, последовал Кавлис. За ними – пара с верхнего пролета.

Едва ступив за порог, Зенин разрядил половину обоймы, стреляя в пол и громко крича:

– Бросай оружие! На пол!

Ремез добавил шума в коридоре, быстро нажимая на курок. Пару выстрелов сделал Кавлис.

Зенин, уступая ему дорогу, продолжал выкрикивать команды и еще дважды выстрелил. Михайлин с Сапрыкиным вплотную двигались за командиром, но не стесняли его движений. Однако все вместе они выглядели единой устрашающей массой, парализующей сопротивление террориста.

Николай уже миновал прихожую и находился сейчас как раз под аркой большой комнаты. Натренированный взгляд вобрал картину целиком, он уже видел главное действующее лицо этой драмы, видел пистолет в его руке и женщину со связанными руками за спиной. Она сидела в центре дивана с широко раскрытыми глазами. Чуть поодаль – мальчик лет восьми. Его рот так же, как и у женщины, был заклеен полоской лейкопластыря. А вот и девочка, которой во время переговоров прикрывался псих.

* * *

Куренков оцепенел, когда услышал вместе с предостерегающими криками, доносившимися через открытую дверь подъезда и окно на третьем этаже, громкие хлопки выстрелов. Это вызвало у него своеобразную реакцию: подполковник невольно склонил голову к плечу, будто так слушать было удобнее.

Выстрелы и громкие команды вперемежку с грязной бранью слились воедино. Куренков ожидал услышать два, максимум три выстрела, а тут разворачивались крупномасштабные боевые действия, словно террористов было по меньшей мере десяток. И сердце, вдруг замершее в груди, подсказало, что зря он согласился на проведение операции отрядом майора Кавлиса. Прошло всего две-три секунды с начала штурма, а пуль было выпущено столько, что ими можно было изрешетить и террориста, и заложников, и всех омоновцев, которые тоже застыли, не смея шелохнуться. Куда, вернее, во что они там стреляют?! Куренков невольно шагнул к подъезду, бросив взгляд на «Скорую», стоявшую на углу.

* * *

Девочка находилась почти рядом с террористом, она стояла на стуле в шаге от него, причем на линии огня. А псих от грохота выстрелов присел и снова невольно прикрылся девочкой. Руки его находились на уровне висков, в сумасшедших глазах нездоровый блеск, отчаяние, испуг. Однако он быстро приходил в себя – настолько, насколько вообще пригодна подобная штурмовая акция. Пистолет в его руке перемещался вперед и влево, к голове девочки.

Из-за спины Кавлиса к женщине метнулся Михайлин, Сапрыкин – к мальчику. Зенин выстрелил еще два раза. Но командир не стоял на месте – это время замерло. Поднимая пистолет высоко над головой, Кавлис сверху вниз произвел четыре быстрых выстрела. И, перемещая девочку за свою фигуру в руки Зенина, нажал на спусковой крючок еще раз. Затем быстро перехватил руку террориста, отводя пистолет в сторону и вверх.

Но Спорышев был уже мертв. Из пяти пуль, выпущенных из «ТТ», все попали в цель. Две в лицо – в область правого глаза и подбородка, остальные в шею и в верхнюю часть груди. Кровь, уже начавшая заливать его лицо, внезапно прекратила пульсировать в ранах и застыла темно-красными, почти черными буграми.

Кавлис взял из мертвых рук Спорышева крупнокалиберный «ДОГ». Да, натворил дел псих.

Михайлин и Сапрыкин, прикрывая своими телами заложников, повернули головы в сторону командира. Кавлис молча подал им знак и подошел к открытому окну.

Во дворе стояла гробовая тишина. Николай отыскал глазами Куренкова и показал ему большой палец.

Подполковник обмяк, потом удивленно обернулся: кто-то из толпы захлопал в ладоши. Его поддержал еще кто-то, еще... Господи, подумал, Куренков, неужели начали приобщаться к цивилизованному миру?..

А толпа ждала парней в масках. Сотни глаз смотрели на дверь подъезда. Милиция в оцеплении едва сдерживала напор. Однако «беркуты» вышли так же, как и вошли, через окно квартиры номер 19 на первом этаже. И каждый слышал трепещущий голос девушки:

– До свидания... до свидания...

Ей казалось, что все это происходит не с ней, что ее квартирой, как проходным двором, воспользовались привидения: никто не ответил на приветствия, никто и не попрощался. Но говорить они умели, и еще как! Ее уши до сих пор полыхали огнем, а зарделись они, как только на весь подъезд раздался трехэтажный мат «привидений».

Кавлис стащил с себя маску и бронежилет, бросил на сиденье пистолет.

– Пойду договорюсь насчет самолета. А вы, братцы, езжайте за вещами.

Водитель микроавтобуса, которого Ремез с большим трудом «зафрахтовал» на час-полтора, словно воды в рот набрал. Он не проронил ни слова до самого дома Алексея. Лишь когда они выходили, он протянул Ремезу деньги.