Текст книги "Гончаров попадает в историю"

Автор книги: Михаил Петров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

– Га – га – га! – Зашелся он мефистофельским смехом и я понял, что он ненормальный. – Га – га – га! Какие это люди здесь будут?!

– Те кому мы доложили куда едем.

– Не смеши меня, Константин Иванович, я же прекрасно все видел. Я видел как вы рыскали за мной, сами не зная куда ехать. Ты что же думаешь, что я действительно был пьяным? Глубоко ошибаешься. Я притворялся. Я тебя ждал, потому что перед смертью Ленка, надеясь, что это меня остановит, рассказала о вашей совместной находке моего мундштука. Толстая глупая баба. Она так до конца и не поверила моим словам о том что я хочу её съесть. Кстати сказать, сегодня и ты отведал её мясца, а ещё и похвалил. Аппетитная, говоришь женщина! Я от смеха чуть не описался. Вот и на здоровье, вот и будете её доедать. Только в сыром виде. Я понимаю, что маринованная, да в шашлыке она вкуснее, но уж как есть. Не обессудьте. Я специально вытащил мундштук, ожидая твоей реакции, но ты или не обратил на это внимания или смог сдержать свои эмоции. Признаться у меня даже появились подозрения, что Ленка блефовала, но когда я увидел тебя у моего дома во второй раз, то понял, что наживку ты заглотил и пора тебя везти в мой холодильник. Как он тебе нравиться? Я его облюбовал ещё сорок лет назад, когда мой отец его строил. Их тогда под конвоем водили, а мы с мамкой иногда приходили и передавали ему хлеб. Мне было тогда пять лет и я ему сказал, чем голодать, так съели бы вы кого – нибудь, а то с хлебом трудности. Он тогда меня по лицу ударил и мамке сказал, что на радость её бабки растет ещё один вурдалак. Мать заплакала и била меня весь вечер.

– Твоя бабушка была такая же ненормальная? – Словно проснувшись спросила Милка.

– Нет, да и я совершенно нормальный человек, просто мне с детства запала в душу одна история рассказанная ей. Торопиться мне некуда, если хотите, то я вам ту историю перескажу.

– Да, хочу! – С каким – то нездоровым интересом ответила Милка.

– Моя бабушка во время войны пережила Ленинградскую блокаду. Так вот, бабушка с детства мне твердила, что все россказни про то что есть человечинку нельзя, то просто чепуха и прерассудок. Все это чушь будто бы все кто ел людишек быстро помирали. Она мне объяснила, что власти нас просто пугают, а сами каждый день обжираются людьми. потом она мне рассказывала про то как она первый раз попробовала человечинки и какая она вкусная. Она тогда жила в коммунальной квартире и кроме неё там проживало ещё четыре семьи. К зиме сорок третьго года из двадцати человек проживавших в этой квартире осталось только пятеро, в том числе и моя бабушка. Все они жили в одной самой маленькой комнате, потому что так было легче согреваться. Они даже и не жили, а лежали и готовились к смерти, уже безразличные к тому кто из них умрет первым.

Однажды один из них, профессор Станислав Юрьевич понес на рынок продавать последнюю ценную вещь, но его там то ли отобрали, то ли обманули, а может он сам её потерял. Бабушка до самой смерти не могла сказать этого точно. В общем плачущий профессор едва притащил свои ноги назад и без сил рухнув на пол сказал.

– Все. У меня больше ничего и никого нет. Теперь остается покорно лечь и помереть либо начать питаться трупами.

– Зачем же трупами? – Чуть слышно возразила молоденькая еврейка, теперь больше похожая на дряхлую старуху. – Не надо трупы. На них нет мяса. Под нами живет толстая девушка, дочь господина Берзина. Она регулярно и хорошо питается тем, что он ворует у себя на складах. Почему бы нам не съесть ее? Мы можем её убить и кушать свежее, жирное и сочное мясо целый месяц. Она весит не меньше чем семьдесят кило. Подумайте об этом, товарищи.

– А что тут думать? – Отозвалась бабушка. – Я бы рада, да только не одолеть нам её даже впятером. Она нас как дохлых мух перебьет.

– Я знаю как её убить. – Продолжала настаивать на своем еврейка. – Я крещеная и хочу чтоб мы весь грех поделили поровну.

– Как же мы можем её убить? – Уже заочно соглашаясь спросила Нюра, профессорская домработница. – А ну как сам Берзин про это узнает? Тогда всем нам крышка.

– Не узнает. – Успокоила её еврейка. – Сделаем так: Ты, Стеша, завтра утром как только Берзин уйдет на свои склады и она останется дома одна, поднимешся к ней и скажешь, что профессор уже не может ходить и хочет продать ей последнюю дорогую вещь. Она обязательно захочет её дешево купить и побежит к нам. Вот тут мы её и будем поджидать. Тут она и убъеться.

– Господи, – в отчаянии возразила бабушка, – да не сладить нам с нею.

– Нам и не надо её убивать. За нас это сделает пианино.

– Это как же? – Не понимающе спросил профессор и все посмотрели на чугунную раму со струнами, остатками от сожженного уже пианино.

– Мы повесим её над входом и укрепим так, чтобы она сорвалась вниз как только дверь пропуская девушку откроется достаточно широко.

– Но она же такая тяжелая, что мы едва ли сможем поднять и укрепить её над дверью. – Опять возразила бабушка.

– А вот этим нам надо заняться прямо сейчас. – Предложила инициатор убийства и все поползли пробовать свои силы.

Бабушка рассказывала, с каким трудом, трижды они поднимали чугунную арфу прежде чем смогли её закрепить так, чтобы падая она упала входящему точно на темя. А утром, как только Берзин ушел, она разбудила его ещё спящую дочку и передала просьбу профессора, а потом протиснулась в узкую щель над заряженной дверью и приготовилась со всеми вместе ждать.

Толстая дочка Берзина ворвалась без стука почти следом и сразу нашла свою смерть. Нет, удар не пришелся ей точно по голове. Рама сломала ей ключицу, плечо и опрокинула на пол. Но профессор и второй мужчина, имени которого бабушка не помнит, стояли с ножами на готове и быстро перерезали её горло и мучения. Потом они поднялись к ней в квартиру, взяли по два полена и в дальней комнате разожгли буржуйку. Еврейка была хоть и молоденькой, но умной. Она не давала им много мяса. Сначала совсем чуть чуть и только к концу второго дня позволила есть сколько им влезет. Бабушка рассказавала, что более вкусного мяса она никогда в жизни не едала и это острой зарубкой осталось в моей памяти. Уже тогда я решил, что неприменно, во что бы то ни стало, но съем полную девушку. Я и на Ленке – то женился из этого расчета. Планировал, что когда – нибудь оставшись одни в каком нибудь домике я обязательно её съем. Но наверное я неосторожно себя с ней вел, а может быть заранее сболтнул что – то лишнее, не знаю, но она стала меня бояться, по ночам закрываться на ключ в другой комнате, а три года назад вообще потребовала развода. Мне не оставалось ничего другого как с этим согласиться, потому как я боялся, что на суде она может поделиться своими подозрениями в отношении меня, а то и вовсе напишет заявление.

Когда позавчера, после вашей совместной прогулки, она вне себя примчалась ко мне и начала совать в нос мундштук, который я там потерял, я понял, что она сама себе подписывает приговор, а кроме того сбывается моя давнишняя мечта и я наконец – то смогу её попробовать. Сладко ей улыбаясь, с отточенным как бритва ножом я зашел к ней за спину. Чик и все готово. Ленка булькнула кровью и сразу же умерла. Не торопясь я помыл полы, а поздним вечером, когда дачники улеглись спать, отвез её сюда. Ну а остальное вы знаете сами.

– Зачем ты приехал сюда сегодня?

– Во – первых чтобы отрезать у неё голову, а во – вторых, чтобы заманить вас сюда – Предельно откровенно ответил шизофреник.

– Значит смерть Елены тобой намечалась давно?

– Выходит что так.

– Тогда объясни, зачем ты убил Савину Веронику? Если у тебя была идея фикс сожрать свою бабу, то причем здесь семнадцатилетняя школьница? Темнишь ты что – то, скрипач. Уже заранее, на всякий случай, хочешь зарекомендовать себя сумасшедшим.

– А кто вам сказал, что я сумасшедший? Я себя таковым не считаю и ни на какие снисхождения не надеюсь. Впрочем они мне и не нужны, потому, что вряд ли кто может разглядеть во мне злодея. Я интеллегентный человек и отличный музыкант. На работе заркомендовал себя только с хорошей стороны. Так что, как видете о снисхождениях говорить рано. Я вне подозрений. Никто ничего не видел, никто ничего не знает, а вы отсюда живыми никогда не выберетесь.

– Что же, хозяин барин. – Грустно согласился я. – Только мне не понятен один момент. Если сможешь, проясни его ещё до нашей смерти.

– С удовольствием.

– Если ты зациклился на канибализме, то в моем понимании, ты должен был строго придерживаться и следовать своих принципов, иначе вся твоя история про ленинградскую бабушку выглядет смешно. Я прав?

– Вы абсолютно правы, но я и придерживался принципов.

– Тогда зачем ты всю ночь насиловал Веронику, а убил только под утро Вспомнив видения Толстухи, на всякий случай спросил я.

– Откуда вам это известно? – Как – то стыдливо и застенчиво спросил он.

– Мне многое про тебя известно. – Понимая что попал, многозначительно ответил я. – Известно, что после каждого акта насилия ты втирал ей в уши всякую поэтическую чушь, а потом стал отрезать у неё голову, даже предварительно её не умертвив. Ты не маньяк – шизофреник, Столетов, ты элементарный убийца – садист. И даже в нашем псевдо – гуманном законодательстве, лично для тебя сделают исключение и назначат высшую меру как она есть, то бишь смертную казнь.

– Вы не понимаете. Да вам не понять меня никогда. Она, эта девушка, была прекрасна, и она могла принадлежать только мне. В ту ночь я понял, что она преднназначена для меня. Я был волен распоряжаться её душой, её судьбой и её телом. И я распорядился так как счел нужным. Вы ничего не понимаете. Она встретила свою смерть легко и радостно, так как было уготовано самой судьбой.

– Красиво говоришь, паскуда. – Прижимая к себе дрожжащую Милку выругался я. – Но только опять у тебя, козла, не клеется. Если рок и судьба, если знамение, зачем же тогда ты сожрал её руки и ляжки?

– Вам этого не понять... Я... Что это?...Нет, недо! – Вдруг заорал Столетов.

– Что это? – Я так и не понял, потому что стальная броня люка с грохотом поставила на нашем диалоге точку.

Вот теперь стало по настоящему темно. И если бы не слабеющий луч фонарика, то можно было подумать, что мы с Милкой провалились в тартарары. То ли от страха, то ли от холода, но её плечо упираясь мне в ребра стучали отбойным молотком.

– Прекрати вибрировать, овца! Не все ещё потеряно.

– Неужели ты ел её мясо? – Как будто теперь это что – то значило с тревогой спросила она. – Ты её ел? Нет, ты ответь, ты её ел?

– Перестань дурить. – Зло и сурово отозвался я. – Ты же знаешь, что после первой я не закусываю. У тебя что, более серьезной темы для размышлений нет?

– О каких размышлениях ты говоришь? Костя! Мы пропали? Здесь можно сойти с ума.

– Можно. Если постоянно об этом думать, а если повернуть свои мозги к более актуальному вопросу, то никакое сумасшествие нам не грозит.

Лучше соображай как нам отсюда выбраться, если глубина десять метров, а наверх ведет ненадежная ржавая лестница, которая падает отвесно и если в конце этого пути выход нам преграждает восьмидесятимиллиметровая плита, вес которой не менее двухсот килограммов.

– Я уже ничего не знаю. – Вдруг разревелась она. – Понимаешь Кот-Ничего Ты только подумай – есть человечесое мясо! Что может быть гнуснее.

– Не есть его вовсе. – Чисто автоматически ответил я чувствуя как горло подпирает тошнота. – Милка, нас обязательно отсюда вытащат, ты только не хнычь, мы с тобой ещё не в таких переделках бывали.

– Кто? Кто нас отсюда вытащит? Смотри правде в глаза!

– Вытащат. – Неуверенно ответил я и как будто в подтверждении моих слов заскрежетал люк и насмешливый голос Никитина спросил.

– Ну как вы там? Долго еше сидеть собираетесь?

– Олежка!!! – Взвыла от радости Милка.

– Ну вот, а я что говорил, уже Олежка. – Карабкаясь следом за ней ворчал я.

Прикованный к ржавому швеллеру Столетов светло и радостно смотрел в небо. Видимо он твердо решил выдавать себя за идиота. А может так оно и было на самом деле. Черт его знает. Психиатрия разберется. Никитин сидел на корточках и старательно курил. И смотрел он не на солнце, а на милкины ноги, что мне жутко не понравилось, но на этот раз я его прощал.

– И давно ты нас пасешь? – Присаживаясь рядом закурил я.

– От самой остановки. – Нехотя ответил он.

– Случайно или сознательно опасаясь за нашу жизнь?

– А Бог его знает. В отношении этого типа смутные шевеления в моей душе возникли давно, но и только. Не было никаких фактов и улик. Одно сплошное наитие. Вы мне в этом плане здорово помогли. Что у него внизу? Наверное целый мясокомбинат?

– А ты спустись да посмотри, мало не покажется. Он здорово сопротивлялся?

– Нет, не сделал даже движения. Как будто готовился к нашей встрече. Сволочь!

– Он наверное больной. Значит больная сволочь. Ну ладно, надо ехать.

КОНЕЦ

Петров М Г

г.ТОЛЬЯТТИ

июнь – июль 1999г