Текст книги "Дети блокады"

Автор книги: Михаил Сухачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 10

Октябрь, второй месяц блокады, принес новые муки ленинградцам. Стало известно намерение фашистского командования, не принимая капитуляции Ленинграда, сровнять его с землей, а население поголовно истребить. С этой целью фашисты поменяли порядок обстрела города. Теперь наиболее интенсивный артиллерийский налет начинался в утренние часы, когда люди спешили на работу, и повторялся в вечерние, когда возвращались домой. Фашисты стали больше сбрасывать зажигательных бомб – до нескольких десятков тысяч. В Ленинграде постоянно горели сотни домов.

В середине октября сгорели Госнардом и «Американские горы». По городу ходили слухи, что в этих деревянных сооружениях находились большие запасы зерна.

Со второй половины октября хлеб выпекался из смеси ржаной, овсяной, солодовой и соевой муки с добавкой льняного и хлопкового жмыха и отрубей.

Озеро Ладога, по которому доставляли драгоценное зерно с Большой земли, удивляло штормами даже бывалых моряков. Штормы топили суденышки с зерном.

Во все времена нужда порождала мошенничество, воровство, спекуляцию, являясь той самой питательной средой, на которой быстрее всего всходят худшие человеческие пороки. Но нужда в Ленинграде была особого рода. Она могла усиливаться противником, его верными холуями-предателями и диверсантами.

Скромные довоенные барахолки становились опасными центрами черных дел. Здесь при великой всеобщей нужде можно было за баснословные деньги или золотые вещи приобрести продовольственные карточки. Откуда они? Ведь распределение их строго регламентировалось. Даже если умирал владелец карточек, их полагалось сдавать. На барахолке продавались любые продукты. Неопытные люди за сотни рублей приобретали буханку «хлеба», в сердцевине которой была спрятана деревяшка. Мошенники умудрялись за огромные деньги продавать якобы сливочное масло, а на самом деле – кусок мыла, со всех сторон покрытый слоем масла. На какие только уловки не шли жулики!

В начале октября под впечатлением экземпляров газеты «Правда», сфабрикованных в Германии и подброшенных в город со статьями капитулянтских призывов, якобы написанных выдающимися ленинградцами, член Военного совета Ленинградского фронта Андрей Александрович Жданов высказал опасение, что враг таким же образом может подбросить в массовом количестве фальшивые продовольственные карточки. Тогда положение ленинградцев станет катастрофическим. Горисполком срочно в течение недели провел перерегистрацию карточек.

Перерегистрация коснулась и семьи Стоговых. Анна после ранения работать не могла. Она задыхалась даже от медленной ходьбы. И теперь ей заменили карточки служащего на иждивенческие.

Рано завернувшие в ноябре морозы и сильные снегопады осложнили жизнь. Дрова не продавали, поэтому очень скоро были разобраны и сожжены заборы, дворовые сараи и их содержимое. Пока были дрова, топили старые питерские кафельные печи, прожорливые, как паровозные топки. Однако все чаще в форточках стали появляться дымовые трубы круглых «буржуек», опасных, как открытый костер, и, как костер, малоэффективных.

В Витькином дворе для топки печей вскоре добрались и до склада школьных парт. Но такого расхищения школьного имущества Александра Алексеевна допустить не могла.

Едва ли не с первого года работы она сама на себя возложила ответственность за сохранение имущества и порядка в школе, не считаясь с тем, как к этому отнесется начальство. Со временем все смирились с деревенской настойчивостью Александры Алексеевны. Об этом, шутки ради, рассказывал на совещании учителей заведующий городским отделом народного образования, побывавший однажды в 99-й школе.

Было слякотно. Он вошел в подъезд и хотел направиться в гардероб, но путь ему преградила уборщица:

«Что ж ты, мил человек, ноги не вытираешь?»

Оглянувшись на следы, оставленные его галошами, высокий гость хотел отделаться шуткой.

«Выходит, не научен», – сконфуженно улыбаясь, ответил он.

«А я вот возьму тряпку и научу тебя, а потом можешь жаловаться директору…»

Не могла Александра Алексеевна мириться и с тем, что расхищают школьное добро.

– Что же вы делаете, антихристы? – накинулась она на соседских женщин, ломавших парты. – Креста на вас нет! Ведь это школьное. Вашим же иродам сидеть за ними, уму-разуму набираться.

– Не придется, Алексеевна, если они все померзнут.

Не поддержал ее и истопник дядя Ваня.

– Не шуми, Алексеевна, одно – утешение погреть душу кипяточком. Я и сам нашу общую печь топлю ломаными партами. А чем прикажешь?

Постановлением Ленгорисполкома в первой декаде ноября было решено отоварить карточки только хлебом, немного крупой и лярдом [17]17
  Л я р д – торговое название топленого свиного сала.


[Закрыть]. Вся остальная выдача переносилась на следующую декаду. Этим же постановлением объявили четвертое по счету снижение нормы хлеба: по триста граммов на рабочую карточку и по сто пятьдесят на служащую, иждивенческую и детскую.

Вскоре отключили свет. Еще раньше Виктор вместе с матерью забили единственное окно комнаты ватным одеялом. На первом этаже люди часто страдали от осколков бомб и снарядов. Да и тепло в комнате с заколоченным окном лучше сохранялось. Тогда, правда, никто не предполагал, что могут отключить свет. Теперь комната превратилась в темную берлогу: керосин не выдавали с начала осени.

В кромешной тьме о жизни напоминали только радио да зажигаемая вечерами лампадка, прикрепленная к основанию большой старинной иконы Христа-спасителя, которому мать воздавала хвалу и благодарность за то, что до сих пор приходят письма с четырех фронтов. В колеблющемся свете едва выделялся строгий спокойный лик, но зато отчетливо высвечивались слова: «Мир Мой даю, мир Мой оставляю. Да любите друг друга», написанные на свитке, который Он протягивал людям. Витьке казалось, будто Христос, оставаясь в тени, просил обратить внимание на свой призыв.

– Ма, – как-то спросил Витька, когда мать, последний раз перекрестясь, поднялась с колен, – а у немцев такая икона есть?

– Нет, – тихо, но твердо прозвучал в темноте ее голос.

Теперь что день, что ночь – все было едино. Ходики, единственные часы в семье Стоговых, не заводили: в темноте не было видно ни стрелок, ни цифр. Время по утрам объявлялось по радио, но Александра Алексеевна поднималась еще раньше, потому что магазины начинали работать с шести часов утра. Она уходила одна, занимала очередь в продовольственный и в булочную одновременно.

Витя просыпался со словами диктора: «Говорит Ленинград…», быстро одевался и шел в магазин. Отоваривание карточек – обязанность его и матери. Карточки хранились в специальном внутреннем кармане его куртки.

Услышав шум возле магазина, Виктор прибавил шаг, беспокоясь, что может прозевать очередь. Протиснувшись вперед, он увидел плачущую женщину и громко возмущающегося мужчину. Такие сцены сейчас были редки. На них уже не хватало сил. Пожалуй, всего два раза за последний месяц Витька видел подобные: когда женщина обнаружила, что у нее украли карточки, и еще, когда мальчишка вырвал у какой-то старушки хлеб и кинулся из булочной. У двери его успели схватить, он упал и, лежа, обеими руками старался запихнуть оставшийся хлеб в рот. Кто-то стал его колотить, а он еще быстрее заработал челюстями.

Витька протиснулся сквозь толпу к двери магазина. Здесь снова и снова, подсвечивая фонариком, читали объявление, подписанное заведующим отделом торговли Ленгорисполкома Андреенко о пятом по счету снижении норм продуктов. Страшно было подумать, не верилось, что от того маленького, сырого, липкого, как глина, кусочка хлеба можно отрезать еще долю.

– Это уже конец, смерть, конец… – исступленно твердила пожилая женщина.

– У меня умер муж. Думала, хоть мы с дочкой продержимся. Видно, нет! – причитала еще одна. – Неужели они там ничего не могут придумать? Ведь есть же движение через Ладожское озеро. В конце концов, самолетами! – упрекала она руководителей города.

– А что им думать! Они сытые! Этот Андреенко, который нам все время норму режет, он же не голодает. А сытый голодного не разумеет… – это раздавался довольно громкий бас мужчины громадного роста с рыжей окладистой бородой.

– Как вам не стыдно, гражданин! Это провокация! Как вы смеете так говорить об Андреенко! Вы его видели? Моя дочь работает у него, так… – Но голос старушки потонул в нахрапистом басе.

– А ты полегче, полегче, заступница! Быть возле масла – и не лизнуть? Кто тебе поверит? Я вот дворник, так мне, кроме лопаты, лизнуть нечего, – зло напирал мужчина.

Мнения людей разделились – может быть, под свежим впечатлением от только что прочитанного об убийственно малой норме хлеба. Пока никто из них не знал, что и эту норму удастся выдержать только за счет нового очередного снижения продовольственного пайка бойцам Ленинградского фронта; что на Ладоге наступило такое положение, когда на судах уже плавать нельзя, но нельзя еще и ездить на автомашинах. Самолеты, которые мог выделить Государственный Комитет Обороны СССР, летали днем и ночью, невзирая на непогоду, терпя потери от вражеской авиации.

Виктор впервые слышал такую откровенную хулу. Стало жутковато. Он пытался вспомнить, в каком доме на их или ближайшей улице работает этот дворник. Уж дворников ребята знали даже лучше милиционеров. Милиционеры продвигались по службе, переставали служить постовыми, а дворниками были целые династии. Да и работали они подолгу. С точки зрения ребят, дворники не заслуживали такого «долголетия», потому что они ловили мальчишек, катавшихся, уцепившись сзади машин, на коньках. Какое же это было удовольствие – догнать на мостовой грузовик и, зацепив за борт проволочный крюк, промчаться по улице, высекая коньками искры на булыжниках!

Витька всегда убегал от дворников. Но как-то ему не повезло. Он проехал, уцепившись за борт машины, почти всю свою Воронежскую, свернул на Курскую. Машина явно шла на Лиговку. А туда выезжать было рискованно. Витька опытным взглядом окинул тротуар и не увидел ничего опасного. Напротив аптеки он сбросил крюк, лихим разворотом выехал на тротуар и в тот же миг едва не уперся головой в живот выходящего из подворотни дворника.

С этого момента начался «парный» забег. Если бы разорвавшаяся веревка, которой конек был привязан к валенку, Витька непременно выиграл бы «состязание» с соперником. Но из-за свалившегося конька он шлепнулся. Когда дворник, пыхтя от усталости, начал снимать с валенок коньки, Витька взмолился:

«Дяденька, бей сколько хочешь, только не отнимай коньки: они чужие!»

Это были коньки брата Андрея, награжденного ими за отличную учебу, и, конечно, взятые без его разрешения.

Но дворник даже не слушал. Тогда Витька, едва освободившись из цепких рук, что есть мочи рванул коньки к себе и ринулся бежать. Теперь-то он знал, что первенство ему обеспечено.

…Потому ребята и помнили всех дворников.

Этого дворника Витька не знал, он показался мальчику подозрительным. На обратном пути он решил зайти в штаб милиции, к комбату Васильеву, «дяде Степе».

Здесь же, в толпе, Витька встретил Эльзу.

Возле магазина или булочной он теперь нередко встречал ребят из своего отряда, который с наступлением голода развалился. Трудно было ходить, не то что бегать по улицам и этажам. Да и отряд значительно убавился: двое погибли, трое эвакуировались. Эльза не знала, что Борьке Уголькову осколком бомбы оторвало правую руку. Привыкшие ко всему, они по-взрослому спокойно обсудили это несчастье.

Эльза сильно изменилась. Она была неряшливо одета в тысячу одежек. Несколько платков, подобно капустным листьям, плотно облегали голову, чуть оставляя открытым сморщенное худое личико двенадцатилетней «старушки» с большими печальными глазами. Витьке раньше нравились ее тугие черные косы с большими белыми бантами. Он часто дергал подружку за косы, каждый раз испытывая необъяснимое, захватывающее дух волнение, а она, не понимая этого, сердито кричала на него: «Хулиган!»

– Косы? – неосознанно спросил он.

– Что – косы? – удивилась Эльза.

– Ну, твои косы? Как ты с ними сейчас управляешься?

– А их нет. Мама давно обстригла. Боится, что заведутся вши. Я сейчас, как мальчишка…

Открыли магазин. Народ зашевелился, образуя безликую очередь одинаково закутанных медлительных людей.

– Становись ко мне, – потянул он за рукав подружку.

– Нет, мама мне карточки не доверяет, – с какой-то обидой ответила она.

Витька обиду не заметил:

– Ну и правильно. Еще потеряешь. А могут и обвесить, или вырвать карточки из рук.

– Нет, она боится, как бы я не съела чего по дороге. Ну, не свое, а наше общее. А сама потихоньку съедает довески. Я заметила. И оставшееся делит пополам. Разве это не обидно? – У Эльзы скривились губы.

Витька не знал, что сказать. Он уже слышал о подобных случаях, но был поражен: Пожаровы считались идеальной семьей.

Виктор проводил девочку до угла и, возвращаясь домой, думал о семье Пожаровых, сравнивая со своей.

У Стоговых было не так. Он знал, что мать ни за что на свете не съест по дороге даже самый маленький довесок. Да и ему такое не придет в голову. Ведь почти полбуханки, что завернуты в белую тряпочку, которые он бережно нес за пазухой, были не его, а общие, и потому, спеша домой, старался думать о чем угодно, только не о хлебе.

Всё строго делилось поровну. Однажды Виктор заметил, что мать тихонько подсунула ему кусочек своего хлеба и чуть больше подлила болтушки из овсяной муки. Он сам не понимал, почему ему вдруг стало обидно до слез. Бросив ложку на стол, Витька расплакался и сказал об этом сестрам. Александра Алексеевна стала оправдываться, что сыну это показалось.

Анна после ранения она так и не поправилась. Почти все время сестра лежала, часто кашляла, нередко отхаркивая капельки крови. Как-то утром, когда мать делила хлеб и добавляла по маленькому кусочку дуранды, Анна вдруг попросила:

– Мам, отвари мне всю норму крупы. Дай наесться хоть раз досыта. Все равно скоро конец. Хоть умру неголодная.

В тусклом свете коптилки ее лицо пепельно-серого цвета с ввалившимися щеками и глазницами казалось страшным. Давно не мытые волосы торчали, как металлическая стружка.

– Хорошо, Аннушка, я сварю тебе много каши, но зачем ты нас пугаешь? Врач сказал, что ты поправишься.

– Что я, хуже его понимаю? Элементарная чахотка. Мне бы вас не заразить.

Но когда мать поставила перед ней полную тарелку щей из хряпы [18]18
  Х р я́ п а – так назывались верхние грубые листья белокочанной капусты.


[Закрыть]и столько же болтушки, Анна отвернулась и сказала:

– Не буду. Я лежу, а Галька на своих больных ногах ползает на работу. Раздели все поровну.

На следующее утро в дверь постучала жена истопника.

– Алексеевна, Иван мой преставился [19]19
  П р е с т а́ в и т ь с я – умереть.


[Закрыть], – тихо, без слез проговорила она. Плакать у нее не было сил. Она сама еле держалась на ногах.

Дядя Ваня слег давно. Виктор как-то заглянул к ним и не узнал доброго гиганта. Он весь опух, словно его надули. Потом в течение нескольких дней опухоль сошла, и он превратился в скелет, покрытый морщинистой кожей.

– Что будем делать? – спросила Александра Алексеевна.

– Дворник сказал, надо занести его в прачечную: там уже много трупов с нашего двора.

Узнав о смерти дяди Вани, Клавдия Петровна заявила:

– Я ухожу из Ленинграда. Пойду пешком через Ладогу на Большую землю. Мне еще жить хочется.

Это было так неожиданно, будто она собиралась пойти на Лиговку.

– Куда же ты пойдешь, Петровна? Подумай, где она, Ладога, и где Большая земля? – уговаривала ее Александра Алексеевна.

Женщина вспомнила свою молодость, когда, бросив пьяницу мужа, ушла с детьми из деревни. Но тогда не было войны, не было голода и сама она была крепкой и здоровой. А Клавдии Петровне уже пятьдесят девять, старше ее на четыре года.

– О сыне подумай, Петровна. Ну, как пропадешь, затеряешься?

– Живы будем – разыщемся. А здесь все равно помрем. Ну а дорогу я найду: мне поможет моя профессия. Вы уж письма Владика с фронта потом мне перешлите. Я адрес сообщу.

Через неделю пришел участковый и сообщил, что на путях Ириновской железной дороги, недалеко от Борисовой Гривы, нашли замерзшую женщину, по паспорту прописанную здесь.

– Совсем немного не дошла до Осиновца, – сказал милиционер. – Могла бы перебраться через Ладогу.

Стоговы взяли себе печку из комнаты Клавдии Петровны. Витька украдкой стал читать письма ее сына Владислава. Его очень интересовал кадровый военный, которого он видел всего несколько раз в красивой кавалерийской форме.

«Дорогая мамочка, – писал Владислав, – жизнь моя проходит в седле. Даже письмо пишу, не слезая с коня, поэтому не взыщи за почерк. Теперь я командую эскадроном в группе генерала Льва Михайловича Доватора [20]20
  Д о в а́ т о р Лев Михайлович (1903–1941) – генерал-майор, Герой Советского Союза (посмертно). В начале Великой Отечественной войны командовал кавалерийским корпусом. Погиб в бою.


[Закрыть]…»

«Вот это да! Счастливчик!» – позавидовал Витька.

Еще через неделю Галя вспомнила, что давно не видели жену дяди Вани. Мать, а за ней и дети зашли в соседнюю комнату. Посреди большой кровати, закутанная в пальто и платок и в валенках, лежала без движения их соседка.

Стоговы остались в квартире одни.

Глава 11

Уже несколько дней из-за нехватки электроэнергии радио только шепелявило, да так неразборчиво, что никто не расслышал об отмене десятка трамвайных маршрутов. Об этом Стоговым сказала подружка Гали, которая работала с ней на трикотажной фабрике и зашла по пути на работу, чтобы вместе поехать на трамвае. На больных ногах Галя не смогла бы ходить по шесть остановок, а это значит, что надо бросать работу, и тогда семья лишится единственной рабочей карточки.

– Хоть бы доездить еще неделю до получения новых карточек. Может, Витька повозил бы меня пока на санках? – предложила Галя.

Все вопросительно глянули на мальчика. Уже давно ему никто не приказывал, даже мать. От этого у него пропало чувство протеста, и он почти всегда соглашался со всем, о чем его просили.

– Я чего – я попробую, – согласился Витя и тут же пошел вытаскивать санки во двор.

Мать сама укутывала Галю, особенно больные ноги, почти потерявшие чувствительность из-за множества сделанных ранее операций. Витька уходил на фабрику на всю смену, как и сестра, поэтому мать завернула ему в тряпицу ломтик хлеба и кусочек дуранды величиной с грецкий орех.

– Галя, найди ему там кипятку запить.

Они вышли из дома очень рано, в половине шестого утра. В кромешной тьме Виктор с трудом тащил санки по узкому коридору, вытоптанному в глубоком снегу посреди мостовой. Он тешил себя мыслью, что трудно только на Воронежской и Курской. А Лиговку чистили, там ездили автомобили и танки.

На повороте улицы что-то темное перегораживало проход. Подойдя ближе, почти вплотную, Витька обнаружил мужчину, сидящего на корточках.

– Дядя, посторонитесь, – попросил Витька.

Но мужчина оставался неподвижным.

– Давайте я помогу вам подняться, – предложил мальчик и взял человека под руку.

Но тот в том же согнутом положении вдруг повалился на бок.

– Он мертвый, – повернулся Витька к сестре и стал помогать ей выбраться из одеяла.

Они осторожно перелезли через труп, потом перетащили через него и санки.

«Хоть бы больше их не было, – подумал он, – а то мы так и не доберемся».

Покойники попадались и дальше, правда уже на Лиговке, возле домов. Это были трупы людей, либо умерших неожиданно, застигнутых смертью по дороге домой или в магазин, либо вынесенные на улицу родными, соседями или знакомыми. Многие были завернуты в простыню, одеяло либо скатерть – этим ограничивалась последняя посильная помощь умершим.

Это была особая смерть – блокадная, тихая. Она не заставляла людей метаться в муках, молить о скором избавлении от нестерпимых болей или, наоборот, страдать от предчувствия неотвратимости смерти. Человек чувствовал усталость, садился на сугроб или прислонялся к стене, закрывал, казалось, на минуту глаза и незаметно для себя и окружающих оказывался в другом мире…

В пути Виктор старался не думать о еде. Иначе становилось дурно, слабели ноги и кружилась голова. Он заставлял себя переключаться на мысли о фронте, представлял, как стреляет из снайперской винтовки по фашистам. Но едва прекращался бой, мысли тянулись к походной кухне, от которой умопомрачительно вкусно пахло картошкой с мясом. Зная, что сейчас появится слабость, он снова без отдыха «устремлялся в атаку». Так дорога казалась короче.

На фабрику его пропустили свободно. Вместе с сестрой он прошел в цех, где шили теплое обмундирование для фронта, забрался под раскроечный стол, поближе к печке, и погрузился в сон. Его не будили даже тогда, когда объявляли воздушную тревогу или начинался обстрел.

Через неделю фабрику закрыли. Ее отключили от электросети и центрального отопления. Но если бы даже не закрыли, Витя уже не смог бы возить туда на санках сестру. Он постоянно чувствовал страшную усталость, тяжесть в ногах и сильное головокружение. Теперь все время хотелось спать, даже днем. Однако мать спать не разрешала. Она, не переставая, твердила, чтобы днем никто не ложился, кроме Анны, находила всем какое-то занятие. Сестры пытались научно объяснить ей, что на работу и движение расходуется много энергии, но мать отмахивалась от них и заставляла детей что-нибудь делать.

Сама она теперь целыми днями вязала варежки, носки, подшлемники для бойцов фронта. На это уходило все шерстяное тряпье, которого было полно и дома, и в кладовке возле вешалки, куда годами складывали потерянные школьниками вещи. Сначала она отослала часть вязаных вещей по четырем фронтовым адресам своим детям, а потом регулярно относила на Расстанную, где был пункт сбора теплых вещей для бойцов Ленинградского фронта.

В зимние однообразные дни, при свете коптилки, под стук вязальных спиц, мать рассказывала о своем далеком прошлом, о предках. Она происходила из старинного рода знаменитых в России поставщиков хлеба двора его императорского величества Полуэктовых. Витьке даже страшно стало. Ведь он знал, что все, кто до революции не были бедняками, – гады, предатели и контра, которых надо ставить к стенке.

– Ма, ты это выдумала всё, да? – с надеждой спросил он.

– Да нет. Кое-что помню сама, кое-что рассказывала твоя бабка.

– Ма, ты никому не рассказывай об этом. Я не хочу, чтобы меня во дворе дразнили, – попросил он.

– Наверное, никому и не придется. Не выживем мы здесь, чует сердце. В Библии сказано: «Мор и гибель будут вселенские».

Однажды, когда нечем стало заправлять коптилку, мать послала сына в школьную мастерскую поискать что-нибудь из горючего.

Витька едва справился с заледеневшим замком на дверях мастерских. Открыл и стал на пороге. Помещение промерзло. Стены, потолок, токарные станки, провода и лампы сплошь были покрыты поблескивавшими в скупом свете крупным инеем.

Витька подошел к одному станку. Даже на деталях, смазанных маслом, были крупные красивые хлопья изморози.

Здесь он провел лучшие свои дни. Мастерские считались гордостью школы. Скорее всего, благодаря им школа и была образцовой. Не раз некоторые начальники из районного отдела народного образования пытались ликвидировать мастерские, ссылаясь «на имевший иногда место мелкий травматизм». Но директор школы стоял за них насмерть. Как-то раз и Витька стал причиной этой ожесточенной борьбы.

Ему было пять лет, когда он попросился помогать ребятам-старшеклассникам, переплетавшим старые книги и учебники. Сначала его отгоняли от станков, когда он упорно лез со своими услугами, а потом перестали замечать. И вот в тот момент, когда старший брат Андрей опустил громадный нож-гильотину на стопку выравненных листов бумаги, Витькины пальцы оказались в роковом месте. Визг заставил вздрогнуть всех присутствующих в мастерской. Андрей мигом поднял нож, а Витька выдернул руку, но с кончиков двух пальцев капала яркая кровь…

Мастерские представляли собой маленький промышленный комплекс, где ребята получали основы рабочих профессий: слесаря, токаря, печатника, электро– и радиотехника – и занимались авиамоделизмом. Каждый находил себе занятие по душе. Здесь всегда было шумно и многолюдно – и днем, и вечером.

Сейчас из мастерских выветрился когда-то стойкий запах смеси горелого масла, резины, дерева, металлической стружки, столярного клея.

Витька медленно походил между рядами станков. Каждый из них чем-то напоминал о прошлом. Почти все Стоговы работали здесь. На этих станках Андрей и его друзья сделали большой педальный автомобиль, на котором проехали по Красной площади в Москве во время первомайской демонстрации 1934 года.

Больше всего Виктор любил авиамодельную мастерскую. Здесь он построил свою первую резино-моторную модель тракторного типа. Из года в год он совершенствовал свои модели, пока не завоевал на лагерных соревнованиях юных авиамоделистов приз – ручной компас, который вручал ему настоящий летчик с соседнего аэродрома. Он прочил Вите светлое будущее авиаконструктора.

На стенах до сих пор висели каркасы крыльев, фюзеляжей, а в углу под потолком – громадная модель АНТ-25, построенная участниками кружка к торжественному митингу, посвященному чкаловскому перелету через Северный полюс в Америку. Эта модель по тросу, протянутому через весь зал, проплыла над головами, чем вызвала бурю оваций.

Воспоминания, воспоминания… Мальчик мог стоять здесь часами, но холод пронизывал насквозь тощее тело, и надо было выполнить просьбу матери. Он стал раскрывать дверцы многочисленных шкафчиков. В одном обнаружил полный ящик столярного клея. От такой счастливой находки у него даже пошли круги перед глазами. Ведь из клея можно было приготовить великолепный студень.

Витька бережно переложил клей в кусок перкаля [21]21
  П е р к а́ л ь – хлопчатобумажная ткань повышенной прочности из некрученых нитей.


[Закрыть].

Найти масло для коптилки оказалось не таким трудным делом. В поддоне почти каждого станка был слой масла. Правда, добывать его приходилось с трудом. Скованное морозом, оно загустело, как смола.

Случайно взгляд Вити остановился на ременной передаче станка. Он вспомнил, что Валеркина мать как-то приготовила студень из кожаной кобуры револьвера, подаренной Валерке отцом. Друг рассказывал, что два дня они ели студень и наедались им почти досыта. Витька срезал несколько пахнущих машинным маслом ремней.

Увидев такое богатство, Александра Алексеевна расплакалась, назвав сына спасителем. Кончался декабрь, а по продуктовым карточкам так ничего и не выдали.

Сначала мать хотела пропустить куски ремней через мясорубку, но крутить ее оказалось никому не под силу. Тогда Галя и Ольга стали резать ремни на мелкие кусочки, а брата отправили за водой.

Водопровод и канализация давно не работали. Все замерзло. Теперь ходили за водой в бомбоубежище, наполовину затопленное еще месяц назад. Там, при свете коптилки, Витька продалбливал лунку и зачерпывал чайником воду. Больше поднять он уже не мог. От частой ходьбы порожки были залиты водой, и теперь спускаться, а тем более подниматься приходилось с большой осторожностью.

В этот раз ему не повезло. На второй ступеньке Витька поскользнулся и, упав на спину, покатился вниз, обгоняя грохочущий чайник и коптилку. В конце лестницы мальчик больно ударился боком обо что-то твердое, заскользившее от него. Шаря по льду в поисках коптилки, он ощутил под рукой чье-то холодное худое лицо, острый нос, глубокие глазные впадины и жесткие брови. Это, наверное, и был тот «предмет», о который он стукнулся.

Даже при наступившем от голода безразличии Виктор почувствовал приступ ужаса. Отдернув руку, он развернулся и с воплем на четвереньках, собрав все оставшиеся силы, пополз к слабому свету, проникавшему сверху в открытую дверь.

…Запыхавшийся Витька вошел в комнату и, всхлипывая, в изнеможении опустился на пол.

– Ты чего? – удивилась мать.

– Там труп чей-то, – еле выговорил он.

– Где?

– В бомбоубежище.

– Эх, народ!.. Креста нет на шее! Весь двор берет воду, так нет же… – Она умолкла, едва не сказав «испоганили» или что-то в этом роде, но такое кощунство по отношению к умершему мать позволить себе не могла. – Чего же ты испугался? Эка невидаль! Он же сверху льда лежит, а ты зачерпываешь воду из лунки.

– Противно! Я не пойду туда больше и воду пить оттуда не буду, – твердо заявил Витька.

– Правда, мам, – вступилась Галя, – лучше снег топить.

В этот день они попытались пить снеговую воду. Но она получилась грязная и невкусная.

– Завтра позову из домоуправления девушек-дружинниц, труп уберут, и все будет нормально, – утешила мать.

К полудню она привела пять девушек-бойцов МПВО из команды по уборке трупов. Но на лестнице при входе в бомбоубежище уже лежали еще два трупа.

Старшая из группы объявила, что этим не кончится, а вытаскивать трупы из бомбоубежища трудно даже им, поэтому она повесила на дверь убежища замок. Мать и еще несколько женщин уговаривали не закрывать, но старшая была непреклонна. Теперь весь двор лишился источника воды.

На следующий день, собираясь по нескольку человек, соседи с санками, загруженными ведрами, кастрюлями и чайниками, потянулись со двора. Пошли и Стоговы, мать с сыном. Валерка вышел один. Его мать не вставала. Шел один и Борька Угольков. Он еще не приспособился управляться одной левой рукой. Ему никак не удавалось удержать санки и одновременно привязать к ним кастрюлю с чайником: либо отъезжали санки, либо падала посуда.

– Ма, гляди, как Борьке трудно. Погоди, я помогу ему.

Но Александра Алексеевна сама подошла к Уголькову.

– Иди-ка, родимый, домой, – сказала она ему, застегивая пуговицы на пальто и подтягивая ремешок. – Мы с Витькой привезем вам водицы. Как мать-то?

– Плохо. Не встает, и даже не хочет есть, и не плачет.

– Чего же плакать: от слёз сыт не будешь.

– У нас папка погиб. Вчера похоронку принесли.

– Ах ты господи, сколько горя! – Она перекрестилась. – Иди к матери, не стынь.

Те, кто жил близко к Неве, Фонтанке или Мойке, оказались в лучшем положении. Там поддерживались в порядке проруби и порожки с берега к воде. Но с Воронежской идти даже на Фонтанку было далеко.

Кто-то сказал, что на углу Тамбовской и Курской берут воду из канализационного люка. Все медленно двинулись туда.

Валерка с Витькой шли рядом. Шли молча, как два старика, прожившие рядом сто лет и потому давно потерявшие интерес друг к другу.

У них была тяжелая стадия блокадного голода, когда наступает безразличие ко всему: к опасности и даже к жизни. В голове нет никаких мыслей, нет желаний, нет воспоминаний о прошлом: оно стерлось, как красочная картинка в старой затрепанной книжке. Мозг, чтобы выжить, не растерять последнюю жизненную силу, погрузился в спячку, едва реагируя на происходящее.

Если теперь спрашивали кого-нибудь из ребят: «Чего бы ты хотел?» – тот вяло, с потухшими глазами отвечал: «Есть», не веря в возможность такого желания. И двигались они, и делали что-то, повинуясь сиюминутной потребности.

Временами состояние голода казалось даже нормальным, привычным. Это означало, что до последней, самой тяжелой, самой опасной стадии, когда уже не хочется есть, осталось совсем немного.

Глядя на Витьку и Валерку со стороны, трудно было поверить, что всего полгода назад они не могли и минуты помолчать или посидеть спокойно.