Текст книги "Цельное чувство"

Автор книги: Михаил Цетлин (Амари)

 
О, как Вы не бросились, Ермолов,
Вы, лев Кавказский, с вершин Кавказа.
О, как Вы не сбросили престола
Ударом лапы могучей сразу?
 
 
За Вами армия и офицеры,
Народность громкая среди народа,
Кто не последовал бы примеру
Героя двенадцатого года?
 
 
Миг колебания, миг судьбоносный,
Но победил, увы, наш рок проклятый!
И Вы смирилися пред силой косной,
Остались верным Вы «долгу солдата».
 
 
И вышло: гибель нам, а Вам – отставка,
Мундир и пенсия, покой и сытость,
Не слава вечная – пустая славка,
Одна московская лишь знаменитость.
 
 
Старейте медленно в своей подмосковной,
Грызите ногти, стригите когти,
Как лев прирученный и малокровный.
Склоняйте голову в тоске на локти.
 
 
Красуйтесь глыбою другого века
На всех обедах, на всех парадах.
Читайте с завистью, душой калека,
О новых подвигах, чужих наградах.
 
 
Стреляйте дупелей в своем болоте,
Браните правительство в своей гостиной,
Но Вы прощения не найдете
За эти великие Ваши вины.
 
 
За то, что не бросились Вы, Ермолов,
Вы, лев Кавказский с вершин Кавказа,
За то, что не сбросили престола
Ударом лапы могучей сразу!
 

 
Когда Ермолов хоть день без движения проводил,
Без забот, без охоты, без скачки бешено смелой,
Сдержанный пыл наружу рвался, выходил
И пупырышками покрывал его тело.
 
 
О, Россия, страна богатырская, как легких пух
Тебе величайшие тяжести земные,
Но ты скована, бессильна, недвижна, Россия,
И медленно изъязвляется твой светлый дух.
 

 
По ночам горели бочки со смолою
На шестах высоких.
И неслось восстанье бурною рекою
Вплоть до сел далеких!
 
 
Белокурые мальчишки в селах,
Громко зубоскаля,
Побеждали в играх буйных и веселых
Медведя-москаля.
И не умолкали
В раскаленной добела и докрасна Варшаве
Словопренья страстные.
Спор вели о власти и раздор о праве
Белые и Красные.
 
 
А потерявший оба отечества
(О, кара сверх меры Его великих вин!),
Когда терять было нечего,
Без воли, без веры
Умирал от холеры
В Витебске Константин.
 
 
И княгиня Лович, глупая и милая,
Милая и красивая,
Прожившая жизнь с такою кроткой силою,
Добрая и счастливая, —
Чувствовала, что не жить ей больше,
Что не пережить ей Польши
И не пережить своего бедного, странного, хмурого, грубого мужа…
 
 
Плакала вполголоса,
Не рыдала в голос
И не рвала волосы,
А с собой боролась.
Не причитала,
А шептала:
«Умер мой Константин,
Умер мой господин.
Я здесь одна, и он там один,
Без меня!»
Плакала и не брала
В рот росинки маковой
Три дня.
 
 
А потом остригла бедная княгиня Лович
Волосы без вздохов и без слез,
Чтобы положить подушку в гроб из кос,
Чтобы опочила голова бульдожья
На ласковом, как ее руки, ложе
Живых, густых, каштановых волос.
 

 
Пристегнувши шнурками полость,
Запахнувши крепче шинель,
Он летит – и в душе веселость.
Веет ветер, крепкий, как хмель.
 
 
Иногда от быстрого бега,
Из-под легких конских копыт
Мягко белыми комьями снега
На мгновенье глаза слепит.
 
 
Мчатся сани стрелой прямою,
А вкруг них снежинок игра,
Опушающих белой каймою
Темно-серый город Петра.
 
 
Николай изящный, высокий,
Неподвижно прямой сидит,
И любовно царское око
Созерцает знакомый вид:
 
 
Дали ровны, улицы прямы,
И мундиры застегнуты все,
Дальней крепости панорама
В величавой стынет красе.
 
 
Дали ровны, улицы прямы…
Что страшней, прекрасней, скучней,
Чем создание воли упрямой
Напряженных петровских дней?
 
 
Дали ровны, улицы прямы,
Снег блестит, простор серебря.
О, какая прекрасная рама
К величавой фигуре царя!
 

 
Снежно-белый, холодный
От метелей и пург
Над Невой благородной
Онемел Петербург.
 
 
Мчатся быстрые сани
В вихревое кольцо.
От холодных касаний
Запылало лицо.
 
 
Всё полно здесь холодной
Неживой красоты,
Несвободной, бесплодной
И бескрылой мечты.
 
 
Что за странное чувство
Средь полузабытья:
«Правда, жизнь и искусство,
Всё – мое. Всё – как я.
 
 
Тяжкая величавость,
Огражденный простор,
Неба хмурая ржавость
И свинцовый мой взор.
 
 
Зданий каменный очерк,
И кирпич и гранит
Часть меня, как мой почерк,
Необманно хранит.
 
 
Хорошо мне промчаться
Улиц лентой прямой,
Хорошо возвращаться
В тихий Зимний домой,
 
 
По пути офицера
Пожуривши слегка,
Посадив для примера
За размер темляка».
 

 
Старый уже и не прежний уже, полуседой
Едет Дворцовою Набережной, дорогой прямой.
Гаснет Собор Петропавловский меж тлеющих зорь…
В сердце глухая безрадостность, хмурая хворь.
 
 
Гаснет Собор, усыпальница предков – царей…
Смерть, приходи, не запаздывай, будь побыстрей.
России гранит рассыпается в руках, как песок.
Сани в смерть подвигаются. Путь недалек.
 

 
На низкой походной кровати,
На которой всегда он спал,
Средь слез семьи и объятий
Император умирал.
 
 
Сбиваясь в знакомом напеве,
Читал над ним духовник
Отходную. Сын – Цесаревич
К его руке приник.
 
 
«Позвать Цесаревича – внука
(Цесаревича с завтрашнего дня).
Ну, Никс, по-военному, ну-ка,
Не плачь, поцелуй меня.
 
 
Дед будет всё видеть с неба,
Так веди же себя молодцом.
Учись, ничего не требуй
И вырастешь славным царем.
 
 
Пусть будет насколько прилично
Краток траур по мне.
Ты крепишься, Муффи, отлично!
Нужно твердой быть царской жене.
 
 
Молчите про Севастополь!..
А душа еще там, всё там…
Редуты, курганы, окопы,
Я их строил когда-то сам.
 
 
Камчатский редут Тотлебен
По моим чертежам возвел.
Обо всем дам отчет на небе»…
Смолк, ослаб и в себя ушел.
 
 
И готовясь к докладу, к приему
Перед троном другого Царя,
Вспомнил, может быть, сквозь полудрему
Про далекий день Декабря…
 

 
Станислав Романыч Лепарский,
Поседевший на службе царской,
Конно-егерский, не гусарский,
Генерал кавалерист.
По-солдатски, а не по-барски
Он тянул свою лямку, Лепарский,
Поседел на службе на царской,
А остался душою чист.
 
 
Как прилизаны гладко височки,
Как пачулево пахнут платочки,
Фиолетово-дряблые щечки —
Молодится еще генерал.
Он, воспитанник езуитов,
Обжился среди московитов,
Было б гладко всё, шито да крыто,
Да не вышел бы где скандал.
 
 
Наклонившись над дамской рукою,
Говорил с мольбой и тоскою
(И мундир его слишком узкий
Вот-вот, кажется, лопнет по швам):
«Ну, браните меня, браните,
Ну, браните, сколько хотите,
Но браните меня по-французски
Pour la grace de Dieu, Mesdames!
А не то донесут, злодеи!»
 
 
И, как будто он был в траншее,
Багровела толстая шея,
Как малиновый воротник.
«Быть изруганным, как мальчишке.
Ах, ты жизнь…» И он шел в картишки
Дернуть вечером по мелочишке
К госпоже-оберштейгерше Рик.
 
 
И вот этот смешной старичишка,
Изменивший своим полячишка
Приоткрыл свинцовую крышку,
Погребенных заживо спас.
Без него не одна бы погасла
Жизнь, как лампа, лишенная масла,
Оборвалась, как нить без прясла,
В роковой полуночный час.
 
 
«Что карьер? Я уж стар для карьера,
Хоть не русскому офицеру
И не аннинскому кавалеру
Быть игрушкою модных идей,
Не боюсь осужденья людского,
Не боюсь царя я земного
И не буду – шляхетное слово! —
Мучить сих благородных людей!
 
 
Аккуратно пишу донесенья
И инструкции, и представленья
Я для Третьего шлю Отделенья,
Каждый вью и точу параграф.
Пусть читают их там, в Петербурге,
Бенкендорфы, Солоны, Ликурги,
Всё завесят сибирские пурги,
Перед совестью буду я прав»…
 
 
Был он прав! И средь благословенных,
Средь имен, России священных,
Ваше имя, спаситель пленных,
Лепарский, Станислав!
 

 
За окном мороз и снег.
Тихо, словно в ночи вечной.
Времени не слышен бег.
Человеку человек
Близок, близок бесконечно…
 
 
В кресле дремлет Вася мой
С книгою полураскрытой.
Хочется ли мне домой?
Дом ли это, дом ли мой?
Этот скованный зимой
Скудный берег ледовитый!
 
 
Слиты мы и сплетены
Нитями любви и боли.
Делим всё: и жизнь и сны,
Всё, что мы делить должны,
Словно птицы две в неволе.
 
 
Тих и горек день за днем
– Кофе, завтрак, чай и ужин, —
Греемся мы пред огнем,
И средь холода кругом
Нам очаг уютный нужен.
 
 
Тихая, простая боль,
Полуболь и полускука.
Господи, доколь, доколь
Эта скука, эта боль,
Эта тьма и ночь без звука?..
 

 
Басаргин возвращался из далекой Сибири,
Басаргин возвращался и прощался,
И мыслию к тем, кого в этом мире
Не увидит уж больше, – обращался:
 
 
Там в Иркутске лежит Трубецкая, Каташа
(Этим ласковым именем звать я
Смею Вас, утешенье и радость наша,
Мы ведь были Вам близки, как братья!).
 
 
Сколько милой, улыбчивой, ласковой силы,
Простоты, обаяния, воли…
Бог ей не дал спокойно дойти до могилы
И взыскал испытанием боли.
 
 
Кюхельбекер, увы, не дождался славы,
А желал ее с страстной тоскою.
Снег зимою, а летом высокие травы…
Не прочтешь, кто лежит под доскою!
 
 
И читатель тебя никогда не узнает,
Бедный рыцарь словесности русской.
Только друг с улыбкой порой вспоминает
Этот профиль нелепый и узкий.
 
 
И на том же кладбище, где спит Кюхельбекер,
Тоже немец и тоже – Божий,
Фердинанд Богданович Вольф, штаб-лекарь,
Бедный прах твой покоится тоже.
 
 
А Ивашевы, близкие сердцу, родные,
Те в Туринске спят непробудно.
Оба милые, оба простые, земные,
Обреченные жизни трудной.
 
 
После родов в горячке скончалась Камилла
И день в день через год мой Вася.
С ними всё ушло, что мне было мило,
Холостецкую жизнь мою крася.
 
 
Над могилами долгие, долгие ночи,
Над могилами белые зимы,
Над могилами летние зори короче,
Чем огнистые зимние дымы.
 
 
И, как птица, душа и реет, и вьется
Над гнездом, единственным в мире.
И быстрее, чем тройка на запад несется,
Мчится сердце к кладбищам Сибири.
 

 
Ключ свободы при Николае
Застыл, но не вовсе замерз.
Часто царь говорил: «я знаю —
Се sont mes amis du Quatorze!»
 
 
И когда через многие годы
Вдруг народ свой выпрямил торс
На одно мгновенье свободы —
C’etaient ses amis du Quatorze!
 
 
Сон иль явь? О, Боже великий!
Или то океан отмерз?
Толпы, площадь, цветы и лики,
Се seront ses amis du Quatorze!
 

МАЛЫЙ ДАР

 
Капля сургуча, шипя, упала,
Чуть ее расплавила свеча.
Вспыхнула, с шипеньем просияла
Капля сургуча.
 
 
На письмо упала, горяча,
Малою крупинкою коралла,
Каплей крови с острия меча.
 
 
Как мгновенно чувство: задрожало,
Вспыхнуло, как в фокусе луча,
Просияло и застыло алой
Каплей сургуча!..
 

 
Это трепетный стих мне звенит, смеясь…
Паутинка на солнце висит, золотясь.
О, ты, тонкая, тайная, тихая связь,
 
 
Ты вплетаешься в мира прозрачную вязь,
Золотясь, серебрясь, то на миг таясь
И темнея незримо, то явно виясь,
 
 
А потом ниспадаешь на землю
И, смешавшись с пыльной и серой землей,
Покрываешься ею, как червь земляной…
 
 
То не легкий ли образ судьбы людской?
Золотись, гори, а потом на покой
В серую, грязную землю!
 

 
Как нежно весел мир сегодня,
Недолгим ливнем освежен,
Был, как дитя в корыто, он
Весь погружен в купель Господню.
 
 
И вышел чистым и омытым…
Гори же, радуга, гори,
Как мыльные те пузыри,
Что нежно блещут над корытом!
 

 
Ко мне приходят олени
И стройные горные серны
И мягкими губами
Берут из рук моих хлеб.
 
 
Не боятся прикосновений
И говорят мне – глазами —
«Ты на всех похожий и, верно,
Робкий, как мы, человек».
 
 
Стихи мои, легкие серны,
Еле виден ваш след
У вод, где бродит неверный,
Серебристо-туманный свет.
 

 
У Тютчева учась слагать свой стих
И Баратынскому внимая чутким слухом,
Я знал, что нелегко разведать тайны их
И нелегко нечуждым стать им духом.
 
 
Но если иногда с печальной простотой
Песнь зазвучит на нетяжелой лире,
То отраженною, заемной красотой
Обязан я тому, что они были в мире.
 
 
Что голос тот глухой, глубокий не затих
С тех пор, как в сумраке средь скал дубровы финской
Слова молитв своих, тяжелых и литых,
Слагал угрюмый Баратынский.
 
 
И Тютчев из волшебного ковша
Пил ток ночной и звездной боли.
И звук, которого уж боле
Не будет в мире – издала душа.
 

 
Молодость, по белой ты пороше
Ускользаешь, и уже морозы
Дышат ледяным дыханьем прозы,
Стали жизни тяжелей мне ноши.
 
 
Но я верю, что найду я прорубь,
Подо льдом вода тепла, как прежде,
И, омывшись в ней, душа, как голубь,
Полетит в лазурь вослед надежде.
 

 
Старость, крадучись, приходит
В мягких туфлях по песку,
Белой краскою обводит
Волосок по волоску.
 
 
Бьется медленнее сердце,
Кровь струится тяжелей,
Гнева против иноверца
Нет уже в душе моей.
 
 
И любовью оскудела
Одинаково душа
И, познав во всем пределы,
Все вкушает не спеша.
 
 
Стал безвкусней и скупее
Жизни жгучий эликсир.
Иль глаза мои слабее,
Иль бесцветней божий мир.
 

 
Как странно полиняли
Закаты и восходы.
Иначе мне сияли
Они в былые годы.
 
 
Как были нежно клейки,
Как были странно ярки
Трава у той скамейки,
Листва в Петровском Парке,
 
 
Москва весной в апреле,
Где мы с тобой сидели,
Где мы с тобой смотрели,
Как в небе краски рдели!
 

 
Жадно пей, полней и слаще
Краткий миг земной,
Этой жизни преходящей
Быстрый ток хмельной.
 
 
Тот, кто знает, что в бутылке
Выпуклое дно,
Воин и любовник пылкий —
Тем не все равно!
 
 
Ибо воздух им отмерен
И отцежен свет,
Тот, кто в жизни не уверен,
Есть уже поэт.
 

 
Эта сонь, да тишь, да дрема,
Пуховой уют…
До чего мне все знакомо
И привычно тут.
 
 
Ни забота не тревожит,
Ни добро, ни зло.
Ах, не может быть, не может,
Чтобы все прошло!
 
 
Будет ночь навеки длиться
И ночник гореть,
Чтобы нам не измениться
И не умереть.
 
 
Чтобы вечность сонной дремой
Нас качала так,
Словно в комнате знакомой
Тихий полумрак.
 

 
Желай не желай – не оставишь навеки
Ты следа на этой забвенной земле.
Легко и навек закрываются веки.
О, память! О, слабая лампа во мгле.
 
 
И самые близкие люди забудут…
Те бледные и неживые черты,
Которые все ж вспоминать они будут,
Ведь это другой, это тень, а не ты.
 
 
Но разве теперь, о, не так же ли точно
Ты тень, только призрак и тень для других?
Лишь образ двоящийся, зыбкий, непрочный:
Мелькнул – и пропал. Говорил – и затих.
 
 
Мы видим, мы слышим и мы осязаем,
Мы любим людей, обнимаем друзей.
Но мы забываем, но мы исчезаем
На бледном экране бледней и бледней!..
 

 
Останься в памяти навеки,
Какой в тот миг предстала ты:
Слегка опущенные веки,
Почти что детские черты,
 
 
И дикой розы на ланитах
Едва расцветшая весна,
И на устах полуоткрытых
Полуулыбки тишина.
 

 
Тот, кто видел мир сквозь слезы,
Знает, как горят светло
Феерические розы
Сквозь их влагу и тепло.
 
 
Как волшебен блеск павлиний,
Как лучист его алмаз
Через легкий, через синий,
Через теплый иней глаз.
 

 
Взгляни с высот недостижимых,
Людских молений не отринь
И на овец, Тобой хранимых,
Свой взор с любовью Отчей кинь.
 
 
Мы так ничтожны и мгновенны!
Что было б, что б осталось в нас,
Когда б не этот сокровенный
С Тобой нас единящий час?
 
 
Я знаю: Ты нахмуришь брови,
И с громом стогна задрожат,
И теплые потоки крови
Поля и веси орошат.
 
 
Но не карай нас карой строгой,
Наш охрани земной удел,
Дай нам пройти своей дорогой
Без горьких слез, без громких дел.
 
 
И как великую награду
За долгий путь, за труд людской
Пошли нам тихую отраду —
Молитвы радость и покой!
 

 
О, мудрая умбрийская весна
И детский праздник – дедовский обычай!
На площади среди подруг бледна,
Строга, серьезна маленькая Биче.
 
 
И мальчик, лет двенадцати, проказник
И забияка, приоткрывши рот,
Глядит на девочку, на яркий праздник,
На пестрые наряды и народ,
 
 
На платья золотистого парчу,
Вязь фероньеры и полоску банта,
И стих весь мир, и тихо, тихо – чу! —
Запел впервые стих в душе у Данта.
 

 
Как вымя полное коровье,
Ты изобилия полна,
И краснощекого здоровья,
И сидра, что пьяней вина.
 
 
Как яблоки твои тугие
Мешают сладость с кислотой,
Так жители твои скупые
Являют хитрость с простотой.
 
 
Белы на окнах занавески,
Темны дубовые столы,
Сидят и пьют и судят веско,
Расчетливы и тяжелы,
 
 
Сужденья мудры их и здравы,
Ведь их в полях за долгий день
Душистые вспоили травы
И труд, медлительный как лень.
 

 
Господь, пора! Окончен летний день.
Ты скоро отуманишь дол и горы,
И солнечных часов в саду узоры
Овеешь ветром и укроешь в тень.
 
 
Но перед тем пошли хотя б одно
Иль два горячих утра, жарких полдня,
Чтоб дать дозреть плодам и переполнить
Последней, тяжкой сладостью вино.
 
 
Бездомный ныне дома не найдет,
Кто одинок теперь – тот долго будет
Один, он книгу снова перечтет,
Где ветер листьями шуршит, аллеи студит.
И будет письма длинные писать…
 

 
О, как я знал, что значит расставанье:
Прекрасно-связанное показать,
Поднять его на миг для любованья,
Но лишь затем, чтоб взять и разорвать.
 
 
О, как бессилен был я перед этим:
Зовущая (не удержать!) рука,
Как будто там все женщины на свете
Иль только еле видный взмах платка!
 
 
И словно не ко мне уже призывы,
Невнятный знак воздетых слабо рук…
Иль то, быть может, только ветка сливы,
С которой птица упорхнула вдруг?
 

 
У них усталые уста
И души – светлые купели.
Порою в их глазах мечта,
Томление (не о грехе ли).
 
 
Живут среди Господен рощ,
Бесстрастны все и все красивы…
Бог – Ты мелодия и мощь,
Они в тебе, как перерывы.
 
 
Но изредка – взмахнут крылами,
И ветра пробежит струя:
Как бы широкими руками
Строитель Бог шуршит листами
Сокрытой Книги Бытия.
 

 
Брожу по улицам пустынным.
Уж август. Грустен, тих Париж…
Выздоровленье! Сладким, длинным
Ты упоением даришь.
 
 
Недолгое минуло лето,
Нет дней горячих, золотых,
Но серебристо полнят светы
Озера площадей пустых.
 
 
Я про себя стихи читаю
И улыбаюсь все нежней,
Как будто я о чем-то знаю,
Но тайной не делюсь своей.
 

 
Что я вспомню, умирая,
Если вспомню что-нибудь
И не даст судьба незлая
Без раздумья мне уснуть
И, как в щелку, в двери Рая
Незаметно проскользнуть?
 
 
Выну что со дна шкатулки,
Подержу я что в руке?
Что приснится мне? Прогулки
Лет в шестнадцать по реке?
Вечер? Где-то поезд гулкий?
Звон лягушек вдалеке?
 
 
Или та, как будто кантом
Обведенная давно,
Ночь, когда влетел брильянтом
Светлячок в мое окно,
И над черным ночи бантом
Счастье было зажжено?
 
 
Червячок, сиявший летом
Слабым светом и теплом
И подобный тем поэтам,
Что порою меркнут днем,
Но полны нездешним светом
Под зеленым звезд лучом.
 
 
Он летал… Как было странно,
Было дивно видеть нам
Этот луч непостоянный,
Этот свет то здесь, то там,
Этот ласковый, обманный
Нежный блеск по сторонам.
 
 
И невольно, словно чудо,
Я запомнил навсегда,
Как крупинка изумруда,
Миньятюрная звезда
Залетела к нам – откуда? —
Улетела вновь – куда?
 

 
На мгновенье нам даны
Звезды, люди, книги, вещи,
На мгновенье сплетены
С миром мы в дремоте вещей.
 
 
На мгновенье лета зной,
Белый снег на иглах сосен,
Почки клейкие весной,
Фиолетовые очень.
 
 
И вино из погребов
В хрустале нам так сияет,
Потому что тьма гробов
Нас пугает, нам зияет!
 
 
И мы пьем тягучий ток
Медленно и с упоеньем,
Ибо каждый наш глоток
Только грань меж сном и бденьем.
 

 
Твоей увядшей красоты
Один свидетель – я.
Бледнеешь ты, уходишь ты
В безвестные края,
Но помню милые черты
На утре бытия.
 
 
Дай заглянуть в твои глаза,
В их глубь, в их синь, в их даль!
Когда на них дрожит слеза
И мутен их хрусталь,
И отражает бирюза,
Как облачко, печаль.
 
 
Пусть будет так, пусть будет так,
Как хочет горький рок!
Пусть будет ночь, и мгла, и мрак,
Молчанье и упрек,
Но я ль забуду тайный знак
И светлый вод исток?
 

 
Предутренняя свежесть
И нежность полей,
Омытая струями
Вчерашних дождей.
Голубовато-серых
Небес тишина,
Исполненных покоем
Без края, без дна.
 
 
О, Боже, неужели
И там тишина!
Над грустными полями
Небес глубина,
Над грустными полями,
Над горем людей,
Над горестным безумьем
Отчизны моей?
 

 
Золотой свой перстень бросишь в море,
Не надейся: принесет назад.
Настоящее, большое горе
Будет больше во сто крат.
 
 
Будет больше, будет тяжкой глыбой,
Вдруг тебе на сердце упадет.
Ах, проглоченный большою рыбой,
Перстень твой не пропадет!
 
 
И рыбак удачливый изловит,
И веселый повар в свой черед
С песнею ту рыбу изготовит
И искусно вспорет ей живот,
 
 
Чтоб, омытый глубью океанной,
Заблестел он ярче во сто крат,
Чтоб обрел ты перстень окаянный,
Твой проклятый перстень, Поликрат!
 

 
Быстро дни бегут за днями,
С любопытством мы глядим
На театр с его огнями,
На актеров жалкий грим.
 
 
И не без сердцебиенья
Ждем, чтоб кончился антракт
И, как светопреставленье,
Начался последний акт.
 
 
Но актеры в длинной драме
Не замкнут ее кольца,
Не увидят больше сами
Эпилога и конца.
 
 
Этот, столь благополучный,
Идиллический конец
Не погасит пылью скучной
Трепет душ и пыль сердец.
 
 
Бездыханный, распростертый
В скучной роли мертвеца,
Ах, с земли навеки стерты
Будут бедные сердца.
 
 
Что страдали, холодали
Там, далеко, впереди.
Что письма иль славы ждали
И медали на груди!
 

 
Там, в закатной полосе,
Свет и мир, туман и пламя.
День не выплакал ли все
Скорби долгими дождями?
 
 
Дымно дышат янтари,
Сладостно алеют розы.
В чаше гаснущей зари
Кто смешал и свет, и слезы?
 
 
Может быть, когда и мой
День устало оскудеет,
В небе алою каймой
Предвечерний свет зардеет.
 
 
И в последний раз душа
Будет рада пред закатом
Надышаться, не спеша,
Жизни влажным ароматом.
 
 
Теплым, всюду разлитым
Так прощально, несказанно,
Словно этот тихий дым
Розоватого тумана.
 

 
Он обнажал свой кинжал
Быстрый и острый,
И магический круг
Точным движением рук
Им обводил вокруг
Граф Калиостро,
И шептал он слова,
Слышимые едва:
«Гелион, Мелион, Тетраграматон».
 
 
О, мистагог и мудрец
Неаполитанский!
Жаждущий чуда сердец,
Душ легковерных ловец,
Древней мистерии жрец
И шарлатанской!
Был твой обилен улов,
В чем была сила тех слов:
«Гелион, Мелион, Тетраграматон»?
 
 
Слышишь ли бурю вокруг?
Мы погибаем!
Где же магический круг?
Как победим мы испуг?
Что же мы можем, мой друг,
Что же мы знаем!
Не прошептать ли слова,
Слышимые едва:
«Гелион, Мелион, Тетраграматон»?