Текст книги "Ларочка"

Автор книги: Михаил Попов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Учитель Вахин тут же принялся придираться к обстоятельствам дела, что есть лучший способ уйти от сути его. Он забормотал что-то начет того, что подслушивать нехорошо.

И тогда на первый план выступил Лукич. Он медленно встал со стула и стал прохаживаться за спиною Виктора Петровича по короткой дуге, то уходя в полумрак, то оказываясь на свету. Он был похож на разумного гуся до такой степени, что Ларисе показалось, что ее слегка мутит.

– Конечно, конечно, я с вами согласен, девушка, это нехорошо. Мы люди вообще-то культурные, не цари Ироды. Мы против, против оскорбления достоинства нации еврейского народа. Против! Это бескультурно, это Средневековье… Но, неизбежное здесь встает перед нами «но», вспомните, вспомните…

– Что вспомнить? – сурово спросила Лариса.

– Хотя бы последний «Голубой огонек».

– Зачем?!

Говорящий гусь сделал два особенно глубоких кивка всем телом:

– Я ничего, ничего не хочу сказать, повторяю, я ничего не хочу сказать, но вы же сами должны были обратить внимание. Кобзон, Хазанов… Вы обратили внимание?

– Нет.

– И таковых большинство! Народ наш наивен, как большой ребенок. А страна наша называется – Россия.

– Страна наша называется Советский Союз, – тихо сказала Лариса. Но гусь проигнорировал ее слова.

– И вот в этой стране России на Центральном телевидении нет ни одного русского человека. Я ничего не хочу сказать. Антисемитизм – плохая вещь, скверная даже, но по чьей вине она возникает?

Ларису отчетливо мутило.

– Ответьте мне, уважаемая борец за права угнетенных выходцев сионизма.

Она встала и молча двинулась к выходу из избы. Вырвало ее на полдороге к ленинскому забору. Рот она прибрала свежим снегом, слезы лежали на щеках как слюда, звезды оказались висящими так низко, словно были заинтересованы в происходящем на этом малаховском дворе.

Когда она вернулась в дом, первым к ней подбежал Лукич, причем с сумбурными извинениями. Он пытался объяснить девушке, что «ни единого больше словечка по теме. Мы ни в чем тут все не виноваты. Верьте, мне верьте. Мы же думали – не слышно».

Лариса от него рассеянно отмахнулась, ей было довольно все равно, в основном хотелось лечь. Она вошла в «свою» комнату и плотно-плотно прикрыла за собой дверь. Разделась в беззвучной темноте. Первое, что поразило ее в тот момент, когда она легла, это ощущение абсолютно холодной постели.

Руля исчез.

Некоторое время Лариса лежала в темноте. Потом села. Под воздействием нарастающих размышлений.

Зажгла настольную лампу, осмотрела комнату. Потом включила верхний свет и опять все осмотрела. «Жених» не захламлял «их» комнату своими вещами, поэтому она долго не могла понять, забыл он что-нибудь или нет. Ни сумки, ни галстука, ни рубашки. Ничего такого, что можно было бы привезти в Староконюшенный, бросить ему в физиономию и сказать, что она о нем думает.

Она не знала, какими словами назвать случившееся, но зато точно знала, что он ее предал. И между ними все кончено. Было почти весело на душе. Решение принято. Хватит, эксперимент не удался, вернемся к высшему образованию. Очень не хотелось бы потерять повышенную стипендию. Это паукообразное в очках не стоит повышенной стипендии.

Лариса хищно прошлась по комнате.

Она была довольна собой, но немного недовольна ситуацией. Хотелось поставить эффектную точку. Даже необходимо было ее поставить. Невыносимо сознавать, что поганец Руля и его ненормальное семейство не знают о том, что она вынесла им окончательный приговор. Где и когда это произойдет?

Ждать сил нет!

Ждать – это пребывать в состоянии унижения, этого она больше переносить не могла. Столько месяцев переносила, а теперь не может, такой вот характер.

Господи, он ведь просто, как раненая перепелка, отводил ее, как лисицу, все дальше и дальше от дома. Чтобы «раковая шейка» умер не при ней. И у них не возникло общей беды с этим семейством, что сближает. Значит, вывозя ее в эту тундру, он уже решил для себя, что вывозит навсегда.

Не-т, она вернется.

Надо ехать и наносить последний удар прямо сейчас!

Она представила себе снежные малаховские тропы, прокаленную морозом электричку… И главное, нет аргумента, нет той перчатки, что бросают негодяю в физиономию. Жаль, что женщины не стреляются, она, офицерская дочь, не промахнулась бы даже в этого мозгляка.

Чемодан!

Взгляд упал на чемодан, выглядывавший сытым углом из под свисавшей с кровати простыни, уже не хранившей никаких остатков выветрившейся страсти.

Господи! Вот что можно вернуть! Нужно вернуть! Это лучше перчатки, потому что больше. Этим можно так шарахнуть по лбу немилому лжецу. Ему будет не только стыдно, но и больно!

Но одно «но»!

Чемоданы забиты породистым тряпьем. Жалко?! Стыдно признаться, но очень жалко!

Да, это грязные вещи, полученные в оплату за определенного вида услуги. Лариса посмотрела на простыню и передернулась вся. Ей уже трудно было представить, что все творившееся на этом куске нечистой ткани имело какое-то отношение к ней.

Единственный способ зачеркнуть всю эту грязь, и начать с чистого листа – это избавиться от этих «гонораров».

Лариса вытащила оба из-под кровати, и большой, и поменьше. Положила рядом, распахнула, еще не представляя, для чего это делает. Полюбоваться напоследок?

Не будем сходить с ума!

Без нескольких вещей из этой кучи грязных тряпок она уже не представляла себе своего дальнейшего существования. Без ангорского свитера, без кожаных брючек… переберем содержимое, как картошку в слонимском погребе. Через минуту чемоданы были уже пусты. Ни с одним из подарков она расстаться не могла. Кроме вот этой зеленой с черными вставками юбки, которая так толстит, и летних туфель, зверски дерущих пятки. Но столько вернуть явно мало! Имеет ли право униженный человек совершать неловкие поступки?

Нет, надо добавить.

Начнем с другой стороны! От совершенно не нужных ко все более ценным.

Через полчаса борьбы между желанием быть гордой и не остаться голой Лариса нашла какую-то середину. Резко вышла в общую комнату и грозно спросила:

– Который час?

Оказалось, что время детское, около восьми. Темнота за окном, это еще не настоящая ночь.

Гости Виктора Петровича собирались между тем расходиться. Медленно, будто двигаясь в растворе более плотном, чем воздух.

– Кто проводит меня до станции? – Караваевцы испугались. Они сознавали, что задолжали в каком-то смысле этой молодке, но у них не было в наличии валюты, которая бы сгодилась в данном случае. – С вещами, – пояснила Лариса, придавая требованию не только моральный, но и практический аспект.

Повисла пауза, ей было на чем повисеть в пропитанном тяжелыми парами оранжевом абажурном воздухе. И тут раздался спасительный звук снаружи.

Учитель Вахин схватил Лукича за плечо и толкнул в направлении звука:

– Пусть Васька.

Оказалось, сынок Лукича прикатил на «Запорожце» для развоза заседателей.

Виктор Петрович очень медленно, почти беззвучно ударил кулаком по столу, мол, быть по сему.

По дороге Лариса скомандовала водителю, мелкому, востроносому, очень гусеобразному, как и его отец, пареньку, чтобы остановился.

– Есть две копейки?

Сунулась в автомат с навсегда отворенной, погрязшей в снегу дверью. Сам прибор выглядел страшно, в черных царапинах, с примерзшей гречневой кашей в районе впускной щели для монет, с диском, двигающимся только под конвоем невынимаемого пальца, с проводом голым, как почти полинявшая змея. Зато связь оказалась на высочайшем…

– Здрасьте, дядя Ли, а я к вам. – Чтобы не успел отбояриться.

– Я ухожу, Лара, я…

– Ключ под коврик!

– Нет! – взвизгнул обычно жантильный конферансье – видимо, имел основания не доверять коврикам. – У соседа будет, в семнадцатой. Я еду в аэропорт, за…

А это нам дядечка Лион Иванович «до лампады», как говорят в каком-то водевиле.

Вот он мрачный дом, где разрушаются браки.

Только подойдя к парадному теперь ненавистного строения, Лариса вспомнила о смерти академика.

Все-таки неловко как-то!

Хотя не я же его убила, сказала она себе, понимая, что эта фраза из арсенала плохого человека. Но оскорбленной женщине позволено больше моральной свободы, чем принято думать, и простить ей придется больше, чем от нее соглашались ждать.

Консьержка, переименованная сердитым сознанием Ларисы в кочерыжку, растерянно ей улыбнулась. Не пустить не могла, хотя и не могла не знать, что высшей властью шестой квартиры девушка отлучена. Лучше прикрыться вязанием.

– Здрасссьте! – просвистела Ларочка, накручивая себя против безропотной консьержки, чтобы было легче при наезде на Рулю.

Лифт повел себя солидно, грюкнул, крякнул, доставил.

Встав перед проклятой дверью, Лариса стряхнула всю вертевшуюся в голове гневную словесную шелуху, больно надавила на звонок.

Довольно долго дверь не открывалась, уже почти наступил момент для повторного удара, когда открылась.

Навстречу из полумрака прихожей сверкнула тихая, безумная и, главное, очень знакомая улыбка.

Академик глядел вполоборота, он подъехал к замку боком, чтобы легче было дотянуться. Он был явно рад визиту Ларисы, даже сделал несколько знаков, показывающих это.

Пауза затягивалась.

Из глубины отмытой Ларисой квартиры донеслись чьи-то шаги и еще из-за шагов, совсем с другого края этого запущенного материка, и голоса.

Тут Лариса поняла, что для разговора в такой ситуации она не готова, все наработки быстрых болезненных оскорблений, сделанные во время путешествия из Малаховки, пришли разом в негодность, для вытачивания новых не было времени, да и не вызревают ядовитые колкости в атмосфере столь сильного удивления, в котором пребывала сейчас Ларочка.

Шаги были уже за ближайшим поворотом.

Поставила чемоданы внутрь квартиры, слегка толкнув колесное кресло, так что академик обратился взглядом во тьму внутреннюю своего идиотского дома.

Захлопнула дверь.

Вниз отправилась ногами. Как бы убеждаясь при каждом шаге, что сохранилась как личность.

На секунду вспыхнуло желание вернуться и все же наскандалить.

Пожалела о чемоданах как о зря потраченной причине для визита.

И тут же навалилось мрачное бессилие.

Укатали-таки сивку московские горки.

Лучшая, хоть и меньшая часть богатства была сдана по дороге в отдельной сумке в камеру хранения на Ленинградском вокзале.

Да о чем жалеть, сюда она ни ногой.

Хватит!

Хватит!

Навсегда хватит!

Консьержка закрыла форточку своей клетушки, чтобы не видеть, как она будет уходить.

Выйдя на крыльцо, Лариса пожалела, что бросила курить. Сейчас бы сигарету и пощелкать зажигалкой, прищурив глаз.

Ладно, просто постоим, вдыхая мощный морозный воздух. На нем выращивают настоящих снежных королев. Унять дрожь в ногах. В арке скрипнули тормоза, двор вспыхнул. Хлопнула дверь. Двор погас. Кто-то, мелко хрустя снежком, приблизился к крыльцу.

Лариса уже владела собой:

– Здравствуй, Руля.

Он был расслаблен – видимо, сильно выпил в честь смерти своего дедушки. Прикрывал грудь прямоугольным свертком. Другой рукой искал на лице очки.

– А я пришла посочувствовать твоему горю.

– Врешь, – сказал внук. – Ты всегда мне врала…

Лариса отставила, по своему обыкновению, крепкую ногу и расправила плечи, почувствовала, как похолодело у носа место гандбольной травмы.

– Ты всегда мне врала. Ты никогда меня не любила.

Что ответить на «врала» Лариса знала, но это «не любила» ее столкнуло с абсолютно выигрышной позиции. Этот мозгляк с очередной краденой иконой на впалой груди говорил ведь сущую правду. Она никогда его не любила, она хотела выйти за него замуж. Она была бы гарантированно верная жена и родила бы отличных детей. Но не введешь же в спор эти аргументы, они могли бы стать реальностью лет через десять совместной жизни.

Еще не зная, что сказать, Лариса сделала шаг вперед, и тогда Руля вдруг заплакал и сказал, отходя:

– Оставь, пожалуйста, в покое нашу семью.

Вот оно что. Он, оказывается, условно убил своего дедушку, чтобы перейти в состояние тех, кого надо пожалеть, и на этой слезной смазке ускользнуть.

Сзади хлопнула дверь, и раздался голос, который Лариса слышала не часто:

– Уходи.

Лариса обернулась.

Сестрица Нора своей неодетой персоной. Она держала в руках те самые чемоданы. Лариса, чувствуя, что ее положение из изначально победительного превращается в положение изгоняемой со двора суки, попыталась пойти в контратаку. Не бежать же, поджав хвост.

– Он сказал мне, что дед умер и лежит в морге.

Нора улыбнулась:

– Это я ему посоветовала.

– Зачем?

– Мы не знали, как от тебя отделаться. Рауль пожаловался мне. Мы давно не спим вместе, но остались родными людьми.

У Ларисы свело челюсти, она старалась смотреть одновременно на одного и на другого, у нее это не получалось, и это ее пугало, она боялась, что упускает самое главное.

Рауль не плакал, но лучше бы плакал. Такой абсолютной несчастности видеть Ларисе прежде не приходилось. Нога ее поехала по накатанному снегу, и она сделала тем самым приставной шаг в его направлении; он инстинктивно закрылся свертком и прошептал.

– Не бей меня.

– Иди сюда, – тихо, твердо, успокаивающе сказала ему Нора.

Он поднялся на крыльцо, она взяла его под руку, другой открыла дверь и, входя в подъезд, толкнула один из чемоданов, он покачался, повалился и изобразил «принцип домино», повалив второй.

– Забери это, – сказала, не оборачиваясь, Нора, – я такого не ношу.

И они скрылись в подъезде.

Лариса понимала пока только одно – все не так, как она себе раньше думала. Какие неожиданные измерения открываются, и так внезапно. Чувствуя, что в этом новом мире она пока только ученик, она решила следовать даваемым советам. Послушно взяла чемоданы и отправилась к подворотне. Вышла на безрадостно яркий Арбат и медленно пошла в сторону ресторана «Прага».

Да, старые московские семьи – это сильно, это по-глубокому, это с одного разу не переплюнешь.

У афиши «Художественного» на Ларочку накатило какое-то на время отставленное чувство, она вдруг замерла, подняла чемоданы и брезгливо разжала пальцы.

– Я такого не ношу!!! – крикнула она, и никто из окружающих не понял, что это цитата.

Чемоданы лежали в черной, липкой, соленой московской грязи, люди, чертыхаясь, переступали через них, а Ларису трясло, она, выпучившись, смотрела на них и работала ртом, собираясь с возможностями для плевка.

Вот это московская, столичная, старая семья, у них братья спят с сестрами, а она, кристальная Ларочка, оплевана за предпочитаемый ею фасон одежды.

– В чем дело?!

Слава богу, рядом оказалась власть. Милиционер постучал по козырьку антенной большой рации, назвал какой-то позывной. Лариса закивала, подхватила чемоданы, которые она ни за что в жизни не принесет больше в эти места, и помчалась в метро.

27

Приехала в Теплый Стан. Дядя Ли шутил в стиле своего вечного конферанса, что это название не городского района, а «легкого эротического романа». Она не думала об этом, подходя к девятиэтажному кирпичному дому, она думала только об одном: забраться под горячий душ, а после этого переодеться, рухнуть в какое-нибудь кресло и там заснуть до возвращения эстрадного дяди, а еще лучше до возвращения способности смотреть на окружающую жизнь без содрогания.

Она помнила номер квартиры. Поставила чемоданы на площадку у дверей конферансье, подошла к соседской двери – номер семнадцать – и нажала звонок. Нажала и начала рассматривать зрачок глазка, встроенного в дверь как раз напротив ее глаз. Через несколько секунд ей показалось, что там внутри зрачка что-то зародилось. Да что вы там… она опять протянула руку к звонку. В этот момент дверь бесшумно распахнулась, какой-то абсолютно молчаливый мужчина схватил ее за протянутую руку и одним рывком втащил в квартиру.

Дверь захлопнулась.

Лариса могла издавать только нечленораздельные звуки и не могла собраться для сопротивления. Ее решительно и с какой-то опасной умелостью увлекли внутрь квартиры, и вот она уже сидит на роскошной кухне за столом, приходя в себя.

Напротив нее сидит господин Шамарин и отвратительно улыбается, и его отвратительная «сигара» торчит в углу рта. Поскольку он все в этой жизни делает отвратительно, чего же ждать в дальнейшем?

– Что вам надо? – глухо спросила Лариса.

– Ты же знаешь.

Настроение у него было великолепное. У Ларисы оно сделалось просто кромешным, она вдруг подумала, что это специальная против нее ловушка. Дядя Ли в сговоре с этим бородавчатым садистом?! Какая низость и грязь!

Умом Лариса понимала, до какой степени пакостно поступил с нею друг семьи, но у нее совершенно не было сил для активного возмущения. Бессилие смешанное с отвращением.

Шамарин достал из холодильника бутылку кипрского муската «лоэль» и початую коробку конфет.

– У вас все равно ничего не получится.

Он положил свою пятнистую лапу на ее скомканную в бессильный кулачок руку:

– У меня всегда все получается. Иногда не с первого раза.

Да, тогда, в первый раз, Лариса его красиво, даже элегантно обдурила, вырвавшись с отзывом неблагодарной Норы из обустроенного для разврата номера. Ушла красиво и легко. Господи, всего лишь прыжок с невысокого второго этажа в сугроб. Если женщина не хочет, то она не хочет.

Шамарин встал, повернулся к стенному шкафу. Шкаф был дорогой, темного, заморского дерева. Достал бокалы. Лариса резко и, как ей казалось, бесшумно встала и ринулась к двери. Не глядя в ее сторону, другой лапой, еще более пятнистой, Шамарин поймал ее за предплечье и вернул на место.

Снова сел напротив, улыбаясь всеми своими бородавками на всех губах и бровях:

– Я ведь и жениться могу.

Лариса чувствовала, что предательство дяди Ли проделало какую-то особенно большую пробоину в системе ее независимости, все силы, вся ирония, способность визжать и царапаться и прочие полезные способности утекают в пробоину, и их неоткуда возобновить.

Но надо что-то придумать. Не может быть, чтобы не было выхода. Что, он ее изнасилует, что ли? Подумав это, она краем глаза увидела сквозь дверной проем и коридор открытую дверь в спальню, спинку белой ампирной кровати, и ей стало совсем тошно. Тошно и свободно. Она встала, прошла на негнущихся ногах к сияющей чистотою мойке и хлестнула туда мутной водицей, остатками аравийского бальзама. Стоя, нагнувшись над раковиной, она поняла, что у Шамарина, к сожалению, все сегодня получится. Она блюет ему в кухонную раковину, как будто уже мстит за то надругательство, которое наверняка совершится.

Профессор спокойно разливал вино.

– Ничего страшного, возьму с ребенком.

Благородный, подумала Лариса, но подумала с отвращением. Вытерла рот затейливо вышитым кухонным полотенцем и, усевшись на место, сказала:

– А вас не смущает, что ребеночек будет еврейский?

Шамарин отхлебнул вина и улыбнулся:

– Ты уверена?

Лариса громко гоготнула:

– Вы что, не видели Рулика?

– Так ты гарантируешь, что ни с кем больше не спала?

Лариса глянула на него недоверчиво: чего это дяденька придуривается?

– Гарантирую.

– Ну, тогда у меня есть дополнительный повод для восхищения тобою.

– Не поняла.

Лариса взяла стакан и много отпила. Было вкусно, и это было жаль, хотелось в этот момент чего-то неприятного, грубого по отношению к себе со стороны окружающего мира.

– Дорогая, получается, что все те месяцы, что я тебя добиваюсь, у тебя был всего лишь один мужчина. Да ты, собственно, можешь идти под венец в фате.

– Да, – сказала Лариса и подумала: «Нет! А сын космонавта? То есть ребеночек может быть не еврейский, а космический».

– А потом, – Шамарин улыбнулся, – я не антисемит. Я совершенно искренний интернационалист. А что там про меня болтают… Только в данном случае это мое достоинство ни к чему. – По лицу Ларисы было видно, что ей трудно что-либо понимать, но предстоящий насильник продолжил: – Там на все семейство один еврей, да и тот отличный мужик, «раковая шейка», а все остальные приемные, полуприемные, полулатыши, как Элеонора, полунезнаю кто. Первая жена академика помре, а сын, который привел Элеонору, где-то в бегах вне пределов, с какой-то Варенькой, короче, такая тюря… Не забивай себе голову.

– А Нора?

– Что Нора? Ах, Нора, она жена Рауля. Они что, тебе не рассказали?

– Жена?

– Да.

– То есть не сестра?

– Не сестра.

Шамарин откровенно веселился, время от времени трогая мизинцем свою «сигару».

Ларисе стало значительно легче от этого известия. Хотя вопросы оставались.

– Но…

– Ну, они, как говорится, давно уже не живут с Раулем, но Нора-то успела стать членом семьи. Не выгонять же ее.

– Так не бывает.

– Бывает, Лара, это же Москва.

– Это мерзость.

Он усмехнулся.

Шамарин говорил тихо и ласково. Он склонял девушку к неизбежному очень мягко, никакого насилия. Она ему нравилась. Сначала в нем говорил азарт успешного соблазнителя, который ни одной юбки не пропускает мимо своей должности, и его очень злил ее прыжок из окна. Теперь желание навести порядок в половых делах, наказать ослушницу отступило на второй план. Девушка ему нравилась.

Было видно, что она не просто выпила и расслабилась. Ей чисто по-человечески стало как-то легче.

Она уже в сомнении – что делать дальше?

Нет, правда, сил, тихо начала она оправдываться перед собой.

Или все-таки опять обдурить урода, вырваться в чем мать родила на улицу, в темную, страшную ночь? Или хотя бы на площадку, орать, вопить?

А может, просто закрыть морду подушкой и пусть шурует?

Кстати, а чемоданы?!

Она посмотрела на хозяина квартиры, он опять ей улыбнулся, как бы мысленно перебирая свои бородавки у себя на бровях и на губах. Он был совершенно недвусмыслен. Весь его облик говорил – пора. Сама же знаешь – пора! В нем не было даже самодовольства, что отталкивало бы больше физической отвратности.

– А мои чемоданы?

– Что?

И тут раздался звонок в дверь. Лариса прыснула, ей показалось, что это многострадальные шмотки пришли ее спасать.

Вот тут лицо Шамарина сделалось ужасно. Гнев, а потом сразу же, через унизительно краткий промежуток, ужас. Он вышел в прихожую. Послышался второй звонок, и тон его получился значительно более тревожный, чем у первого. Хозяин одним глазом косился в сторону двери, другим – в сторону залетной птахи, которую, кажется, придется выпустить. Что за несчастье!

Третьего звонка не было, сразу пошли кулаки в дверь и женский возмущенный крик: «Откройте!»

Шамарин глянул в глазок, он, видимо, не принимал серьезных решений без визуального осмотра. Лариса подошла к двери и сказала через спину хозяина:

– Бабушка, не надо, сейчас я открою!

Потом, когда уже сидели на кухне у Лиона Ивановича и опять пили сладкое вино, вермут «Чо-Чо-Сан», расслабленная Лариса (принявшая душ, переодевшаяся) задала несколько вопросов хозяину, все увиливавшему от нее взглядом:

– Скажите, дядя Ли, а не жалко вам было меня отдать этому?

Он отреагировал мгновенно, даже быстрее:

– Случайность. Хочешь, Ларочка, верь, хочешь – не верь. Просто сосед. Я не знал, что он уже давно над тобою нависает. Мы, понимаешь ли, из одного кооператива. Всего лишь.

– Понимаю.

– Да ничего ты не понимаешь. И если бы он мне проговорился хоть словечком, я бы… – сухонькая фигурка даже чуть подпрыгнула на шахматном кафельном полу, – никогда бы не оставил ему ключ. Дождался бы, не знаю уж, что бы я придумал в отношении Виктории Владимировны. – И он церемонно поцеловал бабушке ручку.

– Так он не просто урод, он…

Илья Иванович сел на краешек табурета и приложил палец к губам:

– Законченный подлец. Двоих моих хороших знакомых закопал, диссертацию Сурена Игоревича… Причем берет, берет, но никто не может поймать. Что же я, изувер? Я знаю людей. А уж в своем кооперативе… Я всегда очень взвешиваю, кого с кем познакомить.

– Врешь ты все, Лион, мне-то сказки не рассказывай, – сказала бабушка.

На эти слова хозяин не обратил внимания:

– Взвешиваю, много раз думаю умом, Ларочка. А потом думаю сердцем.

– А почему вы меня не предупредили, что Нора не сестра Рауля?

– Думал, все само собой образуется, разрулится, не хотелось никого обижать. Нора, она славная, только несчастная совсем. Ей надо было наконец порвать с Рулей.

– Так все было ради нее подстроено?!

– Нет, Лара, нет, ради тебя, ты получала то, что хотела, а она…

Лариса вздохнула:

– Да ну вас всех. Москва, Москва… Клоака. И я за все должна отвечать!

Лион Иванович развел руками.

Виктория Владимировна погладила внучку по голове:

– Да будет тебе. Ты свою семью вспомни.

– Что?

Лариса посмотрела на бабушку и наткнулась на тяжелую, окончательную, как у какого-нибудь Будды, улыбку.

– Да, да, ты подумай обо мне, об отце твоем, каково было матери твоей. Ты ведь обо всем догадывалась, правда? Или свое не пахнет?

Лариса некоторое время боролась со своим ступором, потом дернула плечами, отбрасывая противную тему:

– Бабуля, а ты как здесь?

– Ты такую телеграмму мне прислала, что стало понятно – тебя надо, дочка, спасать. Для чего тебе деньги, и столько?

Лариса вздохнула:

– Теперь и не знаю.