![](/files/books/160/oblozhka-knigi-sezon-hameleona-378193.jpg)
Текст книги "Сезон Хамелеона"
Автор книги: Михаил Лучко
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)
–Desmotsfaciledesmotsfragilec’etaittropbeau(хрупкие воздушные слова, очень красивые), – синхронно с оригиналом пропела хозяйка, уверенно перевоплощаясь в Далиду, и мы затанцевали в сторону вздыбленной кровати.
–Tuescommeleventquifaitchanterlesviolonsetemporteauloinleparfumdesroses(ты ветер, поющий в струнах, ветер, овевающий ароматом роз!), – новый образ, не без помощи Делона, открывал во мне невиданные доселе возможности.
–Caramels, bonbonsetchocolats, mersi, paspourmoimaistupeuxbienlesoffrirauneautre (вся эта приторность, конфеты-шоколадки – мне этого не надо, отдай это кому-нибудь),– падая в джунгли всклокоченных одеял и простыней, Соня не прекращала петь, готовая для меня абсолютно на всё…
8
Если из буфета раздавался оглушительный смех, значит там точно сидел Веня Ивецкий, а вокруг него полулежали, скорчившись от хохота, прочие посетители общепита. Вот и сейчас, отправляясь перекусить, я невольно ускорил шаг в направлении безудержного веселья – вдруг удастся хотя бы услышать финал рассказываемой очередной байки. Ну, точно – Ивецкий и все, все, все…
– Пашка, сегодня играем молниеносно, весело, искромётно – с премьеры осталось восемь бутылок, надо уговорить, а то до сих пор стынет, – артист разговорного жанра выпивать и закусывать очень любил и знал в этом толк, но осуществлял подобные возлияния только после спектакля и исключительно в больших компаниях.
–Гад ползучий, ну дай хотя бы соточку отолью! Тебе жалко, что ли? Куда водку спрятал, подонок?! – у Каштаныча к «зелёному змию» был иной подход, и предстоящий вечерний спектакль не мог быть помехой.
– Нет, Гришенька, на спектакле мне нужен трезвый партнер! – Ивецкий, зная пагубное пристрастие талантливого сослуживца, как свои пять пальцев,подчёркнуто играл в непреклонного старшего товарища.
– Что??? Я тебе когда-нибудь не давал точных реплик! Ты сам всё перевираешь так, что подсказывать приходится, собака ты бешеная!! – не сдавался младший товарищ Гриня.
– А вот этого не надо! Ты спроси любого из присутствующих, разве был я хоть раз замечен в незнании текста? И не стыдно тебе, Григорио? Я понимаю, художника может каждый обидеть! Давай, уподобляйся черни! – хитрая Венькина физиономия не оставляла ни малейшего шанса окружающим воспринимать эту перепалку всерьёз. – Вот, Паоло, подтверди! Я же всегда знаю все буквы назубок!!
– Венечка, сегодня на спектакле у тебя будет уникальная возможность доказать невежественному Каштанову, насколько он заблуждается, – взяв еду, я подсел к шумной компании.
– Вот вы две жопы! – ласково буркнул Гриня и отправился к буфетной стойке. – Вынуждаете своего товарища отдавать последние деньги! Нате вам, подавитесь! – Каштан вынул из кармана кошелёк и повернулся к буфетчице.– Элечка, будь добра, чай, хлеб, сто!
Употреблял он всё вышесказанное в обратном порядке, но, почему-то, заказ всегда звучал именно так. Причём, в соответствующую посуду спиртное наливалось только на банкетах – в течение рабочего дня буфетная водка плескалась исключительно в чайных чашках. Гринино самолюбие, правда, от таких условностей нисколько не страдало, и, с двумя чашками в руках и хлебом в зубах, он вернулся за стол. Надо ли говорить, что по поводу его состояния никто никогда не волновался – на качестве спектаклей количество выпитого им никак не отражалось.
– Всем привет, кого не видел! Завтра у нас замена спектакля! – влетел в буфет взъерошенный Белкин. – Вместо«Тойбеле» играем «Любимых»! – все новости (особенно неприятные) Сева имел привычку выпаливать без всяких прелюдий. –Второй день не могу до Пивня дозвониться! Набираю его подругу – она в резком тоне просит никогда больше её не беспокоить… Ну всё, думаю, у Андрейки точно запой, и она от него устала… Только что с Рабинером посоветовались и решили завтра играть «С любимыми не раздевайтесь»…
– Что значит, вы решили! У Рабинера там уже не один стакан во лбу, что ли?! – в отличие от художественного руководителя, Гриня, выпивая, работу свою, всё-таки, исправно выполнял и сейчас возмущался по делу. – Он не помнит, что эту же роль во втором составе играл Игорёха Головин?! Я егона днях видел – он в Питере. Позвони ему!
– Игорь в нашем театре уже не работает, и последний раз Элханона играл очень давно!
– Тогда делайте срочный ввод! До завтра ещё есть время!
– Нет! Гораздо проще повесить объявление, что «в связи с болезнью артиста произошла замена спектакля», чем подставлять кого-то другого! Это же главная роль!! Там же куча текста!!
– И что!! Если бы я там и так не играл, то за день бы точно ввелся!!
– А чего ты мне-то это всё высказываешь?! Иди, говори с Рабинером!!
– О чём мне с ним говорить?! Он лыка не вяжет!!
– Чего ты завелся-то, я не пойму?! Тебе плохо, что ли?! Будет у тебя завтра выходной!! Радуйся!! В Эрмитаж сходи!! Или в Петергоф съезди!!
– Очень нужен мне твой выходной, Белкин!! Просто сил нет, как нужен!! У меня однокурсники завтра на один день приезжают, хотели «Тойбеле»посмотреть – что я им скажу?! Что один алкоголик ушёл в запой!! А другой, с бодуна, решил заменить спектакль!!!
– А от меня-то ты чего хочешь?! У тебя, Гришенька, в чашке,подитоже не водичка побулькивает!Тяпни для храбрости и устрой скандал Рабинеру!! А выйдет Пивень из запоя – набей ему морду!! Можешь сказать, что я посоветовал!!
Остроумные буфетные скетчи от заслуженного артиста России Вениамина Ивецкого за каких-то пару минут перетекли в психологическую драму в исполнении Каштанова и Белкина… А трагедия заключалась в том, что в спектакле «С любимыми не расставайтесь!» я был занят, и известие о замене принуждало меня завтра выходить на сцену, что было совершенно исключено по причине очередной моей съёмки в сериале. По договору со студией, я обязан был информировать киношников о занятости в театре заранее, и график производства верстался на месяц вперед. Непрогнозируемые запои актёров, разумеется, планировщиками не учитывались. Кино снимается по объектам, а аренда объектов, как известно, стоит денег. Словом, о срыве завтрашнего съёмочного дня не хотелосьи помышлять – этот поступок повлек бы за собой неустойку в размере всего гонорара (Пивню бы хоть раз предложили возместить ущерб от сорванного спектакля!). Дааа… Лучше бы я не тратил деньги на обед –еда в горло не лезла… Надвигалась катастрофа…
9
Даже если тебе очень сильно не хочется играть спектакль (чего греха таить, такое случается иногда и с непоколебимыми фанатами своего дела), актёрский организм – штука предательская, и, всё равно, рано или поздно, включается и отрабатывает на полную катушку. Вот и теперь, не зная, как себя мотивировать играть сегодняшнюю «Уловку», я, в какой-то момент, ощутив зрительскую отдачу, почувствовал в закромах души, прямо-таки, силы необъятные. Казалось бы, закон второго спектакля работал железобетонно (премьера, играемая во второй раз, всегда проходит неудачно) – и без того шатко застроенная, постановка рушилась, как карточный домик… Кто-то не вовремя выходил, кто-то путал текст (не будем показывать пальцем), постоянные накладки со светом и фонограммой могли свести с умазаконченных пофигистов. Однако зрительный зал упорно отказывался всё это замечать. Публика была настолько благодарной, что я, на какое-то время, забыл о планируемом преступном манёвре – завтрашнюю проблему, связанную со съёмкой, никто не отменял. Но окрылённость зрительским успехом, тем не менее, не сумела оторвать меня от реальности, и, завершая предпоследнюю сцену, я изящно перепрыгнул через кушетку и приземлился уже за кулисами… Только на этот раз, не поднялся легко и привычно, как на прошлом спектакле, а, держась за правую лодыжку, с гримасой боли пополз в актёрское фойе.
– Пашенька, что случилось? – выбежала вслед за мной со сцены Ира Алдонина.
– Ногу, кажись, подвернул, – выдавил я.
– Ужас какой! Ты, хотя бы, встать сможешь? Нам же ещё финал играть! – в Ире замечательно уживались милосердие и профессионализм.
– Сейчас попробую, – цепляясь за стены, я, при помощи подхватившей меня партнерши, стал мучительно подниматься.
– Надо срочно лед приложить! – Белкин, как булгаковский кот Бегемот, всегда не приходил, а неожиданно возникал.
– Валяй, неси, – не сопротивлялся я.
–Давай я тебе сапог сниму! – усадив меня на стул, Ира немедленно принялась осуществлять предложенное. – Господи! Надо Грише передать, чтоб помедленнее играли! Вадик! Алена! Сейчас будете выходить – шепните им там, пусть тянут время, как могут!!
– Ивецкий же просил, чтобы, как раз, побыстрее, а то водка стынет, – шутить в данной ситуации было неуместно, но я, «превозмогая боль», всё же попробовал.
– Вот, приложи пока это, – Белкин принес из реквизиторского цеха какое-то замороженное куриное бедро, – сейчас позвоню в травму, как-нибудь дотянем финал, и поедешь туда. Главное, чтобы Игорь Викторович сегодня дежурил – он тебя быстро починит…А ты доиграть-то сможешь? Попробуй встать! Или нет, подожди! Давай так: я, как будто, твой слуга, и буду тебя поддерживать! Костюмеры! Принесите из подбора какие-нибудь бриджи и камзол! – Севка был готов выходить на сцену в любое время суток, причём, с удовольствием.
– Белкин, да не суетись ты! Сам дойду, – я кое-как встал и, не без болезненного выдоха, привалился к стене.
– Ну смотри… По-моему, прекрасная идея… Ладно, я звоню в травму! – заведующий труппой стартанул к телефону.
– Вот электровеник! – проследил я Севкин забег в режиссёрское управление и, услышав через несколько секунд его взволнованное обращение к травматологу, медленно заковылял обратно на сцену.
– Пашуль, подожди, а сапог-то! – отбросив куриную ледышку, Ира кинулась меня обувать, и это заняло ещё какое-то драгоценное время, поскольку каждое движение причиняло её партнеру «невыносимые страдания». – Ну,всё, мне пора выходить! Сам успеешь дойти? Там до тебя осталось всего ничего – я потяну, сколько получится!
– Успею, Ир! Спасибо тебе большое! – пожалуй, единственная фраза, которую я сегодня произнес искренне.
– Возьми какую-нибудь трость в реквизите! –моя внезапная медсестра помчалась к сцене.
– Ты не тяни, а то у всех трубы горят! – теперь уже с привычным притворством выдал мой речевой аппарат.
– Белкин! Ты можешь не орать! В зрительном зале слышно! – гаркнула Ира в сторону режиссёрского управления и, ступив на подмостки, перешла уже на текст Графини.
Спектакль мы худо-бедно доиграли. Ловкий и всю дорогу стремительно передвигающийся Дорант в финале весьма отчётливо, а главное, необъяснимо хромал, цепляясь за стулья и прочую мебель, но даже это обстоятельство для зрителей не выглядело накладкой. Нам бурно рукоплескали. Впрочем, как я уже говорил ранее, причиной успеха могло стать то самое предощущение праздника, пронизывающее игру всех участников действия. Накладки накладками, а оглашённое Ивецким количество бутылок, оставшихся после премьерного банкета, одарило актёрское существование на сцене какой-то особой энергией, которая не могла не перелетать через рампу вулканической лавой…
В травмпункт я, разумеется, не поехал, сказав Белкину, что сделаю на ночь «йодную сетку», а утром видно будет… Оставаться выпивать было опасно, так как в расслабленном состоянии у меня могла неожиданно исчезнуть хромота. Несмотря на уговоры коллег закинуть стопку, хотя бы, как говорится, на ход ноги (многочисленные шутки по поводу состояния этой самой ноги опускаем), я откланялся. Соответственно, чуть свет, заведующий труппой по телефону узнал от меня, что окаянной ноге стало хуже (скорей всего, перелом), и к врачу мне ехать, всё же, придется (не к белкинскому, естественно), а, стало быть, присутствовать на вечернем спектакле у меня нет никакой возможности…
Звонок Севке я предусмотрительно сделал из телефона-автомата, дабы не вызвать лишних пересудов у соседей по коммуналке, а затем, вдыхая прохладу наступившего октября, поскакал вприпрыжку навстречу очередному ментовско-бандитскому телевизионному продукту…
10
Пять длинных звонков в дверь мгновенно рассеяли нерадужные раздумья по поводу вчерашней криминальной несостыковки в моей жизни театра и кино. Не торопясь открывать, я выглянул в коридор – никто из соседей своих комнат не покидал… Толику обычно звонили один раз, Лене – два, Людмиле Петровне – три. Соседа, который крайне редко появлялся, награждали четырьмя звонками. Моей фамилии на входной двери указано пока не было – я не имел привычки зазывать гостей, да и адрес свой разглашать не торопился. Но если быть стопроцентно уверенным в том, что, помимо четырех жильцов, соответствующих надписям у обшарпанной кнопки, в квартире притаился ещё один обитатель, то, включив логику, можно было догадаться нажать на эту самую кнопку пять раз. И раздробившая тишину очередная пятёрка звонков не оставляла никаких сомнений – кто-то явился по мою душу…
В состоянии повышенной боевой готовности, стараясь бесшумно красться вдоль стены, будто визитёр мог меня видеть с лестничной площадки через дверной глазок, я миновал все соседские убежища и, удивлённый молчанию Лениного пса, аккуратно приблизился к входной двери. Вдруг меня осенило – Гриня! Он же привозил трофейный круглый стол, и мы его здесь благополучно обмывали! Тут же вспомнив, на какую ногу следует хромать, я повернул собачку замка. Предчувствия мне не только не солгали, но и подняли настроение – Каштан ввалился с пакетом выпивки и закуски.
– А я уж собирался дверь ломать– думал, ты на костылях не доскачешь! Гипс-то где?
– Да там, слава Богу, не перелом, а растяжение… Недельку, наверное, похромаю, и пройдет, – с уверенностью эскулапа сформулировал я медицинское заключение.
– Не вижу ни малейшего повода за это не выпить! – мой друг чуть не шагнул в Ленину комнату, но заливистый лай Мули поселил в нём сомнения. – Это ещё что там у тебя за зверюга? – долетевший до меня запах свежего перегара свидетельствовал о том, что тостов в сегодняшнем времяпровождении Каштаныча было произнесено уже немало.
– Это соседский, Гринь… Как текст на зубок знать за всех партнеров, так это пожалуйста! А как запомнить, что моя комната в другом конце коридора, так это – не судьба!
– Мы же стол тогда втаскивали! Он огромный, я из-за него ни хрена не видел! Наугад пёр! – Гриня всегда болезненно принимал скепсис по поводу своей уникальной памяти. – А как уходил, не помню… Мы выпили-то сколько?! Сам посуди!
– Ты после этого ещё испектакль играл, – дохромав до своей комнаты, я впустил незваного гостя.
– Ну да, играл – эканевидаль! Вчера, да будет тебе известно, тоже играл, – Каштанов лукаво подмигнул, – спектакль «С любимыми не расставайтесь!», роль Керилашвили, срочный ввод… И мы просто обязаны выпить за мою премьеру!
– Погоди, ты – Керилашвили?! – я обалдел настолько, что, чуть было, не перестал хромать.
– Да, мой друг! Вместо тебя… Вчера звонит сумасшедший Белкин, мол, спасай, ты же быстро текст учишь! Надо ввестись вместо Пикулика – он ногу сломал! Ещё, главное, вспомнил про моих однокурсников, которые на день приезжали – вот, мол, заодно на меня и посмотрят… Ну, я ему ответил, что сыграть-то сыграю – не вопрос! Только почему вместо Пивня в «Тойбеле» нельзя ввести другого артиста, а вместо Пикулика в «Любимых» – можно? Что за двойные стандарты?! – выложив провизию на стол и разлив водку, Гриня сунул мне стакан и чокнулся своим. – Пожелаем твоей ноге опоры и эластичности! Урррааааа!!!
– А я думал, Белкин сам сыграет, – по моим представлениям, ярко выраженная славянская фактура Каштанова совершенно не сочеталась с грузинской фамилией персонажа из спектакля.
– Белкин, мерзавец, как всегда, переадресовал меня к Рабинеру! Ну, думаю, сейчас приду в театр и им там всем устрою! – Гриня выпил и, убедившись, что я последовал его примеру, снова наполнил стаканы.
– И как, боюсь поинтересоваться, Рабинер? Живой? – без малейшей иронии спросил я.
– После всего, что я ему сказал, он обиделся и куда-то свалил. Причём, оставил меня в своём кабинете, а сам взял одежду и вышел из театра! Было у меня искушение оставить там у него погром, но… как-нибудь в другой раз… Пошёл в гримёрку слова учить, только, блин, чувствую, не успокоиться никак! И прикинь, вместо мыслей о Володине, в башку полезли думы о Булгакове! Зарулил я, короче, к Мошнину: так, мол, и так, Анатолий Борисыч, почему до сих пор не выпускаем «Бег»? А он мне давай впаривать, что очень дорогой для нашего театра этот спектакль, да и репетировали мы его незаконно – правообладателям надо было выплатить огромную сумму только за факт начала работы над материалом, и если соответствующие органы об этом узнают, то его, Мошнина, засудят, а театр закроют. Ну, я тогда совсем озверел! Почему, говорю, мы, в принципе, начали эту работу, да ещё и довели до прогона?! Мы что, подопытные кролики?! Раньше нельзя было поставить нас в известность, что не будет этого спектакля?! Знаешь, что ответилмне этот тип? «А у вас, Гришенька, непосредственный начальник – художественный руководитель, а не я. И то, что господин Рабинер начинает репетировать те или иные пьесы, не посоветовавшись с директором, то это его проблемы. Спектакли запускаю в производство я, и право последней подписи – тожеза мной». А зачем, спрашиваю, тогда нужен Рабинер? И не поверишь, он в ту же секунду влетает к Мошнину, как на реплику! И ужеуспел где-тонажраться! Ну, у меня просто второе дыхание открылось, и я им бац! Очную ставку! Почему, Владимир Александрович, вы распорядились начинать «Бег», если Анатолий Борисович утверждает, что не будет этого спектакля?! Рабинер в ответ давай орать, мол, что значит, не будет! Ещё как будет!! А Мошнин ему – нет,не будет!! Ну и сцепились они, короче, у меня даже челюсть отвисла! Думаю, если морды начнут друг другу бить, точно разнимать не стану! Минут двадцать стоял,наблюдал – даже забыл, что вводиться надо. Потомплюнул, ушёл – а они и не заметили. Не удивлюсь, если до сих пор там вопят… Паскудно, Паша! Директор с худруком договориться не могут, а мы между ними, как говно в проруби.Ещё и трепыхаемся чего-то…
Гринявыпил и, на какое-то время, замолчал, похрустывая огурцом из банки. Я свой стакан решил пока не опустошать: во-первых, пить с Каштанычем на равных было опасно для здоровья, а во-вторых, получалось, что, в контексте вышесказанной гневной речи, поднимаем бокал мы, вроде как, за наших руководителей, и, в этом случае, порция огненной воды моглане прижиться в моём организме. Двоевластие в нашем театре меня просто убивало. Начало репетиций каждой новой пьесы совершенно не гарантировало её премьерного завершения. Мошнину надо было любой ценой заполнить зал, и он считал, что это возможно исключительно посредством штамповки развлекательных спектаклей. Рабинер же хотел заниматься только настоящим искусством и утверждал, что даже если в зале будет сидеть всего один зритель, то мы уже работаем не зря, и театр продолжает жить… Одним словом, договориться эти двое не могли ни при каких обстоятельствах.
– Сегодня-то, надеюсь, у тебя спектакля нет? – я с тревогой обратил внимание на очередное подливание в стакан.
– Нету, не боись… Давай за мою вчерашнюю премьеру! Хочешь, будем в очередь играть, а не хочешь – забуду, как страшный сон, – Гриня немного повеселел, и мы махнули ещё разок.
– Забывать точно не надо, у меня тут съёмки начинаются, – слава Богу, я ещё не сильно опьянел, чтобы брякнуть, что уже вчера начались.
– Ах, ты ж, в рот компот! Съёмки у него! Когда, интересно, меня уже снимать начнут?! – Каштанову, при его дикой востребованностью в театре, почему-то совсем не фартило в кино.
– Так снимают-то актёров пожиже, вроде меня, а на таких тяжеловесов, как ты, нужно писать отдельные сценарии, – парировал я.
– Пока что, пишут не НА меня, а ПРО меня, – Гриня достал из пакета «Вечёрку» и ткнул в свежую статью о себе, – забыл постелить…
– От Сони Скрипки тебе, кстати, привет. Ждёт – не дождётся, когда сможет написать про твоего Чарноту, – обрадовавшись, что мы ушли от темы Мошнина-Рабинера, я опрометчиво опять её зацепил, но, пытаясь реабилитироваться, принялся сам наполнять стаканы.
– Значит, напишет о другой роли… Тоже ей привет передавай, – Гриня проглотил водку и выловил в банке огурец, – когда свадьба?
–Очумел, что ли?! – я даже поперхнулся и, мучительно откашливаясь, «здоровой» ногойшагнул на батарею, чтобы открыть форточку. – Мне одной свадьбы достаточно! И развода!
Предварительно постучав, в комнату заглянула Людмила Петровна – приятная женщина с весьма живым и не по возрасту озорным взглядом. Она всегда с нескрываемым удовольствием принимала участие в судьбах обитателей квартиры, вот и сейчас причину своего визита излагала охотно и подготовлено.
– Пашенька, когда вы сегодня отлучались, вам звонила женщина. Ой, здравствуйте (Каштанову)! Представилась Татьяной и очень просила с ней связаться. Приятный такой голос, и чувствуется, что вы ей очень нужны… Прямо так просила обязательно вам передать это, что я даже не знаю… Аещё, чуть не забыла! Мне тут сейчас привозят тахту, и я собираюсь выносить старый диван. Может, заберёте? А то у вас вон – раскладушка, а диванчик ещё такой крепкий и раскладывается широко… Вот, как раз, и товарищ вам поможет его перенести!
– Спасибо огромное, Людмила Петровна! Татьяне я позвоню, а диван мы сегодня перетащим! – я старался не смотреть в глумливые глаза моего друга.
– Я вот и подумала, что он вам, как раз, пригодится, – лукаво улыбнулась заботливая соседка, – только вы, я смотрю, прихрамываете – можно Толика попросить помочь… Он только что пришёл…
–Не беспокойтесь, хозяюшка! В крайнем случае, я и один справлюсь! – Гринин привычный баритон окрасился волнующей для женского уха вкрадчивостью. – Вы присоединяйтесь к нашей компании! Напиток у нас, правда, сорокоградусный, но я могу дойти до магазина и принести что-нибудь помягче. Присаживайтесь!
– Нет, нет, нет, что вы! Я ведь жду доставку! Но благодарю за приглашение, очень приятно! Не буду вас больше отвлекать! – улыбнувшись теперь уже моему гостю, Людмила Петровна скрылась в коридоре.
–Чё ты лыбишься, пьянь?! – наконец-то, перевёл я взгляд на Гриню и, не выдержав мощи его расплывшейся в издевательской ухмылке физиономии, затрясся от смеха сам.
– Ах, у тебя ещё и Татьяна! – зааплодировал Каштанище. – А это не перебор, друг мой ситный?! Или ты будешь их с Сонькой сюда по очереди приводить?! Тогда давай за твой диванчик! Ему придётся мноо-ого выдержать!!
– Завидуйте молча, Григорий Александрович! – от очередного наполняемого стакана мне, разумеется, было не увильнуть, да и уже не хотелось пропускать и половинить – напьюсь, так напьюсь. Невелика беда…Каштанов дверь найдёт. А не найдёт, так заночует – у меня же сегодня появится диван…
11
Всегда поражался людям, которые могут подробно пересказывать свои сны. Не исключено, что таким индивидуальностям может быть свойственно приврать, а то и присочинить – я и сам не без этого греха, но не каждый же второй склонен к сочинительству… В подобном случае, наш безумный мир давно уже улетел бы в тартарары… Делайте со мной, что хотите, но я глубоко убеждён в том, что мы до сих пор как-то держимся на плаву, благодаря исключительно прагматикам, технарям и консерваторам. И чем быстрее человек избавляется от иллюзий, тем больше шансов у него успеть сделать что-то стоящее – представителей нашей профессии это касается, на мой взгляд, в первую очередь.
Так вот, снов своих я не помню.То есть, вижу их и воспринимаю в мельчайших деталях и красках, полнокровно и отчаянно проживаю, но, в момент пробуждения, память моя безжалостно стирает всё увиденное и воспринятое, будто бы непоколебимо щёлкнув компьютерной мышкой по надписи «удалить»… И если бесчувственный, но нечеловечески умный кусокжелеза, даёт хотя бы шанс поменять решение, задавая вопрос:«Вы уверены, что действительно хотите удалить все файлы?», то, в данном случае, всё окончательно и бесповоротно, и твоё мнение никого не интересует– сон растворяется без следа…
Вот и сейчас, в другой реальности, со мной происходило что-то крайне важное и судьбоносное – мой организм находился в какой-то пограничной ситуации, сердце бешено колотилось, и я беззвучно орал, чувствуя, что кислорода остается всего на несколько секунд…
– Павлик, тихо, тихо, тихо… Успокойся, – мягкий шёпот звучал уже наяву, и моя чугунно-похмельная башка в жутком расфокусе зафиксировала перед глазами чей-то женский облик…
– Танюш, ты? – кажется, угадал я…
– Хороший вопрос…А что, есть какие-то варианты? – немного обидевшись, Таня, тем не менее, нежно поцеловала меня в губы.
– Вариант один, – начал было я фразу, не понимая, как её закончить, но, убедившись, что нахожусь не в своей берлоге, а в Танькиной, сбивчиво продолжил, – вспомнить, как я у тебя оказался?…
– Один вопрос приятнее другого, – поцелуй повторился, –нагрянули вчера в первом часу ночи с другом твоим. С Гришей,с которым у нас в школе выступали…Вы и маму разбудили – она вам потом ещёи ужин готовила.
Таня жила с мамой и котом, который, в данный момент, пытался внаглую залезть к нам в кровать.
–Ну-ка, брысь отсюда! Совсем уже обалдел! – шуганула хозяйка рыжего члена семьи и продолжила дарить мне женские ласки.
– А Гриня где? – прежде, чем ответить своей подруге взаимностью, я должен был убедиться в том, что поблизости нет артиста Каштанова.
– Как где? Дома у себя. Вызвал такси и уехал, – поцелуи бесстыдно и провокационно расползались по моей груди, – мама хотела ему постелить в другой комнате, но он был вынужден откланяться, ибо жена его в сложившейся ситуации стала бы сердиться и, поскольку, отводить утром ребёнка в школу именно Гришина миссия, то я не возражала против того, что ему в тот поздний час было бы недурственно отправиться в «родные пенаты.
Слова хозяйки были, мягко говоря, не адекватны тому, что она вытворяла, но профессия школьного учителя русского языка и литературы иногда в Таньке побеждала.
– Ну и славно, что он уехал, – я облегченно выдохнул, прервал долгим поцелуем рассказ об отъезде Каштаныча и, перевернувшись на постели, приступил к окутыванию с головы до ног своей изголодавшейся собеседницы вчерашним перегаром.
Наши любовные утехи протекали всегда молча, хотя речь у Таньки была поставлена прекрасно, в силу рода деятельности, и поговорить с ней всегда было о чём. На все случаи жизни у неё обязательно имелись фразы из известных книг и цитаты из любимых кинофильмов. Но цепкая память и филологическая оснащённость меня в ней совершенно не привлекали – я бы даже сказал, это ей не шло. С другой стороны, и внешность её никак не соответствовала общепринятым канонам красоты, да и в те или иные художественные стереотипы подобный облик тоже не вписывался. Но, честно говоря, на всякие каноны и стереотипы я плевать хотел, и при абсолютной Танькиной удалённости от героинь моих «юношеских» фантазий, волновала она меня дико. Необъяснимо…
Мы с Гриней как-то выступали в её школе с небольшим концертом. И когда Танюха, в качестве завуча по учебно-воспитательной работе, подарила нам цветы, а затем пригласила к себе в кабинет на чашку чая, я про себя подумал, что было бы неплохо нам встретиться в этой комнате ещё разок, но уже без Каштаныча. Наших с ним зрительниц можно всегда было довольно легко поделить на влюбленных в Гриню и на интересующихся мной, что, безусловно, только укрепляло мужскую дружбу.И училка, пригласившая нас чаёвничать, явно относилась ко второй категории наших поклонниц…
А в своих размышлениях я нисколько не ошибся. Наведавшись в Татьянин кабинет в следующий раз, я почувствовал себя старшеклассником, вызванным к завучу для объяснений вопиющего проступка.Познание друг друга, произошедшее на рабочем столе, явилось, конечно же, проступком ещё более весомым. Надо ли говорить, что подобные «объяснения» в этой локации у нас происходили впоследствии неоднократно. Без лишних слов.
Мне и в голову не могло прийти позвать Таньку к себе в театр, за кулисы, а, тем более, пригласитьна какой-нибудь послепремьерный банкет (она-то, как раз, мечтала об этом), я даже стеснялся привести её в свою коммуналку. И появиться с ней в любом общественном месте было стремновато – меня не покидало ощущение диссонанса. Казалось, все показывают на нас пальцем – мол, надо же, какая несовместимая пара! Зато когда мы оказывались наедине, у меня просто крышу срывало.
А уж в те утра, когда я просыпался у Таньки, невозможно было начать день, не набросившись друг на друга. И чем хотелось заниматься меньше всего, так это вести разговоры. Собственно, и сегодняшний похмельный рассвет не стал исключением – перед тем, как приступить к нашему основному занятию, мы перекинулись лишь необходимыми фразами.
Единственное, что всегда было невыносимо, так это постлюбовное молчание. Насколько, в первые секунды наших встреч, я совершенно не владел собой, находясь в горячем дурмане желания, настолько же, после изнурительных бесстыдств, собирая в кучу охладившиеся мозги, я, хоть убей, не понимал как дальше себя вести. Уже в который раз, дрожащими руками школьника, только что уличённого в непотребном деянии, тянулся я за разбросанной на полу собственной одеждой, подталкиваемый одной единственной мыслью – пулей вылететь из этого дома и не возвращаться ни подкаким предлогом!
– Куда?! – тяжёлая рука завуча по учебно-воспитательной работе властно легла на мою грудь.
– Что, хочешь удержать? – попытался сыронизировать я, но прозвучало это, скорее, с незавуалированным опасением.
– Да уж… Удержишь тебя… коня эдакого, –Тане тоже с трудом давались наши диалоги.
– Слушай, мне это… бежать надо… чуть не забыл! Дела кое-какие! – судорожно пытался я что-нибудь придумать, чтобы улизнуть, пока Танька не собралась на работу, ибо провожать подругу до школы на глазах у изумлённого персонала (да и детворы тоже) мне совсем не улыбалось.
– Ну, хоть позавтракай…мама вон идёт готовить, – за дверью действительно ощущалось некоторое движение, – кота гоняет по коридору шёпотом, боится нас разбудить… Смешная! Думает, я не слышу, – нога завуча повелительно легла на мое бедро, – а то, может, отменишь свои дела… у меня выходной сегодня…
А если, и в самом деле, никуда не торопиться? Пойти сейчас в ванную, потянуть какое-то время, затем молча позавтракать… Глядишь, и второе дыхание откроется – ещё раз пустимся во все тяжкие… снова посплю… потом пообедаю… Главное, никуда вместе из дома не выходить… Да, точно! Попробую! Может быть, и в продолжительные беседы,чего доброго, пустимся – надо же хотя бы попытаться сдвинуть непреодолимые барьеры…
– Ну, хорошо, дела перенесу, – я встал и, уже не как напроказничавший школяр, а хозяин положения, завернулся в Танюхин домашний халат, – давай полотенце…