![](/files/books/160/oblozhka-knigi-sezon-hameleona-378193.jpg)
Текст книги "Сезон Хамелеона"
Автор книги: Михаил Лучко
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)
– Если правее, тогда это печень!
– А левее, кажись, селезёнка!
– Сердце тоже иногда в желудок отдаёт. Хотя, тебе ещё рано…
– У тебя после еды заболело? Ты завтракал сегодня?
– Если не завтракал, то это язва! Стопудово! Иди, съешь чего-нибудь!
– Мог, кстати, и травануться!
– Минералки попей и сухарики попроси в буфете!
– Лучше кашки! Только обязательно на воде!
– Какая кашка! Это может быть и аппендицит!
– Ну, тогда засада! Премьеру отменять придётся!
Белкин уже маячил в режиссёрском управлении и звонил оттуда, судя по всему, в поликлинику СТД. Его поставленный специфический голос легко долетал из кабинета до сцены, так что прислушиваться не приходилось – он был профессиональным актёром, со временем, переквалифицировавшимся в заведующего театральной труппой. По совместительству, Севка работал помощником режиссёра, что не мешало ему в некоторых спектаклях играть небольшие роли, а иногда и выручать театр посредством срочных вводов на позиции выбывших из строя артистов. Таким образом, незаменимее человека в нашем коллективе представить было невозможно. А уж тот неоспоримый факт, что Белкину было известно абсолютно всё происходящее на каждом квадратном метре учреждения, возвышал эту уникальную личность до уровня главной творческой и боевой единицы невероятносложного и болезненного организма, коим является театр. Неудивительно, что, впервые когда-то переступив порог этого храма искусства, я сначала повстречал Севу Белкина, а потом уже всех остальных.
– То есть, вы думаете, что это может быть серьёзно? Хорошо, Юлия Михайловна, тогда я отправляю его к вам. Запишите: Пикулик Паша. Что? Вы имеете ввиду Сергея Николаевича? Нет, ему ещё не звонил. Просто очень острая боль, поэтому сразу к вам! – голос из режиссёрского управления был полон неподдельного участия. – Да, я понимаю, что всё решаемо, но мы тут переживаем…Я только вас прошу, перезвоните мне сразу, когда станет ясно…Хорошо, договорились, – своей семьи у заведующего труппой не было, поэтому родственные чувства он испытывал ко всем коллегам, без исключения, и неосвоенные ресурсы родительских забот в полном объёме доставались любому захандрившему актёру. – А на рентгене сегодня Анна Серафимовна? Да, я Паше передам…Как думаете, может ЯковуМоисеевичу тоже показаться? Завтра, да? Ой, у нас же генеральный прогон вечером! Ну ладно, посмотрим, какие будут симптомы. Хорошо, спасибо!
Всех врачей поликлиники для театральных деятелей Белкинзнал поимённо. Но если бы вдруг выяснилось, что ему известны медработники всего Питера, то эта новость, ни в коей мере, ни для кого не явилась бы открытием – иногда Сева не менее заботливо отправлял сослуживцев и в другие лечебные заведения.
– Вот держи. Я тут тебе всё написал, – обладатель невспаханных родительских залежей вручил мне листок с именами, фамилиями и номерами кабинетов, – сам дойдёшь или проводить тебя?
– Сам. Я пойду, наверное, домой сначала, а там…если не полегчает, тогда уж…
–Ты с ума сошёл! Я же вижу, как тебя крючит!
– Да знаю я этих врачей! Им только попадись! Потом очнешься на хирургическом столе! А играть завтра ты будешь?
– Вот тут ты, Паша, абсолютно прав! Нельзя к этим врачам идти добровольно – всё равно, что в плен сдаваться! – Каштанов ещё раз предпринял попытку поднять меня с пола. – Давай-ка, я тебя домой доставлю и полечу народными средствами. Потом вернёмся.
– Гриня, блин! Да угомонись ты уже! – я вырвался из дружеских объятий и спрыгнул в зал, продолжая держать руки на животе. – Я тебе невеста, что ли, чтоб меня на руках нести?!
– Да, действительно, дамы и господа, давайте пока передохнём и разойдёмся на обеденный перерыв! – Лисицын, с трудом преодолевая тревогу, всё же, старался владеть ситуацией и жестом остановил намеревавшегося вновь добраться до меня Каштанова. – Пусть Паша некоторое время побудет в покое… Может быть, всё и обойдётся…
– Старик, ну ты с этим не шути, –Белкин протянул мне со сцены пригоршню лекарств и воду. – На, хотя бы, таблетки выпей!
– Ну, давай, – я заглотнул Севкину горсть и, попытавшись выпрямиться, повернулся к режиссёру. – Дмитрий Андреич! Извините, что так получилось. Надеюсь сегодня оклематься. У меня такое иногда бывает… Редко, но бывает… Потом, в течение дня, проходит…
– Пашенька, ну что вы! Идите домой, о чём разговор! Без вас есть несколько сцен, мы ими и займёмся! Хотяжаль, ничего не скажешь! Я сегодня, как раз, хотел делать финал… Как вы и требовали… Но, главное, поправляйтесь! Завтра утром всё закончим, если вы будете в порядке. Не полегчает – обязательно идите к врачу!– Лисицын, казалось, внимательно изучал моё лицо (возможно, оно покраснело и выразительно покрылось крупнокапельным потом).
– Хорошо, Дмитрий Андреич, – я заковылял к выходу, цепляясь за зрительские кресла.
– Пашенька, а если и сегодня станет легче, то возвращайтесь! Мы, всё равно, будем здесь до вечера, вы мне очень нужны! Приходите, пожалуйста!– профессор цеплялся за любую возможность спасти безнадёжное предприятие.
– Да, постараюсь… Попробую…
Я скомкано со всеми попрощался, принёс извинения за непродуктивную репетицию, поблагодарил Белкина за хлопоты и, выйдя на воздух, сгорбленный, продефилировал через двор. Затем, убедившись, что уже никто из сослуживцев не может наблюдать меня из окон, пулей пролетел несколько домов и нырнул в заветную киношную машину, водитель которой, по предварительной нашей с ним договорённости, послушно ждал меня в соседнем дворе…
5
Премьера нашей «Счастливой уловки» по пьесе П. Мариво прошла, вопреки дурным предчувствиям, довольно успешно. Зал почти всё время смеялся (даром, что комедия), а в наиболее чудовищных по игре и безвкусных, на мой взгляд, вещах – и вовсе ревел от восторга. Актёры делали всё, что могли. Героически тащили эту грузную баржу. Каштанова зрители после каждой его сцены провожали бурными аплодисментами. До этого он всегда играл героев, а сегодня впервые вышел в острохарактерной комедийной роли Фронтена (слуги Шевалье) и справлялся с ней блестяще. Ивецкий-Арлекин тоже был хорош, хотя почти никогда не давал точной реплики. Зрители, разумеется, этого не замечали, и если со стороны и возникало иногда ощущение, что кто-то врёт текст, то публика уж точно ни за что не стала бы грешить на Веньку! Скорей, на его партнеров. Ну, мастер, что тут скажешь!
Я же ощущал себя прескверно. Мне казалось, что ни одна сцена нормально не выстроена, и что могло быть гомерически смешного в нашем «шедевре», тоже оставалось загадкой. Я искренне не понимал, почему должен ТАК двигаться и ТАК разговаривать – фальшивым было всё, и оставалось только играть нагло, вызывающе и безапелляционно. Когда-то один опытный актёр одарил меня весьма ценным советом: не знаешь, что делать на сцене – всему удивляйся! Этим, собственно, я и занимался. Хотя раньше относился к подобным словам, как к шутке, и даже не подозревал, что однажды мне придётся их принять, как руководство к действию.
Лисицын показался мне сегодня на глаза всего один раз. Или я ему, если будет угодно. Причём, встреча эта выглядела абсолютно формальной – «Федерико» хмуро бросил мне перед спектаклем какую-то короткую напутственную фразу, сопровождаемую коньячными выхлопами, и исчез. Интересное наблюдение: в трезвом состоянии он всегда говорил неистовыми монологами, а сегодня был краток и неэмоционален. Странно…Я-то, наоборот, выпивая, становлюсьвеселее,общительнее, да что там говорить, приятнее во всех отношениях. Кстати, немалая доля успеха многих премьер связана с предощущением актёрами праздника в буквальном смысле слова, когда все участники выпуска прекрасно понимают, что в буфете их ждут накрытые столы.
Правда позднее, на том самом банкете, после двух-трёх тостов, когда возбуждённые коллеги начали говорить громко и одновременно, я был, как раз, подобно исчезнувшему профессору, молчалив и невесел. Почему честные и по-настоящему глубокие спектакли у нас проходят при полупустых залах? А сегодняшнее румяное детище приметсяс радостью демонстрировать свою наготу, наслаждаясь неизменными аншлагами…И, в последующие даты этого спектакля, я каждый раз буду просыпаться с мыслью: «Блин! Сегодня же «Уловка!!!» Господи, за что!!!». Самое смешное, что наша неприкрытая нелюбовь к вышеуказанному «шедевру» нисколько ведь не смутит почтеннейшую публику – зрители упорно будут, что называется, «голосовать рублём». А, к примеру, «Предательство» Г. Пинтера прошло всего семь раз. Как мне нравилась та работа! С каким удовольствием я репетировал Роберта! Но спектакль был снят с репертуара по причине плохих продаж. Как же так?! Зрители!! Аууууу!!! Почему???!!! Почему репетиции «Бега» остановили на неопределённый срок?! О Хлудове я никогда и не мечтал, а тут выпала, казалось бы, такая возможность! Да любой актёр отказался бы от всяческих съёмок ради этой роли! Да можно пересчитать по пальцам одной руки те редкие случаи, когда после окончания театрального института чувствуешь, что действительно занимаешься профессией – эдак, по «гамбургскому»счёту! И почти весь спектакль, кроме «тараканьих бегов», в репетиционной комнате мы собрали! Ивсе занятые в материале вместе с худсоветом тогда в один голос воскликнули, что это круто! И, боже ж мой, как Гриня репетировал Чарноту! И пресловутуювожделенную всем театральным миром«Золотую маску»он срубил бы легко, вне всякой конкуренции! И только директор театра Мошнин всё ныл, глядя на макет декораций, мол, это будет стоить столько-то тысяч, а это будет стоить столькои столько…авторские права нас и вовсе задушат…и будет ли на Булгакова ходить зритель… Зато сейчас вон стоит довольный, с рюмочкой в миниатюрныхпальчиках, да воровато улыбается ртом-щёлочкой – у него вообще все части тела не особо отличаются объёмом и продолговатостью.
– Анатолий Борисыч! А когда мы будем «Бег» выпускать? –ещё не слишком большая, но уже вполне ощутимая доза алкоголя позволяла мне наплевать на особенности иерархии и задавать вопросы руководящим лицам прямо в лоб.
– Паша, да погодите вы с «Бегом»! У нас сегодня такой праздник! Зрители в восторге! Люди из комитета рассыпаются в комплиментах! Вас, кстати, очень хвалили! – маленький подбородок Мошнина имел свойство в момент произнесения речей стыдливо и, я бы даже сказал, мультипликационно сливаться с шеей (пожалуй, единственным крупным фрагментом директорского тела).
– Они с таким же успехом могли меня хвалить и за Хлудова! И праздник мог получиться грандиознее! – в трезвом состоянии я бы, пожалуй, не осмелился подробно изучать следы всевозможных комплексов на директорском лице, но обволакивающая желудок сорокаградусная влага впрыскивала в мои глаза слёзы борца за правду и испаряла из моих уст интонации спасителя человечества. – В случае премьеры «Бега», радовались бы не только люди из комитета, но и участники спектакля тоже! Это была бы победа!!
– Вы что же, считаете, что сегодняшняя премьера – не победа?! Паша, да Бог с вами!! Посмотрите, как все счастливы!! По-моему, только вы чересчур напряжены! – не выдерживая моего, по всей видимости, пронзительного взгляда, Мошнин ежесекундно перепрыгивал своими микроскопическими глазками с одного предмета на другой. – И, уверяю, совершенно напрасно! Сегодня в театре настоящий успех! И я от себя лично хочу поздравить вас с очень интересной ролью и пожелать спектаклю творческого долголетия!! – продолжая, при помощи своей «гимнастики для зрения» уворачиваться от взгляда стоящего напротив «супергероя»,директор смущённо вытянул вперед короткую рукус короткими, опять-таки, смешными пальцами, сжимающими, весьма короткую и даже, скорей, игрушечную рюмку. – С премьерой, Паша!!
Понятно, зубы заговаривает… Я чокнулся с ним и, выпивая, развернулся в поисках другого собеседника. А, собственно, чего искать-то? Вот, пожалуйста, господин Рабинер – художественный руководитель театра. Статный, породистый, непотопляемый… Можно сказать, одно рукопожатие до министра культуры…Только что влил в себя …дцатую порцию горячительного и, бессмысленно разглядывая окружающих, поедает жульен… Странно, что все красивые мужчины обязательно находятся в непростых отношениях с «зелёным змием» – во всяком случае, среди знакомых мне хорошо отредактированных особей, исключений точно нет. Возможно, они стремятся таким образом сгладить неизбежную чёрную зависть со стороны соплеменников…
– Владимир Александрович! У «Бега»есть какие-нибудь перспективы? – я знал, что ему-то, как раз, крайне был дорог вышеуказанный проект, и он постоянно воевал с Мошниным по этому поводу.
– Паша, вы сегодня показали себя как очень цепкий актёр и, со временем, будете в роли Доранта крайне интересно работать!– худрук пошатывался в такт своим речам, периодически отправляя в рот тарталетки. – Пьеса эта написана несколько столетий назад, и я понимаю, как вам было нелегко играть её сегодня, на пороге двадцать первого века. Но вы смогли привнести в образ личностное начало и оживили эту, с одной стороны, шаблонную, но, в то же время, многослойную роль, – несмотря на вязнущую речь, породистый мужчина безукоризненно выдерживал стать и невозмутимо разговаривал книжными фразами. – Вы поразительно точно проанализировали событийный ряд и с честью справились с поставленной перед вами задачей! Я поздравляю вас! –прожевав закуску, Рабинер взял бутылку и налил коньяк на скатерть мимо своей рюмки, затем принялся наливать мне на пальцы мимо моего бокала…
Похоже, что банкет у него с Лисицыным начался задолго до премьеры, и дальнейшая наша гипотетическая беседа не имела никакого смысла. Я вытер салфеткой руки и, оглядев на прощанье резвящийся буфет, зашагал к выходу. А что мы, собственно, празднуем? Рождение ещё одного «кассового» спектакля? Я уверен, что критики о нём не то, что не напишут плохо, а вовсе ничего не напишут. Потому что обсуждать здесь нечего… Но, с другой стороны, играем-то мы для широкой публики, а с ней проблем не будет – зал всегда наберётся. Цветы, восторг, аплодисменты… Как говорится, спасибо огромное, и поплакали, и посмеялись! Но почему, в большинстве случаев, то, что представляет ценность для актёров, как правило, неинтересно зрителям?! И наоборот. Почему же мы так не совпадаем? Ведь одни без других не могут существовать… Помню, в студенчестве, зачитывался дневниками Олега Даля и никак не мог до конца осмыслить цитируемые им выдержки из Хемингуэя. Например: «Если ты добился успеха, ты добился его по неправильным причинам. Если ты становишься популярным, это всегда из-за худших сторон твоей работы. Они всегда восхваляют тебя за худшие стороны. Это всегда так». С годами, я стал постепенно постигать глубину этих высказываний. И сегодня, кажется, осознал окончательно…
6
– Павлик, почему ты не звонишь? Я очень соскучилась…
Хорошо, что у мамы и Таньки голоса не похожи, а то, в телефонных разговорах, запросто бы их путал. Впрочем, никакого конфуза в таком случае не произошло бы – в коридоре коммуналки, повторюсь, телефонные откровения становились достоянием ушей всех жильцов, и, в связи с этим обстоятельством, любые интимные вещи из меня приходилось вытягивать клещами – я отделывался исключительно дежурными фразами. Соседские разговоры мне из своей комнаты тоже доводилось слышать прекрасно (честно говоря, совершенно против воли) – коридорный телефон всех выводил на чистую воду, и судьбы обитателей моей квартиры не имели ни малейшей недосказанности.
– Мам, я тут месяц из театра не вылезал – премьера позавчера была…
– Да ты что! А почему же ты мне не говорил? Ну, рассказывай…
Об «Уловке» я, естественно, говорил. И не раз… Но дело даже не в этом – слово «рассказывай» всегда мгновенно повергало меня в уныние: рассказывать надо было всё подробно, по шагам, не пропуская никаких деталей – что я ел, во что одевался, здоров ли и так далее. Творческая составляющая моего бытия была непринципиальна – на другом конце провода всё трактовалось в вольном и, я бы даже сказал, авторском прочтении… Исповедоваться, тем не менее, пришлось. Мама же, в течение моего вялого пятиминутного повествования ограничивалась периодическими вставками другого своего коронного слова «тааак». В конце концов, говорить мне стало лень, и, позёвывая, я завершил унылый рассказ привычным в наших разговорах словом «вооот».
– Как, ещё раз, спектакль называется? «Ловкая уловка»?
– Да нет! «Счастливая уловка»… А есть ещё«Ловкая служанка» – это другой! Но я там тоже играю…
– А, ну вот, я же помню!
– Будешь знакомым рассказывать, не перепутай! – это моё напутствие было излишним, а главное – тщетным.
– А как твой Генрих Наваррский поживает?
– Кто???
– Ну, ты же мне рассказывал про «Екатерину Великую»! Павлик, не прикидывайся!
– Мама!! В спектакле «Великая Екатерина» я играю князя Нарышкина!! – ещё минуту назад я преодолевал зевоту, но сейчас начинал закипать.
– Ой! А я, буквально, на днях знакомым говорила, что ты играешь Генриха Наваррского!
– Значит, есть повод ещё раз с ними встретиться и опровергнуть эту глупость!! Я понимаю, что можно ошибиться, но не до такой же степени!!
– Павел, сбавь, пожалуйста, тон!! Я не хочу слышать в твоём голосе негатив!! – когда я переставал быть Павликом, то это не предвещало ничего хорошего. – И почему ты мне рассказываешь про какую-то «Ловкую уловку», когда вы репетировали «Белую гвардию»! Ты же в восторге от неё был! Кричал, что у тебя роль мечты!
– Мама!! Я прекрасно знаю, что ты человек начитанный, но репетировали мы не «Белую гвардию», а «Бег»!!! Хотя бы это ты можешь запомнить!! – я уже воспламенялся по полной программе. – И ещё неизвестно, состоится ли этот спектакль!! Что я буду сейчас про него рассказывать!!
– Почему ты всегда разговариваешь со мной, как с дурой?! – ссора представлялась неминуемой
– Ничего подобного!! Если у тебя каша в голове, то почему все наши знакомые должны знать обо мне всякую чушь!! – мне уже было не остановиться. – Ты же плетёшь им, Бог знает что!!
– Наши знакомые, между прочим, все тебя помнят и очень любят, хотя ты своей заносчивостью этого не заслуживаешь, – уже подмоченный слёзами мамин голос сжимался, как пружина, под натиском эмоций, – и передают огромный привет тебе и твоему Колупаеву…
Я мгновенно понял, кто жалован только что прозвучавшей фамилией, осознал так же, что разговор этот спасти уже невозможно, предельно ясно просчитал, что до драматического финала нелепой нашей перепалки остаются считанные секунды, поэтому окончательно и бесповоротно полез в бутылку:
– Кто такой Колупаев??!!
– Как это кто?! Твой друг, с которым ты приезжал год назад!! – не в силах более сдерживать турбулентность голосовых связок, мама заревела белугой и не могла уже вымолвить ни слова.
– Сотый раз тебе повторяю: фамилия моего друга Каштанов!!! Ка-шта-нов!!! Не можешь запомнить Каштанова, запомни Резинкина – это его псевдоним!!! Запомни, заклинаю тебя!!! Ре-зин-кин!!!!!
Девять из десяти наших телефонных разговоров неизбежно заканчивались криками, слёзами, короткими гудками на полуфразе, успокоительными таблетками, маминой гипертонией, убитым настроением на весь мой остаток дня и так далее… Про швыряние трубок неплохо было бы и вовсе промолчать – однажды на переговорном пункте я так самозабвенно расколошматил телефонный аппарат и так смерчеобразно чуть не снес с петель дверь кабинки, что напуганные люди, ожидавшие своей очереди, не посмелине то, что возмутиться, а даже пикнуть, провожая меня взглядом.Настолько, видимо, яростный и устрашающий был у меня вид. Я и в гости-то к маме приезжал, как правило, на два-три дня (больше времени проводил в поезде туда и обратно) – опасался очередной нашей размолвки, к которой обязательно вело чрезмерное мое пребывание в городе детства. Но иногда, всё же, приходилось уезжать с тяжёлым сердцем – мы, будто одинаково заряженные частицы, всегда, со скоростью «волшебного пенделя», отталкивались друг от друга…
Оттолкнулись и на этот раз. На неопределённый срок… Поэтому мне сейчас жизненно необходима была какая-нибудь противоположно заряженная частица, дабы не провести остаток дня в унынии. Поеду к Соньке. Сейчас только позвоню ей – она, видите ли, барышня с тонкой душевной организацией и предпочитает, чтобы я с ней заранее договаривался о встрече. Ну что ж, заранее, так заранее…
Я вернулся в коридор, но заветный переговорный пятачок уже занял сосед Толик, не отличавшийся лаконичностью разговоров. Так как после нашей с мамой беседы телефонная трубка опустилась на рычаг весьма громко, то для соседского уха не оставалось никаких сомнений в том, что линия свободна. Чем и не преминул воспользоваться мой словоохотливый сосед, на пару шагов опередив рванувшую из кухни к аппарату Лену. Как говорится, кто первый встал, того и тапки… Ну что ж… Сам виноват – не надо было срывать злость на несчастном куске пластмассы! Исходя из того, что и Толик, и Лена слыли большими любителями поболтать, мне никак не улыбалось зависать на этом хрупком островке связи, и я решил не терять ни минуты и отправиться к капризной подруге без звонка…
7
– А предупредить было не судьба? – убедившись через дверной глазок, что за порогом я, Соня, тем не менее, не торопилась впускать непрошеного гостя.
– Так хотел тебя увидеть, что, впопыхах, забыл оплатить телефон – его вероломно отключили…
– Ну не знаю…У меня много работы – завтра, кровь из носа, надо сдавать материал…
– София Львовна, вы же девушка из интеллигентной семьи! Вас здороваться не учили? И долго ещё мы будем разговаривать через дверь? Могу ведь, чего доброго, и сломать все преграды!
–Экий вы, Пал Иваныч, нетерпеливый! И, всё же, ходить в гости без предварительного звонка – моветон! – Соню всегда будоражили наши переходы на «вы», и входная дверь, как по щучьему веленью, стала томно и, в связи с этим, призывно отворяться. – А угроза насильственного вторжения – это уж совсем возмутительно!
– Какие условности, ах, оставьте! В следующий раз влезу в окно! – выдыхая эти слова, я не мог не сграбастать интеллигентную девушку, уподобляясь злобному неуправляемому маньяку.
– Я понимаю, что вы неисправимый выходец из рабоче-крестьянской семьи, но, по обыкновению, дамам при встрече принято целовать руку, – Соня провокационно продолжала игру.
– Вот вы, София Львовна, начитались классических романов, – целовал я уже не только руки жертвы насилия, – а русскими народными сказками, видать, брезгуете! Вы ж сначала накормите, баньку натопите, спать с собою положите, а там уж и разговоры разговаривайте!
– Как вы небриты, Пал Иваныч! – Сонька тщетно пыталась освободить рот от поцелуя. – Фу! Да, к тому же, ещё и нетрезвы!
– Можно подумать, этот образ не относится к вашим эротическим фантазиям! – увлекая хозяйку в комнату, я умудрялся одинаково проворно стаскивать и женскую, и мужскую одежду.
– Боже! Но ведь я же совершенно не прибрана! – моя сегодняшняя избранница притворно цеплялась за любые аргументы в пользу неприкосновенности своих позиций.
– Но, как никогда, прекрасны и обворожительны! – полное отсутствие у Соньки макияжа и летящая на пол её простая домашняя футболка превращали меня в непобедимого полового гангстера.
– Не позволите ли мне, о, варвар, хотя бы принять душ?! Вы ведь что-то там говорили про баньку! – рушился последний оплот тщетной обороны моей обнажённой нимфы, уносимой мной на ложе любви.
– Решительно никак невозможно, о несравненная! – окончательно взнузданный естественным ароматом хозяйского тела, я нисколько не сомневался в необратимости нашего очередного познания друг друга.
– Ах, не погубите, Пал Иваныч! – распласталась на кровати нимфа, жертвенно помогая, тем не менее, варвару внедряться в божественный цветущий сад…
– Как же вы умопомрачительны, София Львовна!!! – варвар принялся губить великолепный сад, что есть мочи… И зашумели травы, и взвился пчелиный рой, и стала осыпаться листва, не увяданием тронутая, но силою внешней… И застучали топоры, и щепки брызгами полетели вокруг, и тревожно завизжали пилы на разные голоса, переплетаясь с грохотом падающих деревьев…И возник из бревен курган посреди уже не цветущего сада, и прилетевшие, откуда ни возьмись, искры возбудили пламя, которое стало разгораться всё сильнее и сильнее, пока не достигло небес…И начался звездопад, и нимфа принялась загадывать желания, а варвар исторгать обещаниявсе их неукоснительно исполнить…И вот,с оглушительным свистом, упала последняя звезда, и прокричала измятая нимфа самое несбыточное желание, и проревел не своим голосом варвар обещание его исполнить, и, грузно перевалившись через нимфу, рухнул без сил…
–Джин-тоника хочешь? –спустя какое-то время я вспомнил, что захватил с собой несколько банок и, не одеваясь, пошёл искать сумку – «выкать» было уже неинтересно…
– Павлуш, мне так хорошо с тобой, – Соня тоже машинально прекратила игру, – ты даже не представляешь, как хорошо…
– Конечно! Наобещал тут тебе с три короба, – хихикнул я, обнаружив, что входную дверь мы, унесённые страстью с порога на кровать, забыли закрыть, а сумка моя так и осталась валяться на лестничной площадке.
– Паш, ты куда?! –хозяйка, услышав дверной хлопок, испугалась, что я ушёл и даже подпрыгнула на кровати.
– Да здесь я, здесь! Дверь закрывал. Может, нас с тобой кто-нибудь видел? Или слышал…У тебя соседи по парадной любопытные? – одну из принесенных банок я, вернувшись в комнату, аккуратно поставил на тумбочку рядом с кроватью.
– А я никого и не знаю… Квартира же у меня съёмная, – подруга слегка смутилась, глядя в мои подозрительно-заговорщические глаза.
– Да ладно, расслабься, – я расплылся в улыбке, – даже если и застукали, то фигня! Кто не смотрелпорнушку хотя бы раз в жизни? Главное, люди порядочные – джин-тоник вот не сперли!
– Как ты можешь употреблять такие слова? В учреждении культуры, насколько помню, служишь, – содержимое прикроватной банки ручейком полилось в прелестный ротик.
– Имеешь в виду слово «джин-тоник»? – очарованный утоляющей жажду хозяйкой я решил не отставать и тоже пригубил порцию нашего традиционного напитка.
–Дурак, – Соня улыбалась почему-то редко, хотя, в такие моменты, довольно выгодно для неё выглядывали очаровательно ровные зубки, а ямочки на щеках заслуживали кисти живописца. – Блин! У меня и еды,кажется, никакой нет! Ё-моё!! Просила же предупреждать, когда приезжаешь!! – женщина-арт-обьект резво кинулась к холодильнику.
– Ты вот, Сонечка, всё меня упрекаешь в неучтивости, асама только что употребила несколько, я бы даже сказал, весьма бранных слов для нашей изысканной беседы, – настроение моё улучшалось с каждой минутой, ия, вслед за потенциальной натурщицей, прошёл в кухню.
– В эмоциональном порыве подобные слова обретают художественный смысл! – содержимое холодильника хозяйку этого дома явно не устроило, и она принялась рыться в кухонных ящиках. – А! Вот картошка есть! Повезло тебе, наглый простолюдин! Сейчас пожарю…
Говорят, человек счастлив всегда «задним числом». Ну, то есть, мы обычно признаёмся, что нам было хорошо тогда-то и тогда-то… А вот если научиться эти короткие (увы!) моменты фиксировать в настоящем времени, то жизнь может показаться очень даже восхитительной. Как сейчас, например! После тяжёлой премьеры и угнетающего разговора с мамой меня, неприкаянного и нетрезвого, женщина, у которой дел по горло, принимает в свою обитель, разделяет мои необузданные прихоти и, обнажённая, готовит мне ужин…
Богатырский глоток джин-тоника и вкрадчиво зазвучавшая на магнитофоне Далида бескорыстно продлевали зыбкий необыкновенный момент. Соня очень любила французскую эстраду разных лет и сама довольно неплохо знала язык Мольера, что однажды нас и сблизило, хотя мне было понятно только значение слов bonjour и orevoir. Просто когда-то в студенчестве я вызубрил Unevied’amour Азнавура по просьбе моей однокурсницы, чтобы помочь ей на экзамене по вокалу в театральном институте. Чем, впоследствии, разбил не одно женское сердце, и Соня не стала исключением…
– А Гриша Каштанов как поживает? – заботливые женские руки сервировали скудноватый, но милый сердцу стол.
– Да ничего… «Уловку» вот нашу несчастную домучили, наконец, – тот самый короткий счастливый момент стал постепенно угасать…
– Почему несчастную? Гриша может вытащить любой, даже самый безнадёжный спектакль, – подруга моя, будучи театроведом, написала о каштановских ролях несколько рецензий
и пару раз брала у него интервью.
– Гриня вытаскивает только свою роль, а спектакль тянуть приходится моему главному герою, – поймал я себя на серьёзе и, в надежде на смену темы разговора, сделал ещё один гигантский глоток из банки.
– Ну ладно, потом посмотрю, – строгая театроведка была каштановской фанаткой, а я, как актёр, интересовал её куда меньше, – подожди, а почему вдруг эта слабая пьеса? Вы же «Бег» репетировали! Я даже представляю, каким Гриша будет Чарнотой – так и не терпится написать! Скорей бы!
– А о Хлудове тебе не хочется написать? –я, разумеется, был в курсе, что у них с Гриней едва не случился роман, но ревности, слава богу, по этому поводу не ощущал. Тем более, то обстоятельство, что у моего друга имелись в наличии жена с дочкой, и он однолюб, не оставляли Соньке никаких шансов на близость с любимым актёром.
–Безусловно напишу, Павлуша! О чём ты говоришь! Вы уж только не тяните с выпуском!
Однажды Соня после какого-то спектакля пришла к Грине в гримёркус цветами. В это самое время у нас начиналось застолье (довольно частое явление, поэтому повода не помню), Каштан тут же предложил ей присоединиться к нашей компании и познакомил со своим только что разведённымдругом, коим оказался я. Назвать это мероприятие пьянством не повернулся бы ни один язык, ибо весь остаток вечера не смолкали шутки, стихи и песни, и, в определённый момент, я исполнил Азнавура. Дело было в шляпе… Вот и теперь джин-тоник являлся не самоцелью, а лишь дополнением к неподражаемому голосу Далиды из магнитофона. Но хрупкий, божественный миг счастья, будто бы в наказание, испарился, едва мы непростительно завели разговор о театре, и необходимо было колдовать снова.
–А я, Сонечка, пришёл не только не с пустыми руками, но и с пополненным запасом французского языка, –гордо произнёс я, услышав первые аккорды Paroles, paroles…, и влил в себя остатки банки.
– Да ты что! Я вся внимание, – Соня только сейчас вспомнила о своей наготе и подняла с пола футболку.
– Ты зря одеваешься, – я в один прыжок оказался рядом с ней, быстро поцеловал в губы и, промычав музыкальную фразу, продолжил уже словами Алена Делона из знаменитой песни, –jen’saispiuscommenttedire, maistuescettebellehistoired’amour, quejenecesseraijamaisdelire (не знаю, как рассказать тебе, что ты – тот самый роман о любви, который я никогда не устану читать).