Текст книги "Фантастика 1965. Выпуск 3"

Автор книги: Михаил Анчаров

Соавторы: Всеволод Ревич,Натан Эйдельман,Герман Максимов,Римма Казакова,Наталья Соколова,Юлий Кагарлицкий
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

И одно старое одеяло. В пыли дорог они чертили чертежи, от которых побледнели бы многие правители, и писал-и формулы, за которые эти правители не пожалели бы отдать лучшие камни из своих алмазных запасов. А потом стирали и шли дальше.

Перевалило за вторую половину лета. День стал убывать, темнело заметно раньше, чаще шли дожди. Луга по берегам рек дышали сыростью, затягивались клубами белого мокрого тумана.

Где бы они ни ночевали, Южанин каждый вечер доставал из узла носовой платок, не спеша стелил его себе под голову, расправлял уголки. В своих отрепьях он держался с достоинством и сохранял удивительно интеллигентный, пристойный, профессорский вид.

И разговаривал тоже интеллигентно, по-профессорски:

– Приятный ландшафт… – Это о природе. – Фантомные болевые ощущения… – Это о том, что несуществующая рука может болеть, если вы, мокрый насквозь, укладываетесь на ночлег в мокрое насквозь сено. – Печальное отсутствие логики… – Это о хозяйке, у которой они днем попросили какуюнибудь работу и которая спустила на них овчарку.

По ночам Человек вынимал зеркало. Но поймать четкое изображение, услышать внятно голос Зверя было очень трудно – слишком много между ними пролегло сотен и тысяч километров. Все-таки иногда им удавалось поговорить. Зверь скучал по глубине – он теперь редко ходил под землю, и то так, не всерьез, почти у самой поверхности (ведь луча вибрации, фиолетового луча больше не существовало). Зверь скучал по добрым старым временам, скучал без Человека.

Вице-президент еще не появлялся в мастерских, не приступил по-настоящему к своим обязанностям. Он был занят интригами на высшем уровне, проводил дни во Дворце Республики, урывая себе какие-то должности, чины. Давно уже было подавлено крестьянское движение в южных районах.

Шла кампания под лозунгом “Вырвем плевелы” – это относилось в основном к интеллигенции. Где-то в застенках терялся след Писателя – он позволил себе назвать Главу Правительства “ирокезом, охотящимся за политическими скальпами”. Набор его книги “Кампанелла” был рассыпан, рукопись уничтожена. Президент получил годовой отпуск по состоянию здоровья: по теперешним временам он казался слишком левым. Времена менялись, другие шли к власти, к богатству, почестям.

– Пропажа Ока давно обнаружена. Что они думают предпринять? Какие принимают меры? – спрашивал Человек, тревожась за судьбу Зверя.

– Все благополучно, – однотонно отвечал Зверь. – У нас все благополучно. Дела идут нормально.

И явно не хотел пускаться в подробности.

– Ничего нового?

– Ничего нового. Все благополучно.

Чем дальше – тем больше встречалось по обочинам дорог солдатских могил, одиночных и братских. Тем чаще стоял у развилки Воин-Освободитель – каменный или бронзовый.

Тот самый, что шел с Востока на Запад – от утреннего света к вечерним сумеркам. Он держал меч, а чаще – венок, а еще чаще – ребенка. У его ног, каменных или бронзовых, лежал пучок полевых цветов.

Они двигались навстречу осени. Становилось все холоднее, березы – деревья с белой, нежной, почти человеческой кожей – теряли последние листья, мелко дрожали под ветром.

Ботинки у обоих были разбиты и, сколько ни подвязывай веревками, ни подцепляй проволокой, – все равно натирали ноги в кровь. Одежда ветшала, единственное одеяло светилось, расщеплялось на нитки, солдатский мешок то и дело приходилось латать.

…Какой поворот судьбы вытолкнул на большую дорогу Южанина с его изысканно-вежливыми фразами и доброй близорукостью сливовых темных глаз? Этого Человек не знал.

И не спрашивал – потому что не хотел сделать больно.

Он знал по собственному опыту, как это больно – вспоминать.

Фантомные боли.

Южанин не говорил о прошлом. Только один раз обронил:

– В моей стране… там даже оживление используют, чтобы вернуть заключенного к жизни… и продолжать пытать электричеством. И опять вернуть…

Где-то в пути Человеку попался номер старой газеты. Среди последних известий было сообщение: вице-президент получил титул Создателя Зверя. Человек прочел и угловато пожал плечами. О чем тут говорить? И, разорвав газетный лист пополам, уже совсем было собрался обернуть ступни ног, чтобы не так стыли лальцы. Но еще раз перечел сообщение – и у него упало сердце. В конце глухо, невнятно говорилось, что Ученик больше не состоит при Звере. Его удалили. Его отстранили. Он не бывает в Доме-Игле, не имеет допуска в ангар.

Человек все понял. Создатель Зверя развязывал себе руки.

Тот, кого теперь называли Создателем Зверя. Вице-президент…

Восходила его звезда. Он должен был стать полным хозяином Зверя и любой ценой возродить потерянное Око, вернуть фиолетовый луч – без этого его пышный титул был пустым звуком. Он не хотел короны без королевства. А Ученик, как видно…

– Зверь! Зверь! Зверь! – монотонно выкликал по ночам Человек, нагнувшись над зеркалом, пересеченным трещиной.

На черном небе стояла круглая луна. На черную землю ложились первые снежинки и уже не таяли. В зябкой понурости тонких голых веток было что-то покорное, безнадежное.

Зверь не отвечал. Невозможно было установить связь через те огромные пространства, которые их теперь разделяли.

Между ними лежала Европа.

Европа. Слово это происходило от финикийского слова “ереб” или “ириб”, что значит – закат…

Они шли к восходу.

Южанин отчаянно зяб, у него не проходили ячмени, нарывы. Но он не жаловался и на рассвете, пробивая тонкий ледок, прозрачную ледовую пленку, безропотно стирал свои носовые платки в каком-нибудь бочажке или ручье, как бы ни была холодна вода, – стирал одной рукой, придавливая платки камнем. Человек кашлял неприятным лающим кашлем, когда нападал приступ кашля, останавливался, прижимал ладонь к груди, долго не мог отдышаться.

Они тосковали по теплу.

– Если перенести Землю ближе к Солнцу… – говорил Южанин. – Вы понимаете, в сущности, это не так уж сложно. Тогда средняя годовая температура поднялась бы на 7-8 градусов, и мы сейчас…

– Я никогда не занимался этим кругом вопросов, – буднично, деловито говорил Человек. – Вот использование тепла магмы – другое дело, этим я… – И спрашивал: – А вы считаете такое перенесение целесообразным? Полезным для планеты Земля?

– Конечно, поднятие температуры, – рассуждал Южанин, – вызовет, вероятно, бурное таяние полярных шапок. Возможен всемирный потоп. Но у меня есть идея, как это предотвратить. Понимаете…

Южанин мог многое. А вот достать новую подметку к старым ботинкам – этого он не мог, не умел.

Голубели снежные поля, дымясь первой поземкой. Темные, почти черные лапы елей с белыми наростами вздрагивали и роняли снежную пудру, которая медленно оседала. Поскрипывали стволы. Если крикнуть – звук слышался далеко и, казалось, надолго повисал в неподвижном морозном воздухе, точно звучащая оледенелая струна.

Окончательно стала зима.

В это утро беспощадно, жестоко светило морозное алмазное солнце, обжигая глаза, – Человек то и дело прикрывал их рукой, пережидая, чтобы прошла резкая режущая боль.

Минутами ему казалось, что он слепнет, теряет зрение навсегда. Они брели, спотыкаясь о корни и выбоины. Все теплое он отдал Южанину, которому приходилось особенно круто, который хуже выносил холод. Ветер мешал идти, пронизывал.

Мысли путались. То ему казалось, что он не здесь, а на каменных ступенях, спускающихся к порту. А что, может, и не было потом ничего? Может, это все дурной сон? Просто вредно спать в сумерки… То он силился и не мог увидеть Южанина и трудно соображал – так все-таки была встреча, был второй однорукий или он его придумал для собственного успокоения? Неясное темное пятно на белом фоне, движущееся вместе с ним… смазанное темное пятно… Так все-таки идут двое? Илк идет Человек – один? Одинокий, очень одинокий человек. А рядом на снегу – его тень… Или, может быть, он сам – только тень Южанина?… Тени… Или оба они мертвые и идут вперед только по привычке? Инерционное движение…

В тишине звучали голоса прошлого. “Она чересчур серьезно относится к жизни”. “Вы простудитесь, учитель, возьмите моя плащ”. “Пью за избранных – они первенствуют не потому, что хотят этого, а потому, что существуют”. “Понять необходимость и простить оной в душе своей”. “Спальня для новобрачных – только у нас”. “Эй, глупый баран, не ходи по горам…”. “Можно, я буду называть вас – Гай Гракх?” В кругу елок, где не было ветра, Человек остановился, скинул заплечный мешок. Положил на широкий срез пня зеркало и, как обычно, попытался вызвать Зверя. Он делал так по нескольку раз в день.

– Зверь! Зверь!…

Нет, это было безнадежно. Не стоило и пробовать.

Одеревеневшей от мороза рукой он стал развязывать тесемки мешка. Не глядя, снял зеркало с пня, чтобы спрятать его.

– Разве вы не видите? – закричал Южанин, хватая его за плечо.

Нет, он ничего не видел.

– Зверь… вот же… – Южанин возбужденно жестикулировал, одеяло, в которое он был закутан, сползло с его головы, но он ничего не замечал, не чувствовал уколов мороза.

В зеркале медленно проступало что-то неясное, смазанное – как будто любительская фотография не в фокусе. Человек яростно тер свои больные, обожженные солнцем и снегом глаза. Он хотел видеть.

Наконец изображение Зверя проявилось, стало четким.

Конечно, не всего Зверя – проявился один глаз, который едва умещался в тесных пределах зеркала, как будто стиснутый металлическим бордюром.

– Я знаю про Ученика, – сказал Человек. – Я прочел в газете. Мне все ясно.

От старой жизни, от прежней жизни, от большой прожитой жизни осталось так мало – вот этот кружок стекла, перечеркнутый трещиной, диаметром в несколько сантиметров.

В большой мир, который остался там позади, мир его детства, юности, зрелости, мир зрелого творчества, единственный мир, который казался ему реальным, мир города, порта, шумный многоголосый лир людей, голубей, подвижной мир дымов под низким серым небом, мир мокрого черного асфальта и мокрых покатых крыш, – в этот мир вело такое маленькое круглое окошко, такой незначительный иллюминатор.

– Мне все ясно… Так чего они от тебя хотят? Какие принимают меры?

Глаз, похожий на глаз крокодила, с тяжелым, нависающим веком, моргнул. Тихо щелкнуло реле, включаясь.

– Он приходил в ангар. Приходил со мной поговорить. Всех отослал.

Не надо было объяснять, что речь шла о вице-президенте.

– Спрашивал, конечно, о фиолетовом луче? Просил, чтобы ты открыл ему тайну, назвал место, где я спрятал Око?

– Да.

– А ты? – Человек напряженно ждал ответа.

– А я солгал, – с какой-то медлительной важностью, чисто и сухо ответил металлический голос. – Я сказал, что ничего не знаю. Произнес ложь, – по-книжному пояснил Зверь, – потому что ты меня просил об этом.

Голос был слабый, как комариный писк, как далекий звук зуммера.

Человек нахмурился, дернул плечом.

– И он поверил?

Зверь, кажется, вздохнул.

– Нет, он не поверил. – И сказал особенно отчетливо, с нажимом: – За меня не беспокойся. Ничего плохого не будет. Никто не собирается делать мне плохо. Все в порядке. Не надо за меня бояться.

Надо или не надо?

Ведь Зверю были знакомы страдание и боль. Ведь Зверь был смертен – большая, слишком большая потеря крови вела к расстройству аппаратов сознания, к потере сознания, а затем и к смерти. Значит, Зверя можно было пытать, чтобы заставить сказать то, что он не хотел сказать. Об этом думал Человек. И Зверь знал, о чем он думает, и монотонно твердил свое:

– Все нормально. Все в порядке. Я повторяю, как ты велел… Пермендюр. Перминавр. Сендаст или альсифер… Не о чем беспокоиться. Плохого не будет.

Он добросовестно, старательно, с тяжеловесной серьезностью успокаивал Человека. И от этого становилось особенно тревожно.

– Заходит Русалочка. Часто.

Человек про себя отметил, что Зверь овладел уменьшительно-ласкательным суффиксом, научился его применять.

А раньше не умел. Это ему не давалось. Он не понимал, зачем это нужно и какая разница – сказать ли “Русалка” или “Русалочка”. Теперь, видимо, понял.

Человек не решался спросить, где Ученик и что с ним сталось. Боялся узнать слишком много.

– Ты устроишься, – говорил Зверь, утешая Человека. – Устроишься на новом месте. Рассчитаешь мне трассу. Я уйду от них. Уйду и пробьюсь к тебе. Захвачу Русалочку. – Большой глаз моргал в тесном кольце стальной рамки. – И Ученика… Мы опять будем вместе. Ты напишешь свою книгу… – Голос, по-комариному тонкий, угасал, пропадал кудато. – На-пи-и…

Милый Зверь! Милый, милый сказочник. Ты не знаешь, что сказки двадцатого века не имеют счастливого конца.

Ты утешаешь. Тоненько так… по-комариному… вот уже совсем не слышно…

Двое шли по снежному полю навстречу ветру.

Лесник стоял на опушке и смотрел.

Один – чернявый, нахохленный – был укутан всем, что только нашлось: из одеяла торчал его крупный нос и грустно, замученио выглядывали влажные темные сливины-глаза.

Другой – у него был груз на спине – опирался на суковатую палку и старался держаться прямо, не хромать. Глаза его, воспаленные, припухшие, слезились. Длинные, до плеч, волосы и клубящаяся борода были совершенно седыми, белоснежными.

Но что самое удивительное – у них были две руки на двоих. У каждого был пустой рукав. Да, левый рукав у обоих был пуст.

Путники дошли до первых деревьев и остановились.

– Куда путь держите? – спросил лесник.

– К восходу, – странно ответил седой, полуослепшими глазами вглядываясь в лицо того, с кем говорил. И показал палкой куда-то назад. – Нет места там для нас…

Лесник достал папиросы, высыпал все, кроме двух, из мягкого мятого коробка и отдал путникам. Подумал – и отдал последние две тоже. Им нужнее. Еще нашлась у него горбушка серого хлеба, залежавшаяся в кармане.

– Спасибо, – вежливо, с достоинством поблагодарил чернявый, принимая горбушку. – Вы очень любезны.

Голос был слабый.

Но поклонился он, как на посольском приеме.

– Где же руки оставили? – полюбопытствовал лесник. – В сражении, что ли?

– Да. – Седой уже нащупывал палкой дорогу.

Снежная крупа забивалась ему в бороду, пересыпала длинные, до плеч пряди белых волос.

– Сражение-то проиграли?

– Кто знает… – седой, похоже, полуулыбнулся.

Он закашлял и остановился, пережидая, прижав руку с палкой к груди. Потом пошел первым, прокладывая путь в снегу.

Оба что-то запели тихими голосами. Что-то протяжное.

– Откуда будете? – закричал им вслед лесник. – Кто такие? – Седой обернулся. – Ты кто будешь? Как звать тебя?

Назвать имя? Но что оно скажет… Пустой звук, его унесет ветер вместе со снежной крупой. Да и нет у него теперь имени. Сказать – Создатель Зверя? Но это звание у него украдено. Запачкано…

– Кто ты? – настойчиво допытывался лесник.

И получил странный ответ:

– Человек.

Оба одноруких пошли в лес, уже не оборачиваясь. Позади на снегу синели глубокие следы, над ними, дымясь, медленно оседала серебристая пыль.

До лесника вместе с порывом ветра слабо донесло слова песни:

Захвати-и с собой улыбку на дорогу…

Михаил АНЧАРОВ Сода-солнце

“Как известно, при формулировании гипотезы автор сам допускает ее возможную ошибочность, чтобы в дальнейшем путем строгих опытов либо отвергнуть ее, либо подтвердить, может быть, видоизменив”.

(Академик Н. Семенов)

“Богаче всего самое конкретное и самое субъективное”.

“Индивидуальное содержит в себе как бы в зародыше бесконечное”.

(В. И. Ленин)

1. А ДЛЯ ЧЕГО, СОБСТВЕННО!

Про него говорили: несерьезен, любит сенсации. А когда я с ним прощался, я смотрел на него и думал – все наоборот, он очень серьезен, он серьезно любит сенсации. Вот его позиция:

– Подумайте сами, что такое сенсация? Сенсус – чувство, сенсация – это потрясение чувств. Ну и что плохого в том, что человек любит потрясения? Идет трезвая жизнь, люди заняты повседневностью. Потом однажды человек оглядывается и видит – идет трезвая жизнь, люди заняты повседневностью. Ну, а дальше что? Из-за чего хлопотать? Еда? Одежда? Интересные поездки? А куда поездки? Дальше старости не уедешь, и все, что положено увидеть тебе на твоем отрезке дороги, ты увидишь из окна вагона или из окна космолета. Господи, но ведь космолеты будут только тогда, когда их построят. А это будет когда? А до этого ждать, ждать, а жизнь помаленьку вытекает из бурдюка с дырочкой.

Когда ему предложили уйти, он меня спросил:

– А уверены ли вы в том, что археология имеет значение только для истории материальной культуры? А зачем ее изучать, эту культуру?

– Вот потому вас и увольняют, – сказал я, – что если копнуть поглубже, то оказывается, вы не знаете, зачем занимаетесь археологией.

– Нет, дорогой учитель, – сказал он. – Не потому меня увольняют. А потому меня увольняют, что я хочу копнуть поглубже. И именно в этом вижу задачу археологии.

– Каламбурите.

– Нет, – сказал он. – Не каламбурю. Просто вы все притворяетесь. Поскольку археология требует денег, вы притворяетесь, что изучаете прошлую культуру, чтобы помочь нынешней. А как ей поможешь? Ну, еще найдете два-три украшения, еще один черепок, на который в музее со скукой будут смотреть отличники из девятого класса, а те, кто поумней, будут перемигиваться с девочками из соседней экскурсии.

– Правильно вас увольняют.

– Конечно, правильно. Стараются убрать свидетеля преступления.

– Какого преступления? Думайте, что говорите.

– Я и говорю, что думаю. А это не нравится. Лучше вы подумайте о том, что я сказал. Почему вы начали заниматься археологией? Потому, что хотели копнуть поглубже и найти нечто сенсационное. Не так ли? Но вы тогда были ребенком, кладоискателем, так сказать, романтиком. А потом взрослые дяди и тети, которым не повезло и которые за всю жизнь не откопали ни одной завалященькой гробницы Тутанхамона, объяснили вам, что археология – это тяжелый труд, а не погоня за сенсациями. А разве это так уж несомненно? А вдруг археология – это именно погоня за сенсациями, вдруг это ее существо? Главные находки – это такие, которые помогают человеку познать самого себя. Разве не так? А разве это не сенсация? А потом вы подросли, и обезьяний инстинкт подражания заставил вас отказаться от самого себя. Археология – тяжелый труд! А зачем этот труд, если он не приводит к сенсациям, то есть к находкам, потрясающим наши чзгвства тем, что у человека открываются глаза на самого себя?

– AI еще разговариваете вы чересчур много, – сказал я.

– Ладно, подписывайте обходной, – сказал он. – Вы прогоняете единственного поэта из вашей лавки старьевщиков.

Его уволили. Он всегда был мастером нелепых сенсаций.

Может быть, самая нелепая из них та, что мы уволили его, а сами готовим экспедицию по его материалам.

Пусть это будет последняя сенсация, хватит с нас. Археология – это наука, которая нужна для того, чтобы… А для чего, собственно?

2. ВОТ ЕГО ЛОГИКА

Это был странный парень. На лице его вечно блуждала неопределенная улыбка. Никто толком не мог понять, что, собственно, ему нужно в археологии и вообще, что, собственно, ему нужно от жизни.

Однажды ночью он вышел к костру экспедиции и сказал:

– Салют алейкум.

И никто не догадался тогда, что это не дешевая острота, а формула его личности – причудливая смесь старых и новых приветствий, с которыми он обращался к окружающему миру.

В каждом человеке живут как бы два человека. Мы все это знаем. Но они в общем-то мирно уживаются друг с другом и к внешнему миру обычно повернуты одной стороной.

По ней и судят о человеке. Другая притаилась и ждет удобного случая, чтобы проявиться в исключительных обстоятельствах. Тогда говорят – герой или, наоборот, – подлец. А о чем это говорит? Ровно ни о чем. Просто вторая сторона личности более приспособлена или, наоборот, не приспособлена к этим исключительным обстоятельствам. И если бы эти обстоятельства были не исключительными, а повседневными, мы бы знали этого человека с другой стороны, а не с той, с какой сталкиваемся в условиях, которые принято считать нормальными. А так ли уж нормальны эти условия?

Вот я хожу на работу, которая мне приелась, и я знаю, какой я на работе. А если дать мне работу по душе – как бы я себя повел? Неизвестно. Это только считается так – дай человеку дело по душе, и все будет хорошо. На самом деле тут-то и начинается самое сложное. Один с радостью ей отдается весь, и ничего ему на свете не надо, кроме милого деялч другой увидит в ней только средство, которое поможет ему возвыситься над людьми, а третий вообще испугается свободы и душевного простора и не решится вылезть из скучной, но обжитой скорлупы и всю жизнь будет тайно ненавидеть осмелившихся, и будет радоваться неудачам смельчаков, и будет бескорыстно и бесстрашно ставить им подножки и палки в колеса.

Но может быть, самый сложный случай – это когда человек долго ждал момента встречи со счастливым делом и, наконец, вырвался на простор и простор ослепил его. Выпусти соловья из клетки – он взлетит и упадет мертвый, сделав глоток неба. А если бы сначала полетал по комнате, все бы обошлось. Может быть.

В общем из всех наших, пожалуй, я один догадывался, что с ним происходит. Я понял, что это как раз четвертый, последний случай. И потому в нем не уживались эти два человека и все время были в борьбе. Это выражалось во всем.

Вот он рассказывает дикие, смешные байки. Хохот вокруг, у глаз его веселые морщинки, а длинная морда печальна.

А однажды утречком, когда только слышен стук движка вдали, а за глиняным дувалом мерно вздыхают волы и весь мир улыбается, я смотрю, он идет мне навстречу и тоже улыбается. А подошел поближе – в сощуренных глазах плещутся слезы.

Он интересовался проблемой дьявола. Удивляетесь? Да нет, конечно, не того мистического, религиозного и так далее дьявола, а вполне реального. То есть он был убежден, что на самом деле там что-то такое было. Что-то такое, что послужило толчком ко всем басням, сказкам, описаниям, бесчисленным изображениям. Конечно, как человек современный, он понимал, что дьявол – это олицетворение сил зла. Всяких сил – и природных и общественных, – в которых не под силу разобраться и которые легче всего отнести к придуманному дьяволу. Ну, это все так, конечно, но почему тогда дьявола изображают страшилищем, а бога человекоподобным? Видимо, потому, что бог– это идеальный человек, то есть человек, приносящий окружающему миру только благо, а дьявол – это нечто вредное и потому его надо изображать и представлять себе в виде чудовищно безобразного существа. Но если это так, если за понятием “бог” стоит представление об идеальном человеке, то есть существе реальном, то ведь следует допустить существование чего-то чудовищно реального, что пакостило и вредило и чему были приписаны все человеческие несчастья. Вот его логика.

3. ОН РАБОТАЛ НАУЧНЫМ СОТРУДНИКОМ

Недаром его погнали из экспедиции, когда он, проработав месяц бесплатно и только кормясь у общего костра, высказал эту бредовую идею. Его погнали, собственно, только потому, что идея эта, будучи раз высказана, приобрела странную притягательную силу. Наступила какая-то дьявольщина. Мои серьезные современные ребята, которым даже Хемингуэй начинает казаться устаревшим, вдруг стали интересоваться не столько раскопками курганов, сколько древней книжной чепухой, пытаясь найти какие-нибудь признаки того, что послужило реальной первоосновой для создания нелепого и страшного образа. В разговорах за зеленым чаем и разогретой тушенкой замелькали имена Сведенборга, Якова Беме. Когда сначала в шутку, а потом с каким-то нервным смехом упоминались дивьи люди, саламандры, василиски и драконы, я еще терпел.

Кто не любит сказок? Археологу фантазия нужна не меньше, чем математику. Фантазия – это гигиена мозга, кроме всего прочего. Пускай балуются, думал я, пускай отдыхают от логики. Но когда это стало переходить всякие границы, когда Валя Медведева, спокойная девушка, вдруг заявила, что следовало бы связать понятие “дьявол” с сохранившимися, может быть, экземплярами допотопных животных, когда Паша Биденко возразил ей, что дьяволу приписывается глубокое знание человеческой натуры и поэтому прототипом для дьявола могло бы служить существо только разумное, я понял, что пора кончать.

– Знаете что, дорогой мой, – сказал я ему. – Оставьте нас всех в покое и идите своей дорогой.

Он и ушел своей дорогой так же, как и пришел. Усмехнулся и ушел от костра, оставив после себя легкое ошаление и непонятную тоску.

Раскопки продолжались успешно. Были найдены следы высокой материальной культуры. Мы набрели на рыночную площадь, на древние торговые ряды, на оружие. Много ящиков с предметами материальной культуры, пронумерованных и обернутых в папиросную бумагу, вывезли наши вездеходы, и с наступлением холодов экспедиция свернула работу в поле и вернулась в Москву систематизировать и описывать найденное.

И в Институте археологии при Академии наук мы встретили его. Он работал научным сотрудником.

4. ЭТО ДЕМАГОГИЯ!

Как ему удалось обольстить начальство, никто не знал, но факт остается фактом – этот человек, не имевший ни научных званий, ни опубликованных работ, ни хотя бы серьезной подготовки, к моменту нашего возвращения работал научным сотрудником в институте. За какие такие заслуги его к нам назначили, было непонятно. А потому стало подозрительно. Поползли слухи. Мнения разделились. Слухи пошли самые невероятные. Одни считали его тайным сектантом, другие работником ОБХСС, приехавшим с ревизией. А Ноздрев, приятель Собакевича, даже пустил слух, что он Наполеон. И только я один знал нелепую правду.

Начальник отдела кадров, которого никто не видел смеющимся, хотя он всегда вежливо улыбался, однажды сказал мне, погибая от тихого хохота и утирая слезы:

– Клоун.

– Кто?

– Коверный клоун. Последнее место его работы – цирк.

– Да вы смеетесь, – сказал я.

– Как же не смеяться? Посмотрите, какое фото он принес в личное дело. Обычное фото 4,5 на 6, а на нем размалеванная маска.

Я задохнулся.

– Да вы успокойтесь, Владимир Андреевич, – сказал начальник отдела кадров. – Он потом настоящее фото принес. Это я оставил себе на память.

– При чем тут фото?! Сейчас иду к директору. Из науки устраиваете какой-то цирк.

– Вот именно, что цирк, Владимир Андреевич. Только ничего у вас не выйдет. Личное распоряжение директора.

Что-то он еще говорил, да я не слушал.

Вот мой разговор с директором:

– Знаю, Владимир Андреевич. Знаю. Выпейте воды…

– Спасибо.

– Скажите, Владимир Андреевич, может, по-вашему, ну, например, депутат Совета быть клоуном?

– Не знаю. По-моему, нелепо.

– Браво. У нас с вами одинаковые взгляды. Это меня удручает.

– Вот как?

– Я точь-в-точь так же ответил на его вопрос. Текстуально. А он сказал: “Если клоун делает искусство – может, а халтурщиков надо гнать, даже если они археологи. Спрашивается, может ли клоун быть ученым?” У вас есть возражения, Владимир Андреевич?

– Есть. Это демагогия.

– Тогда прочитайте вот это. Присядьте. Здесь всего 16 страничек.

5. СЕКРЕТЫ

Это была статья, где обыденным ненаучным языком сообщалось примерно следующее: Среди итальянских мастеров, принимавших участие в постройке Московского Кремля, самым заметным был Аристотель Фиоравенти. Поэтому сложилось мнение, что он и был главной фигурой. Между тем оказывается, что проектировал основные сооружения Кремля – башни, стены – один полузабытый человек. В Европе только две таких крепости – в Москве и Милане. В то время они были похожи, как близнецы. Потому что островерхие шатры на московских башнях были надстроены значительно позднее. Фамилия этого человека написана с внутренней стороны Спасской башни. “Пьетро Антонио Солари, миланец”.

Все это в общем-то известно. Просто, может быть, никто подряд не перечислял объекты, выстроенные Пьетро Антонио, и потому как-то не осознавалось, что основным проектировщиком Кремля был Пьетро Антонио. Ну что ж. Можно принять это сообщение и по-другому расставить акценты в справочниках. Но дальше начиналось занятное. Он доказывал, что Пьетро Антонио Солари происходил из миланских Солари, у которых все члены семьи были связаны с искусством, инженерией и так далее. Если учесть, что все мастера Милана так или иначе встречались на работах для двора Лодовико Моро, дяди немощного герцога Джан Галеаццо Сфорца, если учесть, что все Солари по каким-то причинам покинули Милан около 1490 года, то есть в год приезда Пьетро Антонио в Москву, если учесть, что Христофор Солари был учеником Леонардо да Винчи (сейчас это официально признано), если учесть, что Леонардо да Винчи как раз в это время строил Миланский кремль, то становится понятным, почему русские послы для такого важного дела пригласили никому не известного юношу Пьетро Антонио Солари, а не поручили строить Кремль европейской знаменитости Фиоравенти, прозванному Аристотелем. А забывчивость официальной истории по отношению к Пьетро Антонио объяснима: кому охота признаваться, что Кремль Москвы, третьего Рима, строил второстепенный инженер? Поэтому – да здравствует Аристотель Фиоравенти! А ведь получилось, что в лице Солари пригласили самого Леонардо да Винчи, одного из самых загадочных людей в истории. Например, известно ли вам, что первая карта Америки с первой надписью “Америка”, где Америка впервые изображалась как особый материк, окруженный океаном, была найдена в бумагах Леонардо? “Ну и что?” – скажете вы. А то, что она была сделана до Магеллана, который первым увидел, что Америка – это отдельный материк, а не обратная сторона Индии, как думали и Колумб и Америго Веспуччи.

Я не заметил, как сам увлекся доводами этого клоуна. Нет, клоунством здесь не пахло. Да и что такое клоун? Почему человек решает посвятить себя тому делу, цель которого – постоянно вызывать смех над самим собой? Об этом стоило подумать.

Строитель Московского Кремля – ученик Леонардо да Винчи. Это хорошо, это отлично, это меняет многие представления о Европе и о связях России с Италией. Но почему именно ученик? Мало ли в Милане жило мастеров в то время, как Леонардо строил Кремль? Да и Леонардо не один его строил.

Нужно хоть какое-нибудь прямое доказательство. Представьте себе – оно было.

Если вы пройдете у стены, которая тянется вдоль Москвыреки, то на самом верху ее вы обнаружите странные отверстия. Странные они потому, что они не в зубцах, как обычно, а между зубцами, ниже их подножия. Зубцы – это не украшения: за ними стояли воины, а в отверстия они лили кипяток и смолу. А тут отверстия находятся между зубцами, в кирпичном барьерчике, за которым даже лежать нельзя – такой он низенький. Бессмысленных отверстий в крепостной стене быть не может.

Так вот, в рисунках Леонардо он обнаружил такую машину.

Сквозь отверстия между зубцами просунуты шесты, снаружи они связаны между собой окованными бревнами, а с внутренней стороны они упираются в систему рычагов. Когда осаждающие лезли на стены по лестницам, защитники нажимали на рычаги, и наружные бревна, горизонтально лежавшие вдоль всей стены, опрокидывали лестницы. Вот для чего отверстия между зубцами. Для того, чтобы применить в Московскoм Кремле леонардов.ские секреты.