Текст книги "Над Кабулом чужие звезды"

Автор книги: Михаил Кожухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Счастье на двоих

Эта история – чистая правда. Пусть даже кому-то она и покажется эпизодом из красивого кино про войну. Ничего не поделаешь, на войне все-таки бывает иногда, как в кино.

Так вот: в один прекрасный осенний день к воротам советского консульства в Кабуле подкатил запыленный бронетранспортер, и счастливые жених и невеста спрыгнули на землю с его раскаленных бортов. Оба с оружием, оба в форме, как подобает людям военным.

Все необычно было в этой свадьбе. Невеста, не обнаружив зеркала, причесывалась на глазок, прислонив к стене автомат, крепкой ладонью выбивал из форменного кителя дорожную пыль растерянный от радости жених. Не было ни свадебного марша, ни золотых обручальных колец, не было кукол и лент на зеленых боках боевой машины, которая умчала потом молодых, растаяла в раскаленном кабульском мареве.

Сотрудник консульства Александр Подчищаев, который выписывал молодой чете свидетельство о браке, только и запомнил, что жених – сапер, а невеста – медик. Фамилии же их затерялись в немалом, в общем, списке тех, кому посчастливилось встретить свою «половинку» именно здесь, в Афганистане. Остались, правда, в его блокноте координаты знакомого офицера, который стал для молодых свидетелем. Пришлось, однако, покрутить ручки полевых телефонов, прежде чем удалось узнать имена: Игорь и Нина Коцур.

– Я могу с ними встретиться?

– Оба сейчас в Хосте, на боевых, ищите их там, – далеким голосом проскрипела телефонная трубка.

Но увидеться с молодоженами на операции не пришлось. Уже на следующий день раздался звонок из политотдела армии, где знали о моих поисках Коцуров: Игорь и Нина в Кабуле, сообщили мне, улетают в отпуск. Если хочешь застать, поторопись. Так и встретились с ними.

Как вам описать Игоря? Обычный симпатичный парень – старший лейтенант, командир взвода. Голос у него, правда, совсем не командирский: спокойный, с мягким украинским акцентом. Игорю двадцать три года, и еще совсем недавно он сидел за партой военного училища в Каменец-Подольском. Когда подошло время распределения, то, понятное дело, на курсе только об этом и говорили: каждый выгадывал себе стежку-дорожку получше. Коцур же оказался среди тех, кто выбрал, по их понятию, наилучшее место для прохождения службы – Афганистан. Почему? Ответ показался неожиданным:

– Батя у меня всю жизнь на селе зоотехником отработал. Сколько раз приглашали его в райцентр, квартиру со всеми удобствами обещали, отказывался. Одним словом, сам теплых мест не искал и меня не научил. Да и какой же из меня получится сапер, если я, кроме учебных мин, никаких других в руках не держал?

Весной 1987 года, во время боевой операции в Черных горах, группа, которой командовал Игорь, нарвалась на засаду в одном из ущелий. Саперы несколько часов отбивали атаки «духов», пока не стало ясно: численный перевес на стороне противника, им придется оставить ущелье.

Отстранив бойца, Коцур сам встал к пулемету и плотным огнем прикрывал отход товарищей. В ту минуту, когда кончилась пулеметная лента, когда он потянулся за новой, в упор с близкого расстояния ударил гранатомет. Трое бойцов, находившихся рядом с ним, погибли. Игоря прикрыл пулемет, принял на себя часть осколков, – Коцур был только ранен.

– Левая рука и вот тут, справа, – показал он.

Почти два десятка осколков извлекли из его тела хирурги, латая и штопая старшего лейтенанта. После этого у него было еще и четыре подрыва на боевой машине разминирования. Это значит: четыре контузии, которые еще не раз напомнят о себе потом, через годы. На боевых действиях по снятию блокады Хоста Игорь Коцур был представлен уже ко второму ордену Красной Звезды.

Фельдшер батальона разграждения, прапорщик. Тонкие черты лица, каштановые волосы до плеч, немного грустные глаза, – это Нина. Не думаю, что дома, в Союзе, Нина станет рассказывать кому-нибудь в подробностях о своей нелегкой афганской службе: человек она молчаливый и скромный. А если и расскажет когда-нибудь, ей едва ли поверят. Не так-то легко будет представить Нину на войне. Где-нибудь в читальном зале библиотеки, у чертежной доски – вот это пожалуйста.

Нина родом из Брянска. Там ждут ее мама и три брата, которых она, по ее шутливому выражению, «защищает в рядах Советской Армии». Там же, в Брянске, закончила медицинское училище, получила распределение в деревню Батуровка. Деревня не слишком большая, десятка два хуторов в лесу. Нина да еще санитарка, вот и весь медпункт. Скучно.

В военкомате, куда обратилась Нина, ей объяснили: в Афганистан направить не могут, не имеют права: для этого требуется по крайней мере двухгодичный стаж. Делать нечего, пришлось идти на хитрость: сначала попасть на работу в приграничную часть в Кушке, а уже оттуда перебираться в Афганистан. Но и тут не повезло: назначили в батальон, расположенный в Хайратоне, у самой советской границы. А это разве дело? Считай, все равно, что дома. Нина добилась перевода в боевой инженерно-саперный чарикарский полк. Зачем?

Хотела знать, на что способна.

Она оказалась способной встать в рост под пулями и, перевязав раненого, вынести его из-под огня. Еще – сорвать с плеча автомат и полоснуть очередью по засаде с брони бэтээра, везущего раненых в лазарет. Она оказалась способной идти за боевой машиной разминирования, чтобы быть первой там, где прогремит взрыв и может потребоваться ее помощь.

– В этом нет ничего выдающегося. Просто работа, – считает она.

– Но война, согласитесь, дело не женское.

– Стрелять – не женское. А все остальные дела – это работа.

Нина работала и на Хостинской операции вместе с Игорем. Именно там, в Пактийских горах, и была представлена к медали «За отвагу». Медаль «За боевые заслуги» она получила раньше, еще в прошлом году. Ее тогда частенько посылали на заставы, расположенные на высоких горах вдоль трассы, которая ведет к Салангу. И не только для того, чтобы проверить, как справляются со службой солдаты-санинструкторы. Но и чтобы там, на заставах, брали пример с отважной барышни с медицинской сумкой через плечо.

Познакомились они так: Игорь впервые увидел новенькую в штабе и, что называется, глаз положил. Тем же вечером усы подкрутил и – к модулю, куда Нину определили жить. Сам, однако, в комнату стучаться постеснялся, попросил дежурного солдата вызвать ее на порог. Солдат отсутствовал недолго, да вернулся ни с чем:

– Просили передать: по личным вопросам фельдшер принимает утром и после обеда.

Через несколько дней начались боевые действия. Нина ушла с батальоном, где служил Коцур, там и разглядела, должно быть, старшего лейтенанта.

Познакомились они весной, но до самой осени только и знали, что ссорились. Упрямые оба. Наговорит что-то сгоряча Нина, а выяснять отношения времени нет: взводному в рейд уходить. Или Игорь ответит резко – прощение просить поздно: фельдшер уже на боевых. Так и поняли однажды, что без этих размолвок да друг без друга ничего хорошего у них в жизни не выйдет.

Игорь – о Нине:

– Боевая девчонка. Поначалу казалось: прапорщик, а не женщина. Железная леди. Когда заплакала однажды, я даже обрадовался. Думал, не умеет она этого. Я вообще-то, когда сюда приехал, искоса на женщин посматривал: «полковые жены», и все такое. И только когда в медчасть с ранением попал, другими глазами увидел наших замечательных сестричек, которые выходили меня. Ну а Нина – мне, честно говоря, просто повезло.

Нина – об Игоре:

– Я, по правде сказать, поначалу и не заметила его. Мало ли здесь старших лейтенантиков глазами сверкают тебе вслед? А как-то провожала ребят в запас из нашего полка, так один из «дембелей» выбежал из строя, подошел ко мне: «Смотри у меня, Нина: береги взводного. Хороший он человек, таких немного на свете!» Такие слова, знаете, от солдата не так уж часто можно услышать.

Петр Воронцов, командир экипажа боевой машины, об Игоре и Нине:

– Если Коцур прав и знает это, он свою правду перед любым отстоит, на погоны не посмотрит. За солдата горой встанет! А Нина… В Афганистане люди ведь тоже разные встречаются. Кое-кто считает, например, что солдату одни лекарства или условия положены, а офицеру – другие. А для Нины, что солдат, что генерал – разницы никакой. Знаете, это всегда сразу замечаешь. Жаль только, что после свадьбы товарищ старший лейтенант с нами стал поменьше бывать. Ну да мы не в обиде. Такое дело: счастье у него!

Свадьба у Коцуров была – другим на зависть. Их боевые товарищи раздобыли где-то цветы, подарили молодым красивый чайный сервиз: чаек попивать, добро наживать. А еще привезли дынь. На медовый месяц – медовых дынь, да так много, что через них переступать приходилось, когда на полу разложили. Медовый месяц, правда, вышел у них коротким: три положенных в таких случаях дня отгуляли, а потом закрутилось. Комиссии, боевая подготовка, рейды. Какой уж тут мед, одна сплошная война! Игорь к тому же вскоре попал в госпиталь, второй уже раз в Афганистане скосил его гепатит. Нина, конечно, вырывалась к нему в свободные часы, подкармливала своим фирменным «афганским» блюдом – пельменями из тушенки.

Добра у них на сегодняшний день: комнатка в фанерном модуле, занавеска из парашютной ткани на окне да еще тумбочка, которую сколотили бойцы взводному в подарок. А однажды – Игорь был в горах – пополнить домашнюю наличность надумала Нина: к его возвращению соорудила полку для книг и прочих нужных на войне вещей. Небогато по нынешним временам? Им пока хватает.

Вот, собственно, и вся история. Слишком проста на чей-то взгляд? Пожалуй. Так бывает проста и ясна жизнь, в которой найдется место всему: тяжким атакам в горах, соленому поту, замешенному на крови и пыли. Бессонным дежурствам у кровати раненых.

Но еще и любви, конечно.

Ноябрь 1987 г.

Из дневника

Сегодня Валентин Русев, мой сосед – наши балконы расположены рядом, – передал мне копию письма, которое достойно того, чтобы остаться в хрониках афганской войны. Валентин – болгарин, работает в торгпредстве и великолепно говорит по-русски. Мы с ним частенько курим вечерами, стоя каждый на своем балконе, а иногда, бывает, и выпиваем по глоточку виски. Письмо адресовано директору ВАЗа:

«Уважаемый товарищ генеральный директор! Разрешите сердечно поблагодарить Вас за хорошую, а главное – умную машину марки „Лада 2107“, которую я приобрел для служебного пользования в Кабуле.

20 ноября сего года я оставил свою машину на стоянке, закрытую на ключ. Представьте себе смятение привыкших к неожиданностям афганских воинов, когда спустя три часа моя машина внезапно сама завелась и, ловко маневрируя, проехала между деревьями, пересекла две небольшие канавы, обогнула каменную скамейку, мирно играющих афганских ребятишек и решительно двинулась на дом. Нет сомнений, что и дом не стал бы преградой для такой умной машины, но оправившиеся от первого шока шестеро солдат охраны вцепились в нее изо всех сил. Другие тем временем начали поливать ее водой из шланга, надеясь, что мотор заглохнет. Мотор не заглох, но, как выяснилось позже, в салоне оказалось по щиколотку воды.

Пока шла неравная борьба афганских солдат с советской „Ладой“, я мылся в ванной, откуда меня извлек прибежавший с вытаращенными глазами солдат. В лучших традициях комедийного жанра, я как был, в мыле, кинулся к машине, и лишь когда отсоединил аккумулятор, она затихла и перестала рваться из рук воинов. Я мысленно поблагодарил судьбу за то, что в моем распоряжении всего лишь легковой автомобиль, а не танк, как у некоторых других.

Я довольно опытный водитель, но мне было крайне трудно проехать обратно тем же маршрутом, которым машина так ловко прошла самостоятельно.

Не подскажете ли Вы, как добиться того, чтобы машина в следующий раз не уехала от меня в горы к душманам? Может быть, мне привязать ее к дереву, как дикого мустанга? Буду искренне признателен за совет. С уважением, Валентин Русев».

* * *

Сегодня – день лирических отступлений, вызванных, впрочем, причинами, весьма прозаическими. Вместе с Халиком, начальником гаража ЦК ДОМА, отправились на поиски нового запасного колеса для моей многострадальной «Волги», поскольку колесо украли ночью из-под самого носа афганского солдата, который делает вид, будто охраняет наш дом. Сначала мы ехали с Халиком по Майванду, а потом свернули куда-то в переулок, медленно продирались сквозь плотную толпу, мимо припаркованных по обочинам старых проржавевших «мерседесов» и «тойот», мимо фанерных лавчонок, где огромные оранжевые апельсины лежали вперемешку с парфюмерией, покрытой вековым слоем пыли.

Халик оставил меня в машине, исчез в каком-то проеме, где начинается рынок запасных частей, обозначенный грудой искореженного железа. Я закрыл окно, спрятал на всякий случай под куртку свой «Макаров» со снятым предохранителем. Даже на самом Майванде советским рекомендовано не появляться: улица «духовская» до самого последнего кирпичика. А тут – задворки Майванда, самое что ни на есть дно, город желтого дьявола, как говаривал Владимир Маяковский… Впрочем, все это, возможно, пустые страхи.

Я сидел в машине, наблюдая за проходившими мимо людьми. Все хитросплетение жизни и смерти, именуемое афганской проблемой: война, политика, бомбоштурмовые удары и дипломатические депеши – все это осталось где-то далеко, в Новом городе, где роскошные виллы, черные «мерседесы» со шторками на окнах, антенны посольств.

Здесь же кипел людской муравейник, прибежище нищеты и бесконечных забот. Торопились куда-то женщины в грязных рваных чадрах и с детьми на руках, одетыми по-европейски; шли изможденные хазарейцы в старых истрепанных одеждах, тянули за собой тяжело груженные тележки, по-бурлацки кланяясь земле; вокруг машины бегала тройка чумазых детей, хлопая по гулким крыльям «Волги». А вот на передний бампер оперся рукой старик, поправил галошу на босой ноге, даже не взглянул на меня. Рядом, на тротуаре, старые дуканщики пьют чай из пиал, подле них на перевернутом вверх дном ящике, крытом газетой «Правда апрельской революции», – четыре яркие фруктовые горки: красные гранаты, оранжевые мандарины, желтые яблоки, красно-желтая хурма. Через дорогу, как раз у входа на авторынок, сидят старики в чалмах, точно перенесенные из «Белого солнца пустыни», – недвижные, величественные, седые.

Казалось, я ненароком заглянул в замкнутый мир, живущий по своим законам, не нуждающийся ни в чем – только в покое, только в возможности торопиться по своим делам. Должно быть, это и есть настоящий Афганистан, каким он был вчера и каким был бы еще долго, не случись того, что случилось. Если подбирать «антоним» к увиденному, это будет улица Горького? Или Бродвей?

А еще на днях в Доме советской науки и культуры – едва ли не единственном сооружении в Кабуле, которое можно без натяжки назвать зданием, – был вечер, посвященный Пушкину.

 
«О, Пушкин! Твой народ свободный
Нам самым верным другом стал.
С любовью слушает сегодня
Твои стихи Афганистан», —
 

читал свои стихи профессор Кабульского университета. «Я вас любил», – ломающимся голосом пел подросток с курсов русского языка. «Прозрачный лес один чернеет, и ель сквозь иней зеленеет», – декламировали школьники, которые, должно быть, проживут жизнь, так никогда и не увидев ни леса, ни ели, ни инея. А студенты политехнического института, читавшие объяснение Онегина и Татьяны, никогда не скажут этих слов друг другу, потому что спутника жизни им выберут родители, приняв или заплатив калым. «К Чаадаеву», – громко сказал, почти выкрикнул со сцены мальчик лет десяти в белой рубашке, твердо пообещав залу, что взойдет она, звезда пленительного счастья.

Пушкинский праздник, рынок запасных колес на Майванде, война и кровь, – какая чудовищная эклектика. Как если бы в детский зеркальный калейдоскоп случайно забралась муха.

* * *

Упрямо переписываю в блокнот сводки «героических поступков» членов ВЛКСМ, которые готовят в штабе армии. Зачем? Какое-то интуитивное чувство подсказывает, что даже тогда, когда этой войне будет предъявлен высший счет, все это не должно быть забыто и проклято, потому что это тоже история. Она просто не может превратиться в ничто, должна остаться в генетической памяти тех, кто будет потом, после.

…Старший лейтенант Кислица Александр Олегович, 1962 года рождения, при ведении боевых действий в районе Чарикара принял командование группой у тяжело раненного капитана Светлолобова Г. И. Входе боя появилась острая необходимость в эвакуации раненых. Кислица А. О. заменил погибшего механика-водителя танка и лично повел группу на прорыв. Танк с тралом, которым он управлял, пять раз подрывался на минах и трижды поражался мятежниками из гранатометов. Тяжело контуженный, Кислица А. О. вывел группу из вражеского кольца, проявив беспримерное мужество и героизм.

…Отряд под командованием капитана Бекоева Павла Викторовича, 1958 года рождения, награжденного двумя орденами Красной Звезды, совершал налет на исламский комитет в 65 километрах юго-восточнее Газни. Решительными действиями разведчики захватили крупный склад оружия и боеприпасов, уничтожив при этом большое количество мятежников. Во время боя к противнику подошло подкрепление. Капитан Бекоев П. В. принял решение о выходе отряда из боя, а сам вместе с рядовым Алхимовым Сергеем Николаевичем, 1965 года рождения, остался прикрывать отход товарищей. В течение длительного времени они вели вдвоем неравный бой на подступах к вертолетным площадкам и погибли. Благодаря их мужеству и отваге отряд вышел из боя без потерь.

…Старший лейтенант Павлюков Константин Григорьевич, 1963 года рождения, вылетел на выполнение боевой задачи по прикрытию транспортного самолета. Его «Су-25» был сбит «стингером». Летчик катапультировался и приземлился в 350 метрах от позиции противника. В ходе боя уничтожил нескольких мятежников, был дважды ранен. В течение часа вел бой, а когда у него кончились патроны, Павлюков П. Г. подпустил вплотную мятежников и подорвал их вместе с собой гранатой.

…Коваленко Василий Владимирович, старший сержант, 1966 года рождения, награжден орденом Красной Звезды. Погиб, закрыв собой раненого лейтенанта Красильникова В. В.

…Во время боевых действий в районе Мараварского ущелья в провинции Кунар отделение младшего сержанта Гавраша Юрия Вячеславовича прикрывало отход отряда, проявляя мужество и героизм. Когда закончились патроны, герои приняли решение впустить в дувал мятежников и подорвать мину ОЗМ-72. Было уничтожено около 30 мятежников. Когда подошла помощь, на стене осталась только надпись: «Передайте на Родину, погибаем как герои!»

Декабрь 1987 г. – январь 1988 г.

На безымянной высоте
Рассказ о гвардии полковнике и 9-й роте

Исключения подтверждают правила. Эта старая истина – и о Востротине тоже. Представить его вне армии, при любом другом, самом почетном и нужном деле, немыслимо. Он это понимает и сам, понимал всегда, с самого детства. Еще во втором классе Валера Востротин написал письмо в суворовское училище с просьбой зачислить его в курсанты. Ему пришел ответ, подписанный генералом: рано, парень, тебе придется подождать. В его судьбе, однако, эта первая неудача ничего не изменила. Спустя годы Востротин с отличием окончит Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище. Командовать взводом будет недолго: звания старшего лейтенанта, капитана и майора ему присвоят досрочно. Полк, который он примет после окончания военной академии, очень скоро будет признан лучшим в воздушно-десантных войсках. Востротин создан для армии. И все же он – исключение.

Уже командуя гвардейским парашютно-десантным полком в Афганистане, он уговорил летчиков из соседней части взять его в полет на сверхзвуковом истребителе-спарке. Официального разрешения на такой полет Востротину не получить бы ни за что. Хотя бы потому, что вылет боевой, иных и не было в Афганистане. А рисковать головой командира полка ради его романтической прихоти – слишком большая роскошь. Так что летал он «зайцем».

Рассказывают, что, когда об этом случае узнало начальство, Востротин получил выговор. «Это мальчишество, товарищ подполковник», – строго сказали ему.

Так точно, мальчишество. Зато он видел небо!

Востротин – неправильный.

Мы встретились с ним в первых числах января 1988 года на исходе двухмесячной изнурительной, в крови на снегу, операции «Магистраль» по снятию блокады Хоста. Основные ее события, как тогда казалось, уже миновали: группировка противника была разгромлена. Полк, которым командует Востротин, с блеском выполнил боевую задачу, захватив и уничтожив крупный укрепленный район в горах. Район этот дался нелегко: десантники преодолевали жестокое сопротивление противника, прокладывали путь сквозь многоярусную систему огня, сквозь несколько полос оборонительных сооружений.

Блокада Хоста была теперь прорвана. По дороге из Гардеза, очищенной от банд, тянулись бесконечные колонны с хлебом, топливом, медикаментами, боеприпасами – в истерзанный войной, в измученный блокадой Хост, где накануне боев литр керосина стоил дороже денег, где не было даже ткани на саваны, чтобы хоронить мертвых. Теперь только в ущельях, прилегающих к дороге, еще изредка огрызались остатки разбитых банд, обстреливали наши блоки, расставленные на господствующих высотах. Туда, в ущелья, время от времени вела огонь батарея реактивной артиллерии, вколачивая снаряды в скалы, поросшие редким лесом, и в морозном воздухе был растворен терпкий запах пороха.

Востротинский полк расположился в лощине, поделенной надвое руслом бурого ручья, к которому спускались террасами по-зимнему пустые крестьянские наделы. Рядом с ними, на развалинах кишлачка, и примостились палатки, военная техника, прикрытая маскировочными сетками. Ветер трепал цветную мишуру на ветках кедров, воткнутых вместо новогодних елок перед палатками десантников: всего неделя исполнилась тогда новому, 1988 году. На двери двухэтажного саманного строения странно выглядел листок ватмана с аккуратной надписью от руки: «Центр боевого управления». Там я и нашел Востротина, умиравшего от скуки по случаю бездействия войск. Последний приказ командира, зачитанный во всех подразделениях, в связи с этим гласил: «Наступивший Новый год считать недействительным. Праздник перенести на первое февраля». Полк с таким приказом с радостью согласился: какой праздник в этих холодных горах? Вот вернемся домой и отметим, как люди… Команды возвращаться на базу десантники ждали со дня на день, перемалывая в разговорах у костерков подробности взятия перевала Сатэ-Кандау, который считался неприступной цитаделью мятежного пуштунского племени джадран.

«Кто прилетит на перевал на крыльях, обожжет крылья, – говорилось в одной из захваченных листовок оппозиции. – Кто придет пешком, потеряет ноги».

Взяли они этот самый Сатэ-Кандау. Щелкнули его, как орешек.

Метрах в пятистах ниже по лощине располагался лагерь афганских «коммандос», которые тоже участвовали в Хостинской операции. У их палаток на пустом ящике из-под снарядов стоял видеомагнитофон, подсоединенный к аккумуляторам «Урала». Десантники – афганские и советские вперемешку (у наших, разумеется, собственных видеомагнитофонов отродясь не было) – дружно переживали за героя-каратиста, который лихо расправлялся с противниками. На экране это получалось куда проще и легче, чем бывает в жизни.

Задержись я у Востротина хотя бы на сутки, этот очерк был бы совсем иным. События, которые произошли на следующий день после моего отъезда, пересказывать своими словами не хочу, воспользуюсь выдержками из донесения майора Николая Самусева, и вот почему. Причина первая: это донесение – документ, он достовернее и красноречивее любого пересказа поведает о случившемся. Причина вторая: это рассказ о солдатах, которыми командует Востротин, а значит, и о нем тоже. Только прежде – информация, которая стала известна впоследствии по донесениям агентурной разведки.

В ночь на 7 января 1988 года в ущелье, которое обороняли роты десантников, был переброшен из Пакистана отряд «черных аистов» – отборное, особое подразделение исламских фанатиков. Численность: по некоторым данным, 250–300 человек. Были одеты в черную униформу, черные чалмы и каски. Вооружение: автоматическое стрелковое оружие, гранатометы, горные минометы. С ними находились западные военные советники: окровавленную куртку одного из них с опознавательными знаками бундесвера наутро обнаружат в числе прочих трофеев. Задача: любой ценой сбить советский пост с безымянной господствующей высоты, обозначенной на картах пометкой «3234», а затем – нанести удар по дороге Гардез – Хост. Итак.

Из донесения майора Н. Самусева:

«7.01.88 г. мятежники открыли массированный огонь из реактивных установок, минометов и безоткатных орудий, выпустив в общей сложности около 450 снарядов по высоте 3234, на которой располагались позиции взвода старшего лейтенанта Гагарина Ю. В. из 9-й парашютно-десантной роты.

С 15.30 до 16.10 мятежники перенесли огонь на блок управления роты. В то же время по высоте 3234 открыли огонь с трех направлений 5 гранатометов, 1 безоткатное орудие, 3–4 пулемета и большое количество стрелкового оружия. Группа мятежников, пользуясь мертвым пространством на подступах к высоте, бросилась в атаку под прикрытием массированного огня. Их взаимодействие осуществлялось по рации, атака началась криком: „Русс, сдавайся, Москау капут!“

Первым открыл огонь наблюдатель, командир пулеметного расчета гвардии младший сержант Александров В. А., дав возможность взводу занять позиции согласно боевому порядку. Первая атака мятежников была отбита к 17.00. Вызывая огонь артиллерии вплотную к позициям десантников, корректировщик старший лейтенант Бабенко И. П. подавил огневое воздействие противника с двух направлений. Старший лейтенант Гагарин Ю. В. умело руководил боем, проявляя мужество, героизм и незаурядное хладнокровие.

Атака была отражена взводом в количестве 15 человек. Противник потерял в ней до 15 человек убитыми, около 30 ранеными. Во взводе был легко ранен младший сержант Борисов, однако он отказался покинуть высоту, остался на позиции…»

Востротину, который находился в те часы в нескольких километрах от высоты 3234 на командном пункте, наверняка не раз приходила в голову мысль пробиться на ту высоту самому. «Делай, как я!» – его принцип. Но в этой ситуации он был неприменим. Сейчас были нужнее его знания и опыт на командном пункте, чем ствол его автомата на высоте 3234. И потому с той минуты, когда начался страшный бой, он не отходил от рации, принимая решения, от которых зависела жизнь или смерть людей. Временами срывался на крик. Нервничал, курил сигарету за сигаретой. Посылать на смерть труднее, чем идти под пули самому, – эта истина известна каждому воевавшему командиру…

О выполнении своей первой боевой задачи на афганской земле старший лейтенант Валерий Востротин доложил 27 декабря 1979 года. За его спиной, за спиной его роты стоял, освещенный прожекторами, президентский дворец Тадж-Бек, теперь более известный как дворец Амина, а на взлетно-посадочной полосе кабульского аэродрома еще только начиналась высадка советских подразделений. Только начиналась война. Для него она началась раньше.

«Когда-нибудь о вас будут говорить, как о героях Испании, – так сказал ему командир полка в Фергане, вызвав вечером к себе в кабинет. – Приказываю к утру сформировать отборную роту, только лучших, только добровольцев».

Куда, зачем – об этом не было сказано ни слова.

После отбоя старший лейтенант пошел по казармам – выбирать. Оружие, технику, обмундирование наутро выдали новейшее, «с иголочки». И только через три недели, за несколько часов до посадки в самолеты, объявили: цель – Афганистан. В ночь на 1 декабря 1979 года парашютно-десантная рота старшего лейтенанта Валерия Востротина уже высаживалась на баграмском аэродроме, переодевалась в афганскую форму, специально сшитую для них в Ташкенте.

– Вспомнить, как до Кабула шли, – смех один. Кто застрял, кто в кювет слетел, в городе вообще все к чертям растерялись. Я остановил машину, вылез на башню, закурил. Ну, думаю, трибунала теперь не миновать! Вытащил ракетницу – не аукать же, и минут через сорок собрал ракетами всех до одного. Слава богу, советник какой-то проезжал мимо, подсказал дорогу.

Президентский дворец на горе стоит, его прожекторами подсвечивают, – здорово смотрелся! Как будто в воздухе висел. Нас встретил там командир «мусульманского» батальона, был такой в охране дворца – из наших, советских, только в афганской форме. Ну и вот, в ночь на 27 декабря вызвал нас всех начальник какой-то, я толком и не знаю, кто.

– Есть точные данные о том, что Хафизулла Амин – агент ЦРУ, – сказал он. – Наша задача – не выпустить его из дворца. Залп «Шилки»[17]17
  Зенитная самоходная установка.


[Закрыть] – начало штурма.

А потом – все, как в кино про войну. Разлил по глотку, выпили за победу. О том, что тогда произошло, начали задумываться только много позже.

Задача моей роте – подавить сопротивление афганских подразделений, которые охраняли дворец. Когда выходили на рубеж, споткнулись об афганский батальон, человек пятьсот в нем было, наверное. Они сопротивлялись поначалу, но недолго. Кого тут же положили, кого в плен взяли. К двадцати трем ноль-ноль я доложил: батальон разгромлен. Потом танки пошли на нас – тоже численностью около батальона. Что мы чувствовали тогда? Да ничего особенного, даже интересно было – по-мальчишески. Это ведь первый бой в жизни! Я еще в училище все представлял себе: как оно будет, не дрогнет рука? Вроде не дрогнула… Правда, у меня в роте трое погибли, одного ранило.

Я гранатометчиков вперед выдвинул, сам на бээмдэшку сел и – в атаку. Через полчаса батальон сдался. А спецназовцы тем временем на штурм дворца пошли.

Какое-то время проходит, смотрю – идут на нас в атаку родные воздушно-десантные войска, которые, оказывается, ночью высадились в Кабуле! Мы о них ничего не знали, они о нас – тем более. Никого винить тут нельзя: мы все ведь в афганской форме. У нас, правда, были белые повязки, но они, во-первых, к утру стали серыми от пыли, копоти и грязи. Во-вторых, никто про эти белые повязки не знал, кроме нас самих. В общем, часа два десантники по нам палили, хоть мы и матерились по-русски. Ну, их понять можно: перед ними – афганцы, хоть и матерятся. А вдруг провокация? Но потом разобрались, конечно.

Утром подходит ко мне капитан[18]18
  Тогда, в Афганистане, Востротин не назвал мне имя того капитана: не мог. Только спустя несколько лет признался: это был Виктор Федорович Карпухин, впоследствии – один из легендарных командиров и основателей «Альфы». К сожалению, его уже нет на свете.


[Закрыть] – один из тех, кто сам дворец брал. А мы ночью захватили склад с немецкими касками. Бог его знает, с каких еще времен остались. Так что я в немецкой каске, в афганской форме и на трофейном «уазике»… Покурили. Спецназовцы были вооружены обычным нашим вооружением: бронежилеты, автоматы, гранаты. Только вот ножи у них были диковинные, а любой десантник любит холодное оружие. Я все к его ножу и присматривался. Он мне говорит: «Махнемся?» И мы поменялись. Он мне свой нож отдал, а я ему – «Волгу» из аминовского гаража. Я понимал, конечно, что в Союз он ее не вывезет, но хоть, думаю, по Кабулу поездит. Нам-то казалось тогда, что это как в кино: победителям положено курить трофейные сигареты и пить немецкий шнапс! Оказалось, ничего подобного, нам быстро все объяснили: «Подлецы, мародеры, десант опозорили!» Меня даже под трибунал грозили отдать за мародерство, хоть на тот момент я и был единственным обстрелянным командиром роты во всех воздушно-десантных войсках. Мы, когда в Баграм вернулись, все трофеи сложили в штабе, от них через час только и осталось, что три литра спирта и американские сухпайки. А до Нового года – всего два часа. Ну, мы и напились с горя…