Текст книги "Кофемолка"

Автор книги: Михаил Идов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 3
Июль—сентябрь 2007
Пойдем повесимся

– Не позируй. То есть позируй, но не застывай в одной позе. Повтори то, что только что сделал. Отлично. – Нина щелкнула затвором, крутанула ручку перевода кадра, торчавшую у «Роллифлекса» сбоку, как у шарманки, и щелкнула еще раз. – Ты теперь официально предприниматель с Нижнего Ист-Сайда. Значит, будешь включен в проект. – Щелк, лязг, щелк.

Я осклабился, нависая над кассой. Аппарат достался нам по наследству от хозяев «Будки»; мы оставили его как есть, только оклеили обрезками от настенных дубовых панелей.

– Будь хозяином. Веди себя по-хозяйски. Как будто все здесь твое.

Я ссутулился, поднял плечи и замер в позе отдыхающего стервятника.

– Теперь ты похож на Ави, – заметила Нина. – Один Ави у меня уже есть.

Кроме Авигдора Сосна Нина успела снять Зину, вертлявую владелицу мехового магазина поодаль; стайку китайских массажисток на перекуре, всех как одна прикрывших рот рукой в приступе смущенного хихиканья; испаноязычную цветочницу с южного угла нашего квартала в окружении крашеных гвоздик; мужеподобную ювелиршу и ее увитую ожерельями изящную подругу; индийского мальчика, продающего носки за 99 центов с раскладного стола, и ассортимент самодовольных барменов. Эти сессии вдобавок служили предлогом представиться соседям. Большинство наших новых коллег реагировали на нас с некоторым недоумением. «Минутку, то есть вы открыли кафе, а вы фотограф?» – спросила цветочница, медленно переводя указательный палец с меня на Нину. «Нет, – сказал я, – я рецензирую книги», – хотя не скармливал Блюцу ни строчки уже больше двух месяцев. «Dios mio». [43]43
  Боже мой (исп.).


[Закрыть] Изначально мы планировали вручить нашим моделям по фотопортрету в подарок, но Нинин объектив оказался для этого слишком меток и беспощаден. «Это совсем уже Диана Арбюс [44]44
  Фотограф, знаменитая портретами цирковых уродцев.


[Закрыть] или нет?» – регулярно спрашивала она, выходя из ванной с завивающимся листом, на котором очередной свежепроступивший предприниматель задумчиво жевал губу или пялился на двадцать градусов ниже объектива (где, видимо, находилось декольте нагнувшегося фотографа).

У меня начали саднить плечи, и я дал им опуститься в привычное положение.

– Чудесно, – сказала Нина, щелкнула еще раз и отложила камеру.

Я пересчитал деньги в кассе. Мы сделали 150 долларов на примерно тридцати пяти посетителях, по большей части за счет пятидолларовых мокка. Сегодня кафе исполнялась неделя, и за прошедшее время я уже выучил много нового. Людям почему-то очень нравился мокка. Меланж и айншпеннер их смущали. Досаднее было то, что девять из десяти посетителей не оставались цедить свой кофе за неспешной беседой, но брали его с собой, а десятый усаживался с ноутбуком, не заказывая вообще ничего; но это я списал на новизну нашего кафе. Новые привычки вырабатываются со временем.

Итак, 150 долларов – примерно наша арендная плата за день и, таким образом, в соответствии с «Золотым правилом» Ярона, четверть необходимой для процветания выручки. И все же это был какой-никакой успех: я держал в руке деньги, заработанные в самом прямом смысле собственным потом, – толстую, чуть влажную пачку однодолларовых купюр. Собранные в таком количестве, наличные приобретали ощутимое третье измерение, превращаясь из абстрактного Посула Вещей в конкретную Вещь, способную доставлять удовольствие сама по себе.

– Думаю, это стоит отпраздновать, – сказал я, захлопывая кассу. – Предложения?

– Что бы сделал Будда?

Это был не вопрос. Так – «Что бы сделал Будда», [45]45
  Аллюзия на популярную на американском юге наклейку на бампер «Что бы сделал Иисус?». В оригинале первые буквы фразы, WWBD, представляют собой не особо завуалированную отсылку к знаменитому экспериментальному ресторану WD-50 (чье WD в свою очередь маскирует инициалы шеф-повара Уайли Дюфрейна). Уф.


[Закрыть] или «ЧБСБ», – назывался ресторан в безымянном складском районе на кривом копчике Манхэттена, к западу от Coxo, недавно окрещенном алчными девелоперами Хадсон-сквер. Выражаясь точнее, это место было лабораторией безумного ученого, хитро и прибыльно притворяющейся рестораном. Его шеф-повар и владелец, двадцатисемилетний Брент Дормаус, работал яростными и противоречивыми мазками, взрывая и смешивая вкусы, фактуры, формы, запахи, цвета и по возможности – порядок подачи блюд. В каждом его изобретении чудилась полемика с неким неизвестным противником – едкий намек, язвительный комментарий, ядовитый юмор. Его конечной целью было, как мне кажется, изменить само определение съедобности. Дормаус был по-научному бесстрастен и вместе с тем жесток, как пушкинский Сальери с его знаменитым «Музыку я разъял, как труп». Язык его меню читался как регистрационный журнал анатомического театра: все было изъято, откинуто, высушено, обработано. Беспорядочное месиво, которое он иногда громоздил на тарелки, казалось побочным результатом более глобального процесса – отвергнутыми экспериментами гения, продвигающегося, несмотря ни на что, все ближе к огромному открытию. Когда-нибудь, верили его последователи, шеф создаст блюдо, которое одновременно будет содержать в себе все, что люди доселе знали о еде, объявит эти знания устаревшими и продиктует новый свод заповедей. Пока же публике приходилось мириться с такими вещами, как зеленогубые мидии, плавающие в банановом консоме, и борщ, томящийся в пузыре из агар-агар. При посещении «ЧБСБ» вас охватывала гордость первопроходца, самодовольство от самопожертвования. Не только из-за того, что стоическое поглощение капризов Дормауса было признаком искушенного гурмана, но и потому, что умопомрачительные суммы, которые он за это брал, шли на благороднейшие цели. Каждый прогон кредитки по магнитному желобку считывающего устройства финансировал Прогресс.

– Ну дава-а-ай. Мы же давно хотели туда сходить.

Я поднял бровь, но ничего не сказал. Лично я после десяти часов сервировки кофе (неужели я только что провел десять часов, подавая кофе?) предпочел бы что-нибудь попроще: крок-месье, или луковый суп под периной растопленного сыра в черных ожогах, или соленый, сочный, свинский бутерброд «кубано». Да блин, хоть кусок пиццы. Но Нина была настолько полна энтузиазма, что я не смог заставить себя ей отказать.

– Мы, наверное, недостаточно парадно одеты, – кротко предположил я.

– Нет-нет, – сказала Нина. – Для маэстро не нужно одеваться.

Мы заперли кафе, поймали такси и подъехали к «Будде» аккурат ко второй и последней посадке вечера, в 10:30. Ресторан был наполовину пуст, и нам достался приятный столик в укромном углу. Нина оказалась права: большинство посетителей были одеты в джинсы и футболки и выглядели как повара в выходной день, каковыми, скорее всего, и являлись. Даже наш официант щеголял в дырявой футболке с оторванными рукавами и надписью «AC/DC». Из одной стратегической дыры выглядывал его левый сосок. Дормаус явно пытался подорвать сразу все постулаты высокой кухни.

Я заказал суп из солода и каштанов с «лососевыми нитями» (они действительно оказались плетеными нитями, а не нарезанными полосками, – целой плавающей паутиной). Нина взяла камбалу, пришедшую в комплекте с корнем козлобородника, копченым булгуром и кофейно-шафрановой пудрой.

Мы осторожно внедрялись в десерт – теплый ямс, проткнутый размоченными веточками сассафраса, – с помощью вложек, [46]46
  Ну или лилок. Spork – пластмассовый гибрид ложки (spoon) и вилки (fork).


[Закрыть] когда я наконец понял, почему Нина решила прийти на ужин именно сюда и именно сегодня. Она прошла сквозь зеркало, на оборотную сторону гурманства. Таинство было утеряно. Так же, как я мог теперь зайти в бар и определить цену кафеля, моя бедная Нина ознакомилась со всей жалкой кухонной подоплекой. За прошедшую неделю она успела насмотреться, как я шиплю на печку и украдкой поправляю пальцем расположение блинчика на тарелке, как Рада вытрясает слишком много корицы на капучино и пытается сдуть излишек. Она хотела пойти в заведение, которого не понимала.

– Трудно даже вообразить, что все это сотворено несовершенным, неуравновешенным человеком, – сказала она, как будто настроившись на мои мысли.

– Да и вообще каким бы то ни было человеком, – отозвался я.

– Представь себе. Коптить пшеницу. Плести лосося. С серьезным лицом заказывать у поставщика сассафрас и козлобородник. Да здесь за каждым блюдом неделя подготовки.

И недельная зарплата, чуть не добавил я. Мне не хотелось признаваться в этом вслух, но я тайком исходил чувством финансовой вины. Мы заработали 150 долларов за день, стоивший нам около шестисот, если сложить вместе аренду, электричество, продукты и восемь часов беспорядочного усердия Рады, – и это при условии, что я и Нина работали даром. Иными словами, мы заработали минус 450 долларов. Наш счет в «ЧБСБ», прикидывал я, морщась, облегчит наши кошельки долларов на 180. Было бы крайне соблазнительно и утешительно вообразить, что между этими двумя частями нашего дня стоит некая перегородка, но та отказывалась воздвигаться. Мы уплетали шестьсоттридцатидолларовый ужин.

Впервые в жизни я ощутил сосущую тягу скряжества. Не приступ трезвой бережливости, что со мной случалось и раньше. Это было иное, почти экзистенциальное состояние. Я каждой клеткой чувствовал отток денег в реальном времени. Так вот, значит, каково быть моими родителями.

– Боже мой, – громко прошептала Нина, украдкой потянув меня за рукав. – Это он!

Я поднял голову и проследил за ее взглядом. Брент Дормаус нарезал круги по залу, приветствуя посетителей. Я узнал его лицо по знаменитой обложке журнала «Нью-Йорк», «Битва титанов: война за душу манхэттенской кухни». Фото изображало Дормауса, воинственно скрестившего поварешки с Рэйчел Рей. [47]47
  Невыносимо жизнерадостная ведущая кулинарных телепрограмм.


[Закрыть] Эта обложка приобрела известность после того, как шеф объяснил в телевизионном интервью, что вышеописанное фото – коллаж, так как он «не вошел бы в одну комнату с этой пиздой».

– Подумаешь, – сказал я. – Он ресторатор. Ты тоже ресторатор. И я ресторатор.

– Да, – согласилась Нина. – Но он только что заставил тебя съесть ветку.

Дормаус, гогоча, обменялся шлепками ладоней с большой компанией за соседним столом – я был прав, они оказались коллегами – и подал знак бармену сообразить насчет бухла; официант подбежал с бутылкой «Камю Иль де Ре» настолько быстро, что засвистел рассекаемый воздух. Несмотря на рваные майки, дисциплина здесь явно царила военная. Шеф тем временем дошел до нас.

– Здорово, ребята, – сказал он, глядя прямо на Нину. В этом не было ничего особенного. Большинство мужчин, которых мы встречали на вечеринках, не смогли бы описать мою внешность после часа разговора. Однако Нина таяла от внимания Дормауса столь очевидно и неприкрыто, что я слегка занервничал.

– Здравствуйте, – пропела Нина, крутя вложку.

– Это шедевр, – я указал на блюдо. – Особенно то, как вы тут привносите жесткие травяные ноты, чтобы подчеркнуть умами [48]48
  Умами – так называемый «пятый вкус», свойственный, к примеру, омару, грибам или бульону; определенная маслянистая сытность, существующая в отрыве от четырех основных вкусов.


[Закрыть] ямса.

– Ага, – сказал Дормаус. – А вы не менты?

Мы отрицательно покачали головами.

– А то сейчас полночь, и я собираюсь подать кекс с анашой.

– Серьезно? Вот это да.

– Мы тут изредка балуемся. Обычно в это время ночи здесь только знакомые лица. А вы, ребята… в индустрии, как говорится?

– Нет, – ответил я, почувствовав, что краснею. – Да.

– Да, – сказала Нина. – Нет. В некотором роде.

– Кафе «Кольшицкий». Ничего такого особенного. Кофейня в Нижнем Ист-Сайде. – Я со смятением заметил, что пытаюсь имитировать мужественно-рубленые фразы Дормауса.

– Очень круто, – кивнул Дормаус, явно отфильтровывая всю излишнюю информацию. – Так вы «за» насчет кекса?

– Спрашиваете.

– Красота, – одобрил Дормаус. – Молодца.

Кексы появились минутой позже, вынесенные под всеобщий свист и улюлюканье лыбящимся поваренком. Дормаус, оставаясь верен себе, запек в тесте листья чая улонг, чей аромат дубленой кожи переплетался с запахом марихуаны, и посыпал кексы карамелизованными иглами розмарина. Вскоре ресторан заполнился товарищеским трепом; мы познакомились со всеми за соседним столом, обменялись телефонами с су-шефом из «Города», или «Села», или «Сеновала», или «Хлева», или «Хлеба», шутили про крыс и санитарную инспекцию и в целом чувствовали себя частью одной большой, веселой, абсурдной, легкомысленной, хрупкой, волшебной гильдии. Нина, наконец в своей тарелке, раскраснелась и хохотала, запрокидывая голову. Никакие цифры, правила или процент заказов «с собой» против заказов «за столик» не имели значения.

Наконец над барной стойкой зажегся свет, и официант, над которым мы только что подтрунивали по поводу его дырявого наряда, принес счет: $231. Кексы там тоже были, две штуки, оцененные, как я припоминаю, в «$19:)))» каждый, включая смайлик.

Один из отрицательных побочных эффектов привыкания к новому месту – потеря целостного восприятия этого места. Город трескается вдоль ежедневных маршрутов, мосты расстегиваются, как бретельки лифчика, и не успеешь перевести дух, как от всего мегаполиса остаются только первые этажи. В 2000 году, разменивая Средний Запад на Нью-Йорк, я точно знал, что выгадываю: каменные каньоны, модернистские шпили и весь этот джаз из первых пяти минут фильма «Манхэттен». Шесть лет и ноль поездок в зоопарк или на стадион «Янкиз» спустя, когда я думаю о городе, сам город – это последнее, что приходит на ум. Я перестал смотреть вверх и даже вокруг себя. Без двух восклицательных знаков Всемирного Торгового Центра в конце я не мог даже толком набросать силуэт своего города и считал этот изъян доказательством своего статуса настоящего нью-йоркца. Оставьте дальнюю перспективу людям, которые здесь не живут. Для местных существуют штуки потоньше: удивительно мелодичный скрежет металла о металл, когда вагон метро новой модели «Бомбардир» трогается с места; запах конских яблок вокруг гостиницы «Плаза» на юго-восточном углу Центрального Парка, сейчас активно разбираемой на кондоминиумы; грустная фарфоровая собака с разбитой головой в одном садике в Ист-Виллидж; граффити некоего г-на Некфейса, периодически появляющиеся на разных муниципальных поверхностях.

За первый месяц жизни «Кольшицкого» мы с Ниной испытали такую же смену перспективы. Сначала сам Нижний Ист-Сайд расплылся на архипелаг отдельных микрорайонов, о существовании которых мы раньше не подозревали. Прямо к западу от нас, между Эссекс-стрит и Аллен-стрит, раскинулись пастбища хипстеров, от Аллен до Форсайт-стрит шел лабиринт муниципального жилья для малоимущих со своей собственной, бедной топографией, и щупальца неуклонно растущего Чайнатауна тянулись на север вдоль Кристи-стрит. К востоку пролегала единичная аномалия Клинтон-стрит, с ее латиноамериканскими парикмахерскими, стильными ресторанами, стильными ресторанами, притворяющимися латиноамериканскими парикмахерскими, и облупившимися остатками психоделической раскраски, которой подвергла всю улицу режиссер Джули Тэймор, снимая здесь свой мюзикл по «Битлз». Рядом пряталась безликая Атторни-стрит, резко упирающаяся в тупик через полтора квартала («А вот и неплохая метафора моей юридической карьеры», [49]49
  Attorney Street – улица Адвокатов.


[Закрыть] – отметила Нина, когда мы зашли туда впервые). И наконец, дебри Ридж-, Питт-и Коламбия-стрит, где клубилась совсем иная жизнь, жизнь поднятых капотов и реггетона, под гудящим черным подбрюшьем Вильямсбургского моста.

Затем и наш собственный квартал ожил и украсился постоянными персонажами. Главным из них был Великий Белый, костлявый бородатый псих, всегда одетый в безупречно белые льняные брюки, белую майку и новые белые кеды. Великий Белый производил обход своих владений ранним утром, около восьми, нанизывая вчерашний мусор на что-то вроде самодельного копья и раскладывая улов по пакетикам, развешанным у него на поясе. У него был специальный пакетик для окурков, пакетик для бутылочных пробок и, как ни печально, пакетик для использованных презервативов. Увидев его в первый раз (он промаршировал мимо меня, пока я боролся с металлической шторой кафе), я застыл: на меня двигался маньяк с копьем. Его белый ансамбль, впрочем, моментально успокаивал. Один взгляд на него – и становилось понятно, что он не рискнет заляпать свой костюм вашей кровью.

Имелся и местный попрошайка, карибец лет пятидесяти с тугим блестящим лицом под розовым солнцезащитным козырьком. Он энергично и почти музыкально тряс кофейным стаканчиком с мелочью на северо-восточном углу квартала. Ближе к концу нашего первого месяца он заскочил в кафе и попросил стакан горячей воды. Он пришел со своим собственным пакетиком чая, вернее с целой гирляндой пакетиков, использованных, и явно собирался засесть у нас надолго. Слушайте меня, будущие социально сознательные предприниматели: вертикальная интеграция великолепна и экологическая нейтральность есть благороднейшая цель, но ничто не поставит ваши прогрессивные идеи и постулаты под сомнение так, как это сделает потасканный, вонючий, босоногий клиент, забредший в ваше заведение за вполне законной покупкой. Почему-то мне кажется, что данная этическая дилемма никогда не фигурировала в ваших предпринимательских фантазиях. Будь я озорником в стиле Саши Барона Коэна, обязательно снял бы сериал, построенный на том, как различные заведения – чем более ханжески прогрессивные, тем лучше – разрешают этот вопрос. В магазине «зеленого» дизайна на Элизабет-стрит мне однажды довелось наблюдать, как клерк схватил освежитель воздуха и с бесстрастием экстерминатора опустошил баллончик в сторону незваного гостя, укутав того слезоточивым облаком лимонной измороси. Я, со своей стороны, налил Розовому Козырьку нашего лучшего чая «Дарджилинг» и тихо предложил ему взять напиток с собой. «Хороших вам выходных», – сказал он, удаляясь.

Наши постоянные посетители, как выяснилось, тоже делились на несколько категорий. У каждой был свой стиль, свои требования, своя политика насчет чаевых и даже свой собственный час пик. С восьми до восьми тридцати утра мы довольно бойко торговали кофе «с собой». Мне понадобилось несколько дней, чтобы понять, что мы обслуживаем одних и тех же 15–20 человек. Это были офисные страдальцы, влекомые силой рутины к ближайшему жерлу метро и назначившие нас своей заправочной станцией по пути. Их заказы были просты – кофе, коржик, круассан, – но невероятно детальны. Несмотря на все визуальные подсказки, они относились к нам как к угловой забегаловке: «сливки, два сахара» и т. д. Офисные страдальцы также маялись типично нью-йоркским заблуждением, что «обычный» кофе по умолчанию светло-бежевый и переслащенный. Они заказывали одно и то же каждый день и заметно расстраивались при виде каких-либо изменений: если вдохновение подталкивало Эркюля водрузить на корзиночку три черничины вместо двух черничин и мятного листа, это сотрясало самые устои их вменяемости.

Творческая интеллигенция просыпалась к одиннадцати. Эти люди действительно садились за столик и завтракали. К полудню «Кольшицкий» подбирался ближе к идеалу венской кофейни, чем в любой другой час; кафе жужжало сплетнями, пары ворковали, одинокие мужчины атаковали кроссворды, и недокухня очередями метала яйца кокотт. Специально для этой публики мы вскоре соорудили пятнадцатидолларовый комплексный завтрак «Франц Фердинанд», состоящий из яйца всмятку на мраморном постаменте, круассана с ветчиной и грюйером, джема, меланжа и крохотной шоколадки с логотипом «Цайдля». С первого же дня почти все креативщики только его и заказывали. Наценка на «Франц Фердинанд» доходила до 75 процентов, что означало 200 долларов чистой прибыли в час, пока не иссякал наплыв посетителей.

Цифра эта, увы, оставалась теоретической, ибо любители «Фердинанда» были той же публикой, что приходила на завтрак с ноутбуком. К часу дня заказы заканчивались, но посетители оставались – и сидели часами, некоторые до трех-четырех дня. Прибыль от них уменьшалась с каждой лишней минутой, словно счетчик такси, тикающий в обратную сторону. Их лица омывал голубоватый свет мониторов; я беспомощно смотрел из-за стойки, как мерцает в полутьме зала целый сад светящихся яблок. Я практически уверен, что в конце лета и начале осени 2006 года из «Кольшицкого» больше обновилось блогов, больше было написано эссе в «Слейт» и сардонических рецензий в «Питчфорк», чем из любого другого кафе в городе.

Третий и самый неожиданный час пик начинался вскоре после пяти вечера. Вы можете подумать, что это возвращалась домой с работы категория «сливки-два-сахара», и будете неправы. Вместо них ранние летние вечера приносили волну пожилых дам, одиноких, очевидно состоятельных и явно не живущих в Нижнем Ист-Сайде. Они входили, тиская крохотные сумочки и трясущихся собачек; по-своему они так же не вписывались в обстановку, как и любители «кофе с собой». Мы прозвали их Ридикюлями и Синеголовыми, хотя на самом деле ни у кого из них не было голубых волос. Этот контингент обычно поставлял лучшие истории на следующий день («А потом она назвала меня милочкой. Милочкой»). Они заказывали все самое изысканное и дорогое и в ответ требовали определенный тембр обслуживания – угодливый, но бесстрастный. Нина либо физически не могла выйти на эту частоту, либо не делала этого из принципа. К моему удивлению, огромным хитом у этих дам стала Рада: она воспринимала общение с Синеголовыми как своего рода уроки актерского мастерства и даже переходила с ними на полубританский акцент а-ля Роза Кеннеди, который им явно импонировал. Что же касается меня, я прибегал к своему обычному грязному трюку: имитировал манеру, в которой ко мне обращались. Происхождение Ридикюлей оставалось интригующей тайной, пока я ее случайно не раскрыл во время очередной прогулки по окрестностям. В двух кварталах к югу от нас находился последний на Манхэттене магазин корсетов.

С семи до десяти вечера, как мы и предполагали, кафе было мертво. В этот затянутый промежуток мы с Ниной завели привычку лениво ужинать за столиком у окна, выставляя себя напоказ в качестве наших собственных идеальных клиентов. Тон этих ужинов варьировался от праздничного до похоронного в прямой зависимости от содержания кассы к середине дня: триста долларов были нашим заветным числом, которое мы без всякой надобности наградили правом диктовать настроение вечера. Если мы достигали этой планки, беседа струилась так же легко, как два месяца назад – в то время, к которому мы оба уже начинали мысленно прикручивать эпитет «старое доброе». В основном мы говорили о книгах; ни один из нас со дня открытия кафе не ходил в кино, зато времени для чтения было хоть отбавляй. Я провел июль с Харуки Мураками, наслаждаясь чопорной стойкостью его чистюль-рассказчиков и мерным маятником их проблем: пропала кошка, пропала женщина, пропала кошка, пропала женщина. Нина зачиталась бульварной эзотерикой и одолевала по шесть или семь поп-буддистских трактатов одновременно. По-моему, это чтиво ей подсовывала Рада.

Если же день не проходил в соответствии с планом – если в четыре часа пополудни поворот куцего ключа в кассовом аппарате приносил около двухсот долларов, как случалось два-три раза в неделю, – вечерний разговор за столиком у окна звучал совсем иначе: это был хоровод взаимных утешений. Каждый из нас говорил другому, снова и снова, что все в порядке, что все будет отлично, что только нужно о себе погромче заявить или, наоборот, дать людям время выйти на нас в удобном для них темпе, что люди, обнаружившие нас сами, почти неизменно становятся постоянными посетителями, что, разумеется, наша посещаемость не такая, как в других местах, потому что мы предлагаем людям атмосферу, что появится новый источник дохода, как только город выдаст нам лицензию на продажу алкоголя, что «Гугл» вчера выловил три новых упоминания кафе «Кольшицкий» в гурманских блогах и что все три были положительные и, наконец, что нам нужно сконцентрироваться на общей картине. Слова «общая картина» представляли собой безотказный спасательный жилет, мгновенно надувающийся плотик самообмана. В любых цифрах можно найти рост, если картина достаточно велика. Если считать, например, с апреля, когда кафе еще не было открыто, то мы явно заработали больше денег за последние два месяца, чем за первые два.

В хорошие вечера, впрочем, наши томные трапезы у окна смотрелись как кадры из романтического кино, разве что с диалогом посуше. Мы были одни вдвоем, посреди душного, обезумевшего от жары Манхэттена, в тускло освещенном закутке, который выкроили сами для себя из этого невозможного города. Рада исполняла свой подводный вальс между столами, расставляя и зажигая свечи. Если прищуриться покрепче, взять фокус помельче и ляпнуть на объектив побольше вазелина, то перед вами почти представала пара аристократических персонажей позапрошлого века с Радой в роли дружелюбной горничной. Около десяти вечера нас с Ниной даже можно было спутать с четвертой и последней категорией посетителей, которые в этот час только начинали подходить: пары на свидании.

Эта группа была моей любимой. Привлеченные огоньками свечей и сиянием витрины с пирожными, они нисходили на кафе как по волшебству в ту секунду, когда мы начинали переворачивать стулья. Иногда, если пара была достаточно симпатична, мы оставались открытыми на лишний час или два в ожидании расчета по двенадцатидолларовому чеку, потому что свидание шло хорошо и мы не хотели спугнуть влюбленных. Иногда, правда, свидание продвигалось даже слишком хорошо, заставляя красную как свекла Нину искать убежища в недокухне. Если ласки принимали совсем непристойный оборот (скажем, если возня под столом приобретала ритмичный, а не хаотический характер), я выходил из положения наипростейшим способом. На цыпочках я крался к айподу и заменял любую играющую в тот момент музыку на «Раммштайн». Это служило музыкальным эквивалентом опустошения на пол ведра ржавых гвоздей и срабатывало безотказно.

Иногда я видел ту же пару на следующий день во второй категории посетителей – молча завтракающими во вчерашней мятой одежде, блаженствуя или дуясь. Так или иначе, мы знали, что наше дело сделано. Если честно, я бы даже не слишком возражал против естественного завершения чьих-то объятий под нашей крышей. Мне нравилась идея, что спустя годы «Кольшицкий» будет фигурировать в чьих-то воспоминаниях – из тех, что красят сны и омрачают явь мужчинам среднего возраста: ах, если бы я только мог вернуться в то кафе! Вернуться, надеялся я, будет все еще можно; оргазм не гарантирован.

Вы могли заметить, что в этой классификации отсутствует одна важная демографическая группа – наши друзья. Возможно, они решили дать нам время втянуться в дело. И все-таки было немного странно, что ни один гость, отмечавший с нами открытие кафе в июне – ни Алекс Блюц, ни ресторанный критик Оливер, ни Лидия, ни Фредерик, – ни разу не заглянул к нам в качестве клиента. Нинины друзья-в-законе с юрфака тоже находили причины держаться в стороне. Нижний Ист-Сайд был «слишком далеко». «Какой там адрес, еще раз?» «Фуллертон – это между чем и чем?» «На работе страшная запарка – ну, ты же знаешь, как у нас все… Точнее, знала – счастливица!» «Мы на лето сняли дом за городом». «Слезаю с кофеина». Единственным полупостоянным посетителем пока что был, представьте себе, Вик Фиоретти, дипломатические отношения с которым мы восстановили после шести или семи подхалимских сообщений на автоответчике и личного слезного извинения перед Ниной за строчку про «желтую девочку». К моему вящему удивлению, Вик все время выступал в нашем районе – в маленьких клубах типа «Толстый карапуз», которыми Нижний Ист-Сайд пестрил, как раньше бодегами, каковые эти клубы и заменили, но также и в более серьезном «Меркури-лаунж» за углом и даже в придирчивом «Тонике» через пару кварталов к югу. У нас он появлялся после концертов, неизменно потный, неизменно пьяный, почти неизменно в прекрасном расположении духа. Он даже начал производить вялые попытки заплатить за свой кофе. Было похоже, что десятилетняя депрессия его наконец отпустила: каждая группа, для которой он разогревал зал, была потрясающей, каждый промоутер – милейшим человеком, и какая-то сказочная девушка вызвалась помочь ему составить офигительную адресную книгу. Я еле заставлял себя бормотать «поздравляю» в нужных местах. На фоне легкого остракизма, которому подвергали нас с Ниной все остальные, каждый визит Вика, хоть и не по его вине, бередил рану.

В то же время одиночество сближало нас с Ниной как никогда раньше. Мы разработали только нам понятные кодовые наименования разным пакостям: мышь была «джерри», таракан назывался «туранчокс» в честь уродливого карлика-злодея из наркотического советского фильма «Через тернии к звездам». Как космонавты на орбитальной станции, или полярники, или зэки, мы усердно, слой за слоем, закукливались в сленг и ритуал. Друзья? Не больно-то и хотелось.

Зато я нажил первого врага. Им стал квадратный металлический контейнер, врезанный в стойку, с резиновой перекладиной посередине для вышибания использованного кофе из портафильтра. Одни называли эту перекладину стучалкой, другие молотильником: это явно был вопрос темперамента. Рада нашла на ней самое правильное место – каждый удар выбивал идеальную дымящуюся шайбу. Мои попытки обычно заканчивались непредсказуемым рикошетом, уроненным фильтром и фонтаном горячей кофейной гущи. Дошло до того, что каждый раз, когда я тянулся к молотильнику, Нина слегка, но довольно заметно приседала. Я наконец понял, что проблема не в перекладине и не в моей технике выколачивания. Моя кофейная гуща была слишком влажной, чтобы склеиться в шайбу, а влажной она была потому, что я ее недостаточно сильно компрессовал. Я стал утрамбовывать кофе плотнее, будто трубку набивал, и качество моих отходов резко улучшилось. К сожалению, качество самого эспрессо упало. Теперь кипятку нужно было больше времени, чтобы просочиться через плотно забитый фильтр, и эспрессо превращался в бурые помои. Я переключил кофемолку на более мелкий помол. Теперь струя кипятка тащила за собой частицы гущи. Я разделил пополам разницу между двумя настройками и получил более или менее приемлемый результат.

С Ниной ничего подобного не происходило. Она оказалась прирожденной баристой. Она перемещалась в тесном закутке за прилавком с пружинящей грацией теннисистки, и в каждой подаче читалось тихое мастерство. Она взяла в привычку носить барное полотенце заткнутым в задний карман джинсов, что придавало ей ковбойский вид. Признаться, я находил ее новый стиль – особенно красный платок от «Гермеса», который она переквалифицировала в бандану, – безумно сексуальным. К слову, мы умудрились раз заняться любовью в кухнетке, но только однажды, за два дня до открытия: это казалось нам необходимой частью церемонии, все равно что разбить бутылку шампанского о борт корабля. Мы сделали это по велению богов сюжетного клише. Теперь же, наблюдая, как ловко Нина управляется за стойкой, возможность кухонного рандеву после закрытия не выходила у меня из головы. Вот, думал я, неисследованное преимущество физического труда: то, что «Битлз» имели в виду в песне «Вечер трудного дня», этом манифесте пролетарского либидо. Мне также явилась мысль, что посул честно заработанного секса таился и в основе стремлений Ирины из «Трех сестер», монолог которой Нина когда-то цитировала: неприукрашенная, ничем не отягощенная случка, когда снят хомут. Лучше быть волом.