Текст книги "Персона нон грата"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Игоряша. Прочь сомнения, мерехлюндии! Я вам делаю официальное предложение: будьте моей женой! Да или нет? Сына я удочерю!

Люба(испуганно). Тише, тише!

Игоряша. Что такое?

Люба. Лифт приехал!

Игоряша. Ну, лифт.

Люба. Он со Стасом! Господи! Мы погибли – и вы и я…

Игоряша. Без паники. Мы все ему скажем.

Люба. Молчите. Скорее! (Толкает его.)

Игоряша. Куда вы меня пихаете?

Люба. Куда-нибудь… В ванную! (Сует ему букет.)

Игоряша. Как это пошло! (Скрывается за дверью в ванную.)

В этот момент входит Стас. Он высок, широкоплеч, мощен. Мокрые курчавые волосы на лбу. Румянец во всю щеку. В руке портфель.

Стас. Упарился! (Садится на табурет, ставит портфель.) Сил моих больше нету.

Люба. С этой баней… Совсем чокнулся! Посмотри на себя: глаза красные, весь набухший какой-то.

Стас. Дай водицы испить.

Люба. Четыре часа в парилке! Где это видано? (Идет на кухню.)

Стас. Ты, мать, ничего не понимаешь.

Люба. Где уж нам уж выйти замуж.

Стас. Русский человек не может… без финской бани!

Люба(подает ему воду). Все хорошо в меру.

Стас(пьет). «В меру»! Нет в тебе размаха, удали…

Люба. Зато в тебе размах – дальше некуда. Если пить – так ведрами. Если гулять – так сутками. Если париться – то до инфаркта!

Стас. А иначе – скучно…

Люба. Я думаю, скучно: все интересы – набить живот, поспать, в баню сходить и вот это… (Щелкает себя по шее.) Нет чтобы книжку почитать, стихотворение наизусть выучить…

Стас. Ты что, угорела?

Люба. Может быть… (Пауза.) Ладно, сейчас кормить буду.

Стас. Это дело! (Хочет пройти в ванную.)

Люба. Ты куда? Не успел из бани прийти – опять мыться!

Стас. Я не мыться, я простынку повесить.

Люба. Дай мне, сама повету.

Стас. Ничего, я управлюсь.

Люба. Отдыхать иди. Я сама. (Тянет у него из рук портфель.)

Стас(не пускает). Ты чего? Взбесилась? Я повешу сам! Я хочу повесить!

Люба. Белье и кухня – женское дело.

Вцепившись в портфель, тянут его в разные стороны.

Стас. Вот и готовь обед. Пусти.

Люба. Не пущу.

Стас. Я тебе муж или не муж?

Люба. Муж! Объелся груш!

Стас. Поговори у меня…

Люба. Ах, какие мы страшные…

Борются. Ручка у портфеля обрывается, Стас отлетает в сторону, ударяется спиной о дверь ванной. Там с грохотом падает что-то железное.

Стас. Это что?

Люба. Таз упал.

Стас. Ну-ка посмотрю…

Люба. Что тебе смотреть? Что тебе там надо все время? В ванную ему да в ванную! Не может прожить без ванной! Чистюля! Аккуратист!

Стас. Дай пройти.

Люба. Не дам.

Стас. А я говорю: дай пройти.

Люба. А я говорю: не дам.

Стас. Хуже будет. По-хорошему прошу.

Люба. Не пугай. Пуганые мы уже.

Стас. Да я… (Замахивается на нее, Люба визжит.)

Из ванной выбегает Игоряша, бьет букетом Стаса.

Игоряша. Не смейте! Не смейте поднимать руку на женщину! На педагога! На мать!

Стас. Игорь… Иванович? Это вы?!

Игоряша(одергивая пиджак, величественно). Да. Как видите. Я пришел с тем, чтобы сказать…

Люба…что Родька получил пятерку за сочинение.

Игоряша. Да, он получил, но…

Люба. Игорь Иванович пришел поздравить с цветами!

Стас. А я… подумал было… Эх, бабы! (Смеется.) Перепарился, видно… (Любе.) Что ж не предупредила, что гости у нас… дорогие-коллеги по работе… Большая честь… В вазу цветы поставь. И на стол накрой. Того, сего… В общем, ясно?

Игоряша. Право, Станислав Васильевич, это лишнее.

Стас. Надо, надо. Посидим рядком, зашибем медком… Как в старину говорили: чем бог послал. Проходите, не сомневайтесь.

Люба удаляется на кухню, мужчины проходят в комнату.

Стас. Пожалуйста, садитесь. Неловко, знаете, получилось. Можете подумать, что я ее бью. Это ж только так – для испуга. С бабами иначе нельзя. Я хотел сказать, с женщинами.

Игоряша. Да, эмансипация дурно влияет на них. Прежнюю кротость уже не встретишь. Увы!

Стас. И потом – парная. Ум за разум зашел…

Игоряша. В бане мылись?

Стас. По высшему разряду. Способствует, знаете… И в газетах писали: кровь начинает циркулировать, вредные вещества выходят. Ну, и пиво, конечно.

Игоряша. Пиво – это хорошо.

Стас. Пьете?

Игоряша. Нет, ну что вы! Я совсем не пью.

Стас. И я не пью. После первого июня – ни боже мой. В рот не беру. Отрава! Так если только – после бани. Кружечку-другую. Баловства ради.

Игоряша. Пиво – другое депо. В нем даже витамины есть.

Стас. Ну, а как же! И много. Я по себе чувствую.

Игоряша. Но вообще алкоголь – это яд. Он разлагает интеллект, пагубно влияет на психику. В сущности, это допинг. Для духовно отсталых.

Стас. Да… Пьянству – бой. Всем миром, как говорится…

Игоряша. Особенно нетерпимо пьянство среди наших с вами воспитанников. Алкоголизм и дети – две вещи несовместные.

Стас. Я бы этих стервецов сек. Честное слово, Игорь Иванович, была б моя воля… Помните случай с Федькой Артюхиным? Педсовет еще заседал… Вот поганец!

Игоряша. Это все влияние улицы, окружающей среды. Сначала сигарета, потом выпивка… Вы не курите?

Стас. Я?.. Как вам сказать?.. Бросаю.

Игоряша. Я тоже решил. (Достает сигареты, дает Стасу, берет сам.)

Стас. Благодарю…

Мужчины закуривают.

Игоряша. Никотин – яд. Строго говоря – наркотик. В нем навалом канцерогенных веществ.

Стас. Отрава! В туалет для мальчиков зайдешь – дышать нечем. Я бы этих подлецов сек. Больше пользы бы было. А то – сю-сю-сю, лю-лю-лю. Они и пользуются нашей добротой.

Игоряша. Телесные наказания не метод. Это варварство. Но иногда… в редких случаях… как высшая мера…

Входит Люба: она несет закуску.

Стас. А вот и Любовь…

Игоряша. Да, любовь… Кстати, о любви, Станислав Васильевич. Я ведь к вам по делу пришел. Конечно, это может показаться несколько странным…

Стас. О делах потом. Сперва выпьем, закусим… (Достает из буфета бутыль с чем-то темным.) Садись, Люба.

Игоряша. Я не пью.

Стас. А я пью? Чисто символически… за встречу… после баньки… Люба, садись.

Люба. Мне некогда. Вы уж сами.

Игоряша. Любовь Пантелеймоновна, я прошу вас не уходить. Речь пойдет о нас. Я хочу открыться. Во всем.

Люба. То есть… как?!

Игоряша. Обыкновенно. Что здесь такого? Станислав Васильевич, я люблю вашу жену.

Стас. Ее все любят, особенно дети.

Игоряша. Я – не как дети. Я – как мужчина женщину. Как Тристан – Изольду. Как Дафнис – Хлою. Как Штирлиц – свою жену!

Стас. Да. но… Штирлиц-то свою жену любил, между прочим.

Игоряша. Вот. Поэтому я и Люба решили узаконить наши с ней отношения.

Стас. От-но-ше-ни-я?..

Люба. Никаких отношений не было. Стас, поверь, я и он…

Игоряша. Это случилось летом, в пансионате. Вы тогда еще работали в пионерском лагере… А мы в это время… понимаете…

Стас. Понимаю!..

Игоряша. Духовная близость… созвучие сердец… Я увидел в Любови Пантелеймоновне глубоко страдающую, одинокую, непонятую женщину… Она тоже потянулась ко мне…

Люба. Не тянулась я!

Игоряша. Внезапно вспыхнувшая страсть, экстаз взаимопонимания…

Стас. Я-ясненько…

Люба. Что тебе «ясненько»? Все было по-другому.

Стас. При живом муже, значит… стоило ему отлучиться… (Багровеет.)

Игоряша. Станислав Васильевич, не будите в себе зверя.

Стас. Молчать! Я вас уничтожу. (Медленно встает.) Игоряша (встает, пятится). Будьте благоразумны… Люба. Стас, прекрати!

Стас(отодвигая ее). С тобой после. Сперва его тюкну.

Игоряша. Посмейте только! Я буду жаловаться! Я превышу пределы допустимой обороны! (Хватает бутыль с настойкой, угрожающе замахивается ею.)

Люба кричит.

Стас. Положь бутылку.

Игоряша. Что?

Стас. Положь, говорю, бутылку.

Игоряша. И не подумаю!

Стас. Положь. Я тебя не трону.

Игоряша. Слово благородного человека?

Стас. Да, да! Чтоб ты провалился…

Игоряша. Смотрите, вы обещали… (Нерешительно ставит бутыль.)

Стас. Так-то вот. И не касайся ее, понял? Не ровен час – расплескаешь… А настойке этой цены нет!

Игоряша. Алкоголь – яд.

Стас. Сам ты яд. (Открывает пробку.) На, нюхай.

Игоряша(нюхает). М-м… Запах симпатичный.

Стас. По особому рецепту. (Наливает.), Из поколения в поколение… Ну, отпей!

Игоряша. Вы меня заинтриговали… (Делает глоток.) О-о, какой букет! (Пьет.)

Люба. Игорь Иванович, вы?..

Игоряша. Я потрясен! Это неслыханно!..

Стас. Понял теперь? (Наливает себе, пьет.)

Игоряша. Как вы добились этого?

Стас. Секрет фирмы.

Игоряша. Ну, не таитесь, прошу вас!

Стас. Тебе нет доверия. Ты в мою семью вполз… как питон!

Игоряша. Помилуйте, какой же я питон?

Стас. Известно, какой.

Игоряша. В сущности, я жертва питона – зайчик. Прыгаю, пока не съедят…

Стас. Холостой одинокий зайчик. Прыг-скок!

Игоряша. Не обижайте меня. Я сознаюсь: этого не было. Мы не перешли ту черту, которая…

Стас. Тут без пол-литра не разберешься. (Наливает.) Выпьем.

Игоряша. Выпьем.

Люба. Игорь Иванович! Стас! Что вы делаете?

Игоряша(пьет). Не мешайте пока, Любовь Пантелеймоновна. К нашей проблеме мы еще возвратимся.

Люба. Но это же… вы казались мне…

Стас. Сказано тебе – не мешай. После, после…

Люба. Ладно… мешать не буду! (Уходит.)

Стас(смакуя). Здорова!..

Игоряша(допив). Хорошшша…

Стас. Чуешь?

Игоряша. Ну! Помните у Баратынского: «Чем душа моя богата, все твое, о друг Аи!»

Стас. Все мое, это верно! Нормальный ты мужик, Игорь! И надо бы тебе, конечно, рыльце начистить… Но ладно! Живи! Сегодня я добрый.

Игоряша. И я вас уважаю, Станислав Васильевич: за силу, прямоту, откровенность…

Стас. Говори мне «ты».

Игоряша. Сразу? Неудобно.

Стас. Удобно, удобно. Хочешь, на брудершафт?

Игоряша. Давай!

Пьют, переплетя руки.

Стас. Во!

Игоряша. Исключительный напиток! Го-ло-во-кру-жи-тель-ный! Ты талантливый человек, Стас!

Стас. Так уж и бытьь, записывай рецепт!

Игоряша. Человек с большой буквы! Звучишь гордо! (Вытаскивает ручку, блокнот).

Стас. Пишешь?

Игоряша. Пишу.

Стас. Пиши. По весне… в мае… выходишь в поле…

Игоряша. Куда?

Стас. В русское поле… (Поет).

«Не сравнятся с тобой ни леса, ни моря…

Я с тобой, мое поле, студит ветер висок…»

Записал?

Игоряша. Записал.

Стас. Что ты записал?

Игоряша(читает), «…студит ветер висок…» Хорошие слова!

Стас. Зачеркни, о висках потом. Пиши: собираешь кило желтых одуванчиков…

Игоряша. А два можно?

Стас. Нельзя. Они в «Красной книге». Пиши: кладешь в бутыль, заливаешь водкой. Пускай преет.

Игоряша(деловито). Горлышко закубривать?

Стас(шокированно). Не, ты что! Рвануть может… Марлей завязать. Пускай преет.

Игоряша. Понял. И долго преть?

Стас. Пока пузырьками не пойдет. О. Тогда валишь туда кило хрену, зерен сельдерейных, укропчику, вафель…

Игоряша. Каких вафель?

Стас. «Лимонных». Для крепости.

Игоряша. И потом?

Стас. Пусть еще преет. Недельки три. Дальше – процедить, подавать на стол в сугубо охлажденном виде.

Игоряша. Долгая история. Сага о Форсайтах!

Стас. Зато вещь!

Игоряша. Прав, прав! Истинное творчество суеты не терпит.

Может, еще продегустируем?

Стас. Обязательно. (Пьют). Игоряш?

Игоряша. Аюшки?

Стас. Что мне в голову-то пришло?

Игоряша. Я внимаю.

Стас. Бери ее себе! Черт с ней!

Игоряша. Нет, ну что ты! Я сам сделаю. По рецепту.

Стас. По какому рецепту?

Игоряша. Выхожу в поле. С этим. С виском…

Стас. Да ты про что, несмышленыш?

Игоряша. Про нее. Про настойку эту.

Стас. А я тебе про Любку толкую.

Игоряша. Про какую такую Любку?

Стас. Про жену мою, про Любовь с тобой нашу.

Игоряша(морща лоб). Про Любовь? И что?

Стас. Бери ее себе. Разрешаю.

Игоряша. Ах, оставь. Это все пустое. Скверная шутка больного воображения.

Стас. Позво-оль! Ты хотел на ней жениться?

Игоряша. Хотел.

Стас. А теперь не хочешь, да?

Игоряша. А теперь не хочу.

Стас. На моей жене жениться не хочешь? Да знаешь ли ты, вобла, что за такие слова делают в обществе?

Игоряша. Стасик, Стасик, не кипятись. Возьми себя в руки. Я ошибся. В молодости все ошибаются. Я ведь не знал тебя: думал – медведь, бурбон, монстр… А оказалось – интеллигентнейший мужчина! У тебя такая душа, такие мысли, лицо и одежда… В тебе все прекрасно! Ты похож на рояль: с виду мощный, даже фундаментальный, а внутри струны всех октав и регистров!..

Стас. Чё, во мне-то?

Игоряша. В тебе!

Стас. Да я ж недостоин!

Игоряша. Не наговаривай на себя.

Стас. Я черствый и грубый.

Игоряша. Абсурд!

Стас. Ни одного стиха наизусть не знаю. «У Лукоморья дуб зеленый…» И все. Это я дуб зеленый!

Игоряша. Что стихи? Ты сам поэма!

Стас. В опере меня мутит. В театре я дрыхну!

Игоряша. Это их вина!

Стас. Сына не смогу воспитать. Ему другой отец нужен!

Игоряша. Святой человек!.. Стас, ты переутомился, тебе надо отдохнуть. Хочешь баиньки?

Стас. Ага. Что-то разомлел я совсем…

Игоряша. Бедный ты наш… Сейчас я тебя убаюкаю. (Пытается снять с него ботинки, но руки не слушаются.) Люба! Люба!

Входит Люба.

Игоряша. Люба… помогите…

Люба. Игорь Иванович, вы пьяны?!

Стас. Люба, уходи.

Игоряша. Нет, не уходите. Вы мне нужны.

Стас. Тогда оставайся. Раз ты ему нужна. Я тебя отпускаю!

Люба. Да что ж такое-то… оба… как свиньи…

Стас. Я прошу уважать! Это еще пока мой дом!

Люба. Как вам обоим не совестно!

Стас. Ты не смеешь! Он гость! Он будущий отец нашего ребенка!

Люба. Пьяницы несчастные!

Игоряша. Люба! Нельзя так. Извинитесь. Я требую. Вы оскорбили – меня и его. Ну, я-то ладно, я лишний человек. Но его… Его! Этого героя нашего времени! Типичного представителя в галерее образов… Если подумать, мы его оба недостойны. И я и вы. Кто мы такие? Жалкие солипсисты, нравственные мещане. А он – с его размахом и удалью! Сочетание внутренней красоты и физического совершенства! Мы к нему должны стремиться. Все! Гвозди бы делать из этих людей – не было б в мире лучше шурупов… Стас, не плачь. Я правду говорю. Она просто не смогла тебя оценить. Ты ей не по плечу!

Люба. Пропадите вы оба пропадом! (Уходит).

Игоряша(вслед). Правда глаза колет!

Стас. Черт с ней! Баба! Разве ж она поймет?

Игоряша. Никогда. Баба – она и есть баба. Пей, друг! Я тобой горжусь и любуюсь!

Стас. А я тобой. (Пьют). Запевай.

Игоряша. Чем?

Стас. Не чем, а что. Песню запевай.

Игоряша. Какую песню?

Стас. Какую хочешь. Про любовь.

Игоряша. Про Любовь Пантелеймоновну?

Стас. Не поминай! Тьфу! (Крестится). Просто про любовь. Которая – ух! И без оглядки! Понял?

Игоряша. Сила! Ширь! Размах! Русская душа!.. В таком случае – композитора Пахмутовой на слова ее мужа Добронравова. (Поет).

«Ленточка моя финишная,

Все пройдет, и ты примешь меня,

Примешь ты меня нынешнего, —

Нам не жить друг без друга…»

Стас и Игоряша (обнявшись, хором).

«Мы разлучаемся со сказками…

Прошу, стань добрей меня, стань ласковее…»

Входит Люба.

Люба. Что ж вы орете на весь квартал?

Стас. Люба, ты мещанка. Молчи. (Роняет голову).

Игоряша. Тихо, он, кажется, уснул… (Качает его). «Спи, младенец мой прекрасный, баюшки-баю… Тихо смотрит месяц ясный в колы… бель… твою…» (Тоже роняет голову).

Оба похрапывают на два голоса.

Люба садится, закрывает лицо руками. Пауза. Стук в дверь.

Детский голос. Мама, мама! Открой! Это я, слышишь? Есть хочу!..

Люба(вытирает слезы). Слышу… иду…

Стас(приподняв голову). Куда она пошла?

Игоряша(сквозь сон). К нашему ребенку…

Стас. Не пускай… Задержи… Чему она может его научить?!

Конец.

ПЕРСОНА НОН ГРАТА

детектив типовой, малогабаритный

АГЕНТУ НОЛЬ СЕМЬ ОДИННАДЦАТЬ БИС

ПРИКАЗЫВАЮ ПРИСТУПИТЬ ОПЕРАЦИИ «ДЕЗОДОРАНТ»

ЧАСТОТА СВЯЗИ СОГЛАСНО ПРЕДПИСАНИЯМ

СЛУЧАЕ ПРОВАЛА САМОЛИКВИДИРОВАТЬСЯ СЪЕВ КОМПЛЕКСНЫЙ ОБЕД СТОЛОВОЙ НОМЕР ЧЕТЫРЕ ЖЕЛАЮ УСПЕХА

ЦЕНТР

– Мама, я влюбился! Мама! – Черешников сдернул с головы берет, схватив двумя пальцами за оттопыренный хвостик, отчего седые волосы на его голове встали дыбом, и затанцевал по комнате, делая антраша, фуэте и арабески.

Анастасия Лукьяновна смотрела на него хмуро, вытирала полотенцем чайную чашку и жевала голубоватую нижнюю губу.

– А в кого? – наконец произнесла она, перестав жевать. – Кто эта неудачница? Студентка твоего института?

– Мама, она богиня! – задрал бороду к люстре Вениамин Алексеевич. – Сказочный профиль, хрупкие пальчики, глаза словно у испуганной кошки. Мы познакомились во дворе.

– Каким образом?

– Я помог ей нести ведро. С пищевыми отходами. Дело в том, что в соседнем доме кто-то пытался спустить по мусоропроводу старый диван. Две недели не могут вытащить. Катастрофа!

– М-да… – только и сказала Анастасия Лукьяновна. – Действительно катастрофа…

Старая мама еще не могла забыть прежнюю матримониальную эпопею своего отпрыска. Четверть века назад восемнадцати летний Вениамин страстно влюбился в такую же молодую и такую же пылкую укротительницу диких животных. Правда, зверь у нее был один – дряхлый, побитый молью медведь, который танцевал «Барыню», повелеваемый не одним поколением дрессировщиков. Артисты уходили на пенсию, а бедный Топтыгин продолжал веселить публику. С ним и ездила по стране супруга Черешникова – красивая, вздорная, с южной бурлящей кровью внутри. Несмотря на младые лета, она имела уже за спиной опыт несчастной семейной жизни и годовалую девочку на руках. Когда влюбленные расписались, Вениамин Алексеевич поселил жену в своей малогабаритной квартире. Жить вчетвером (вместе с Анастасией Лукьяновной) было бы неудобно, если бы не всегдашние, гастроли неутомимой артистки. Дома она случалась набегами. Тискала подраставшую дочь, раздавала гостинцы, сетовала на цеховые интриги. Вскоре жена ушла к известному цирковому атлету, коронным трюком которого было раскраивание лбом стандартной железобетонной панели крупноблочного дома. Все разбитые им конструкции могли бы образовать солидных размеров микрорайон. Дочку ее по-прежнему воспитывал отчим. К этому времени Вениамин Алексеевич уже разработал свою теорию одорантов, и женский вопрос для него как бы перешел в разряд малоинтересных. Ученый целиком посвятил себя опытам: с рыбами, птицами, обезьянами. Девочка ему помогала. Выйдя замуж, она уехала разводить в Уссурийской тайге соболей, росомах и других представителей куньих.

– Томный голос, – продолжал восхищаться Вениамин Алексеевич новой своей знакомой, – с этакой нежной табачной хрипотцой… Современная стрижка – называется «баранья башка»… Джинсы «Lee»… Мама, она интеллигентна! В ней бездна вкуса, хорошего тона, иронии, мудрости! Зовут Хельга. Она из Прибалтики.

– Столько информации за одно ведро! – заметила Анастасия Лукьяновна. – Обручальное кольцо носит?

– На левой руке.

Черешников отправился в соседнюю комнату, где у него была устроена лаборатория на дому. Встреченный радостным щебетом канареек, он принялся кормить бананом шимпанзе в клетке. Обезьяну звали Женюра. Она скакала, как заводная, щелкала языком, складывала губы воронкой. Вениамин Алексеевич гладил ее по плюшевой голове, медленно доставал из портфеля бананы, просовывал за решетку, а сам видел перед собой лицо Хельги – ее зеленые, болотного цвета глаза, рыжие волосы, взбитые современной завивкой, красные десны, которые обнажались, когда она хохотала. «Славная, – думал биохимик. – Добрая. И совсем не юная: лет, наверное, тридцать пять. Как утверждает народная мудрость, лучше есть пожилую курицу в одиночестве, нежели молодую – в большой компании…»

Он скормил Женюре последний банан, посвистел вместе с канарейками, задал им пшена и вернулся в прихожую – снимать плащ. В дверь позвонили. Вениамин Алексеевич отпер замок. На пороге стоял довольно плотный мужчина – в импортной куртке-пальто, руки засунуты в карманы, на голове – тирольская шляпа. У него было симпатичное розовое лицо, какое обычно изображают у Дедов Морозов на поздравительных открытках.

– Чем обязан? – спросил хозяин квартиры, несколько отстраненно разглядывая пришедшего.

– Здрасьте, Вениамин Алексеич! – Визитер улыбнулся и пока зал широкие, лопатообразные зубы, которые плохо прилегали друг к другу. – Рад познакомиться. Андрей Палыч Зинченко. – Он протянул крупную ладонь. – Я войду с вашего позволения?

– Проходите, пожалуйста…

Когда дверь захлопнулась, мужчина достал из бокового кармана красную книжечку с золотым гербом в центре. Его глаза стали строгими.

– Две комнаты, одна – окнами на улицу, другая – во двор, – произвел рекогносцировку вошедший. – Черный ход, понятно, отсутствует. В случае чего придется лезть по карнизу.

– В случае чего? – не понял Вениамин Алексеевич.

– Пока об этом не будем. Вы живете с матерью, Черешниковой Анастасией Лукьяновной, семидесяти семи лет, бывшей учительницей, ныне пенсионеркой?

– Да, все точно. Вам ее показать?

– Нет, пока не нужно. В доме еще кто-то есть?

– Кроме животных – никого.

– Их пока оставим. Телефон ваш позволите? – Андрей Павлович постучал по корпусу аппарата, дунул в трубку, набрал чей-то номер. – Алло, сорок третий? Говорит второй. Проверь шестьдесят шестого. Как там, порядок? Ладушки, ладушки. В случае чего, держи связь. – Зинченко положил трубку на рычаг. – Мы могли бы поговорить с вами откровенно? С глазу на глаз?

– Какие могут быть опасения? Снимайте пальто, товарищ полковник. Пройдемте в лабораторию.

Канарейки примолкли, увидев гостя, а шимпанзе выпростала из клетки загребущую мохнатую лапу и стала скакать, прося подношение.

– Прелесть какая! – Андрей Павлович согнулся, уперев ладони в колени, и начал сюсюкать, как взрослые зачастую беседуют с малышами: – Сто, кроха, сто? Ути, какие мы сильные, ути, какие мы хитрые… От – кафетка – ням-ням. Хочешь, хочешь? Можно ей? – спросил Зинченко биохимика.

– Да, само собой. – Черешников сел, разглядывая своего гостя. Тот был в диагоналевом костюме, галстуке, ботинках на толстой подошве. Голова его, почти полностью без волос, идеально круглая, полированная и чистая, сверкала под лампами лабораторного освещения.

Обезьяна зачмокала. Андрей Павлович смял пустой фантик, сунул его в кармаи. Сел напротив. Сказал:

– С вашей теорией одорантов я примерно знаком. Расскажите подробнее, если можете. Как вы набрели на идею?

Вениамин Алексеевич распушил рукой бороду:

– Дело, понимаете, в том… Есть такая интересная рыбка – морской юнкер. Семейства губановых. «Coris julis» – называется она по-латыни. Я изучал ее, отдыхая в Крыму… Ну, так вот. Дело в том, что она меняет свой пол, достигая определенного возраста.

– Именно?

– От рождения все морские юнкеры – самки. Затем происходит трансформация внутренних органов, и рыбки становятся самцами. Должен отметить, что реверсия пола свойственна и некоторым другим видам.

– И дальше?

– А дальше в результате многочисленных опытов я выделил специальный гормон, который и назвал «одорантом». От слова латинского «odor»: они тонко пахнут… Как потом было установлено, одоранты присущи не только рыбам.

– В самом деле? – повел бровью Андрей Павлович.

– Взгляните на обезьяну, – ответил ученый. – Как, по-вашему, он самец?

Полковник посмотрел на Женюру:

– Факт неопровержим.

– Да, но всего лишь месяц назад… он был еще стопроцентной самкой!

Зинченко протяжно сглотнул.

– Вы не шутите? – спросил он, волнуясь.

– Ход реверсии я снимал киноаппаратом. И в любой момент, если нужно…

– После, после. – У полковника меж бровей легла суровая складка; он затарабанил пальцами по столу. – Значит, и люди тоже? Так я могу понять ваши выводы?

– В принципе, безусловно. Хотя, сами видите, я практических данных пока не имею.

– Ну, это дело времени… дело времени… – повторил Андрей Павлович, размышляя вслух. – Теперь меня волнует иное. Как подобная информация могла уйти за пределы Союза?

– Куда? – Вениамин Алексеевич даже привстал. – Клянусь богом, никогда никому…

– Клятв не надо, – сделал жест рукой Зинченко. – Будем рассуждать по порядку. Вы докладывали у себя на ученом совете?

– Да, конечно. Но к теории одорантов отнеслись как-то холодно. Я поэтому и вынужден экспериментировать на дому.

– Вы писали статьи, авторефераты?

– Писал. Хотел издавать, но пока не доберусь до редакции…

– Рукопись печатали сами?

– Машинистке отдавал. Кстати, она меня и свела о одним журналистом… его зовут Ик. Савельев. Я ему рассказал о Женюре, продемонстрировал кинопленку… Он был весьма заинтересован. Обещал публикацию.

– Что значит «Ик»? – спросил Андрей Павлович.

– Сокращение от «Икара». Полностью – Икар Митрофанович. Очень симпатичный молодой человек.

– Глупость, глупость… – пробормотал Зинченко. – Недомыслие, скудоумие…

– Что вы имеете в виду?

– Да все то же! Кто из вас подумал о тех последствиях, которые могут быть, если способ изменения пола попадет к нашим потенциальным противникам?

– Я не знаю…

– Женщины, которые превращаются в мужчин… в боевых единиц… в армейскую силу! Что, неясно?

– Все это очень странно… – промямлил Вениамин Алексеевич.

Зинченко прошелся по комнате. Щеки его горели, пух на затылке выстроился в колонну по одному, предварительно рассчитавшись на «первый-второй».

– Надо предпринять самые жестокие меры! – Андрей Павлович разрубил перед собой воздух. – Всю лабораторию спрячем в бункер. Труд Ик. Савельева арестуем. Вместо знакомой машинистки посадим нашу сотрудницу, точную ее копию. Есть такие у нас. Вот с ученым советом сложнее… Разве что на морковку отправить в полном составе и там нейтрализовать?

– А не слишком ли круто, товарищ полковник? – вступился Черешников.

– Нам нельзя иначе. В такое время живем. Или мы их, или они нас. Нами расшифрована секретная директива крупного разведцентра на Западе: они разработали операцию, цель которой – во что бы то ни стало узнать формулу ваших одорантов. Ну, теперь вы осознаете?

Биохимик затравленно посмотрел на полковника:

– Как же быть?

– Они обязаны на вас выйти. Вот, запишите телефон: обо всех подозрительных, с вашей точки зрения, контактах сообщайте немедленно. Ваш условный номер – девяносто четыре. Я – второй. Никаких имен, никаких адресов и терминов! Вы прониклись идеей?

– Маму кодировать тоже будем? – осведомился ученый.

– Маму? Зачем?

– Так, для порядка. Например, я скажу: «Докладывает девяносто четвертый. На объекте «зет-игрек» субъект «эр-икс» пытался совершить «дубль-ве» с девяносто пятой, но не смог».

– Что это значит?

– «На колхозном рынке неизвестный товарищ под видом продажи сельдерея хотел завербовать мою маму».

– Только не будем усложнять, – поморщился Андрей Павлович. – Игра, конечно, игрой, но главное – это дело. Краткость – сестра победы.

– Веня, Веня! Про тебя напечатали статью! – раздалось из кухни.

Зинченко замер. Вениамин Алексеевич содрогнулся. Радостная Анастасия Лукьяновна отворила дверь и потрясла центральной газетой, которую держала в руке, будто знамя.

* * *

Его разбудили посреди ночи. Телефон визжал, как похищенный поросенок.

– Але! – Черешников долго включал сознание, согнутым пальцем массируя грузные веки. – Слушаю, але.

– Номер какой? – спросила телефонистка.

– Девяносто четыре, – сказал биохимик. Потом спохватился, плюнул и произнес номер телефона.

– Соединяю с Норильском.

– С Норильском? – удивился Вениамин Алексеевич. – У меня там нет никого. Я не хочу говорить с Норильском, я сплю!

Но ему не ответили. Трубка заговорила капризным фальцетом:

– Дядя ученый, это вы?

– Кто это, кто это?! – крикнул создатель одорантов.

– Меня зовут Катя. Мне десять лет. Я хотела бы сделаться мальчиком.

– Каким еще мальчиком? – перешел на высокие тона разбуженный. – Что за шутки в половине второго?

– Я вас очень прошу, пожа-алуйста… – заканючило из Заполярья дитя. – Мы читали газету всем классом. Наши девочки давно про это мечтали…

– Глупости какие! – Черешников грохнул трубку и отправился досыпать. Однако сна уже не было.

Вскоре позвонили с камвольного комбината, комсомолки которого решили добровольно подвергнуться биохимическим опытам. Далее звонки пошли почти беспрерывно. Многие изъявляли желание сдать свои одоранты и спрашивали, положен ли за это отгул и бесплатный завтрак. Кто-то хотел сделать из козла козу, дабы получать от нее дешевое молоко, богатое витаминами. Другие же просили обратить их собаку в кобеля и не мучиться больше с устройством рождающихся кутят. Юннаты близлежащего Дворца пионеров вызвались устроить круглосуточное дежурство около клеток с подопытными животными. А представители молодежного клуба «Бегущие по волнам» звали прийти на вечер «Встреча с интересной обезьяной», имея в виду, естественно, шимпанзе Женюру. Какая-то злосчастная дама спрашивала, не превратил ли Черешников ее мужа в особу женского пола, потому что вот уже год, как он исчез, прихватив с собой ее шубу, зимние сапоги, брошки и колье. А чей-то сердитый голос пообещал прибить правофлангового науки, если тот попадется ему на пути. «За что?» – оторопел биохимик. «Будто сам не знаешь!» – ответил голос.

Популярность приобретала угрожающие размеры. Позвонили со студии научно-популярного кино и сообщили, что придут снимать обезьяну с хозяином для нового полнометражного фильма «Внимание: организм!». Парфюмерная фабрика поставила в известность о намерении назвать новую туалетную воду, равно пригодную для употребления всеми полами, «Одорантом «Женюра». А знаменитый композитор спел по телефону, в порядке консультации, только что написанный шлягер, который начинался словами: «Я прошу тебя, не меняйся, хрупкой девушкой оставайся…»

Не лучше обстояло и в институте. Студенты окружили Черешникова и закидали вопросами об изменении пола у высших млекопитающих. Вениамин Алексеевич еле отбился. Коллеги же по родной кафедре биохимии в отличие от других восприняли статью Ик. Савельева очень сдержанно. Кто-то перестал с Черешниковым здороваться. На него смотрели скептически, что-то шептали друг другу по углам, неприязненно усмехались. «Зря вы ставите на копеечную сенсацию, – откровенно сказал ему один из преподавателей. – Всё это раздражает. Но отнюдь не доказывает. Были уже и парапсихологи, и летающие тарелки, и люди, которые могли читать задницей. Лично я верю только фактам». «А моя обезьяна? – спросил Черешников. – Это факт!» «Посмотрим, подумаем…» – неопределенно пожал плечами преподаватель. Только молодая кандидатка наук, давно имевшая виды на первооткрывателя одорантов, от души расцеловала возлюбленного: «Вениамин Алексеевич, вы талант. Просто гений. Я всегда преклонялась перед вашей необузданной мыслью. Не хотите ли подвергнуть меня какому-либо поло-гормональному испытанию? Я заранее согласна на любой опыт». Не успел ученый вежливо уйти от опасной темы, как на кафедру вбежала секретарь Агина:

– К самому! Черешников! На ковер! Немедленно!

Агин был ректором. Его звали «Альбинос» – благодаря белой коже, светлой прическе и почти бесцветным глазам. Ректор носил очки в тонкой серебряной оправе, серый костюм, серый галстук и такие же мокасины. Вся одежда на нем сидела безукоризненно, он вообще казался божественным существом, лишенным страстей, апостолом, высшим судией и пророком. Говорил Агин дистиллированным языком, словесные конструкции употреблял из передовых центральных газет и неодобрительно относился к разного рода смутьянам, которые кипели сомнительными идейками. Это был гений стерилизации, консервации и анестезии.

– Доброго здравия, Вениамин Алексеич! – Ректор поднялся, протянул холодноватую руку с тонкими, аккуратно подстриженными ногтями. – Видели, знаем… Мне уже звонили из Академии медицинских наук… Что ж вы, родименький, скрывали свои успехи? Это нехорошо. Не по-дружески!