Текст книги "Чудо на переносице"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

ФОРС-МАЖОР

студенческая байка

Студент Захаров усиленно готовился к экзамену по литературе. Ему оставалось еще прочитать восемь томов собраний сочинений каких-то малоизвестных классиков, но Захаров не унывал. Он надеялся на свою способность по первому абзацу хватать идейную и художественную сущность всего произведения.

Вгрызаясь в очередной шедевр, Захаров неожиданно споткнулся о такую фразу: «О, пресвятая Дева, – воскликнул граф, – этот форс-мажор мне не по зубам!»

– Что такое «форс-мажор»? – сам себя спросил Захаров и полез в примечания. Но там это выражение не объяснялось.

Тогда он пошел к старосте группы Вике Тараскиной. Вика сидела перед зеркалом, делала начёс и штудировала Аристотеля.

– Вичка, – сказал Захаров, – что такое «форс-мажор»? Тараскина скривила губы:

– Ну, это элементарно! Форс-мажор – все равно, что капельмейстер. Он еще машет палкой с лошадиным хвостом!

Захаров поблагодарил и ушел, а Вика подумала: «Нет, я ошиблась. Тот, который с хвостом, называется совсем по-другому – «тамбурмажор»…» И она побежала к Малайскому, который был круглым отличником. Малайский посмотрел на старосту группы обалделыми от дополнительной литературы глазами.

– Что такое «форс-мажор»? – задала вопрос Вика,

– Это управляющий в аристократических имениях, – не задумываясь, ответил отличник. – Подобные вещи, Тараскина, изучают в рамках начальной школы!

Тараскина хмыкнула и ушла, а Малайский подумал: «Нет, я ошибся! Тот, который управляющий, называется «мажордом»…» И он побежал на консультацию, которую проводил доцент Ананасов.

Ананасов любил проводить консультации и экзамены, потому что к ним не надо было готовиться. Он привычно отвечал на вопросы, как вдруг Малайский поднял руку и спросил:

– Скажите, «форс-мажор» – это кто? Ананасов нахмурился.

– Однако, Малайский, ваш вопрос наталкивает меня на нехорошие мысли, – сказал доцент. – Я всегда считал, что вы более эрудированы… Думается, товарищи, не стоит тратить время на подобную чепуху? Прекрасно. У кого другие вопросы?

На экзамене Ананасов сказал Захарову, который всё же успел прочитать восемь томов собраний сочинений малоизвестных классиков:

– Ну, голубчик, материал вы знаете неплохо… А теперь ответьте на дополнительный вопрос: «форс-мажор» – это кто?

Захаров улыбнулся:

– Это капельмейстер – с хвостом!

«Кто бы мог подумать», – смутился Ананасов и поставил студенту пятерку. А после экзамена доцент пошел в библиотеку, взял словарь и прочел:

ФОРС-МАЖОР. Чрезвычайные обстоятельства, которые не могут быть предусмотрены заранее.

Ананасов рассмеялся и, входя в кабинет ректора, сказал:

– Ну и форс-мажор у меня был сегодня на экзамене! Ректор посмотрел на него поверх очков и подумал: «Какой все-таки эрудит у нас Ананасов!»

ЧУДО НА ПЕРЕНОСИЦЕ

– Вениамин, – сказала Катенька (она всегда называла меня только полным именем), – Вениамин, – сказала она, – по большому знакомству я достала для вас импортные очки.

Я был тронут. У меня на глаза навернулись слезы. Мне всегда не хватало женской заботы, и теперь я нашел ее в лице Катеньки.

– Спасибо, – проговорил я с нежностью. – Только, знаете, мне очки не нужны. Как шутил один мой приятель, у меня зрение двести процентов: сто в одном глазу и сто в другом!..

– Это неважно, – ответила Катенька. – Главное, что такие очки имеются только у трех человек в Союзе: телевизионного комментатора, одного засекреченного изобретателя и теперь у вас. Разве это не говорит само за себя?

Очки действительно были великолепные: большие, с голубоватыми стеклами в блестящей металлической оправе – они напоминали красивую латиноамериканскую бабочку.

– Примерьте, – не унималась Катенька, – я прошу вас, примерьте!

Если такая очаровательная женщина, как Катенька, меня о чем-нибудь просит, я не могу долго сопротивляться. Латиноамериканская бабочка вспорхнула на мою переносицу. Мир стал голубоватым и расплывчатым, словно отраженный в реке. Очертания Катеньки тоже размылись, и от этого она стала еще интереснее.

– Чудо, чудо! – захлопала в ладоши она. – Вас теперь не узнать, Вениамин! Теперь вы стали именно тем мужчиной, о котором я мечтала всю жизнь!

От прилива чувств и от слабой ориентации в пространстве я упал на колени. Катенька что-то мне протянула. Я дотронулся: это были ее прелестные пальчики.

– Дорогая! – прошептал я со страстью. – Милая! Будьте моей женой!

– Я согласна, Вениамин, – ответила она еле слышно, и я почувствовал на затылке ее горячие поцелуи.

Вскоре мы расписались. Поскольку в очках я не мог понять, что кругом происходит, Катенька повсюду водила меня за руку. «Осторожно, ступенька, – говорила она. – Сейчас – налево, потам – направо… Стой. Теперь говори «Да!» и надевай мне на палец обручальное кольцо. Осторожно! Ты едва не надел его на палец моей подруги!.. Вот теперь правильно… Идем к машине. Поехали…»

На свадьбе было много гостей, но все они представлялись мне странной голубоватой массой. Гости звенели рюмками, танцевали и выкрикивали «Горько!», а Катенька целовала меня, притянув к себе за лацканы пиджака.

Потом началась наша семейная жизнь. К очкам я еще не привык, и поэтому всем руководила моя маленькая женушка.

– Вениамин, – говорила она, – мы покупаем импортный гарнитур. Еле наскребла у родных и знакомых две с половиной тысячи…

– Но Катенька, – возражал я, – этот гарнитур мне совсем не нравится.

– Ты его плохо разглядел, – поясняла жена. – Поверь мне: это сказка Венского леса, и к тому же она имеется только у пятерых в Союзе…

– Вениамин! – говорила она в другой раз. – Мы покупаем автомобиль. Папа устроит вне очереди.

– Но Катенька! В городском транспорте безопаснее…

– Это пусть тебя не волнует. За рулем буду сидеть я. И вообще мне надоело твое недовольство по каждому поводу. Все тебе не нравится! Женился бы на другой, если так! – и она собиралась заплакать.

– Ну, хорошо, хорошо, – говорил я. – Успокойся. Мы сделаем все, как ты хочешь. В конце концов тебе же виднее…

Через год я освоился в очках настолько, что мог самостоятельно прогулять нашу собаку. Через два года я уже мыл без посторонней помощи автомобиль, а через три – научился готовить обеды, завтраки и ужины.

И вдруг случилось несчастье. Катенька резко затормозила машину, я покачнулся, латиноамериканская бабочка слетела с моего носа и разбилась вдребезги. Стало непривычно светло. Я огляделся. Рядом со мной, за рулем, сидела незнакомая крашеная блондинка с нагловатыми глазками.

– Кто вы? – спросил я.

– Перестань хамить, – сказала блондинка голосом Катеньки. – Если при распределении земельных участков нам достанется какой-нибудь завалящий, я от тебя уйду. Учти это, Вениамин!

Потом я и она оказались в музее с полированными полами и дорогой мебелью.

– Где мы? – снова спросил я.

– Дома, дома! – разозлилась моя нервная спутница. – Нечего таращить глаза, словно ты это видишь впервые!

Мне сделалось одиноко и грустно. Захотелось купить билет на поезд и уехать куда-нибудь далеко-далеко…

Но через день Катенька достала мне новые очки, еще красивее и сильнее прежних, и все опять стало в жизни на свое место.

МЕХАНИЧЕСКАЯ СВАХА

сценка

1990 год. Электронное бюро брачных знакомств. Мрамор, стекло, неоновый свет, чистота, кондиционированный воздух. Нежная музыка. За пультам сидит программистка ЭВМ в белом халате. Это рыжая крашеная особа с усталыми глазами.

ПРОГРАММИСТКА (нервно). Следующий!..

Короткая пауза. За дверью слышится сдержанный шум, но никто не входит.

ПРОГРАММИСТКА (еще более раздражаясь). Что там такое? Следующий!

Дверь слабо приоткрывается. В проеме видно взволнованное лицо Филистратовой.

ПРОГРАММИСТКА. Вы, что ли, следующая?

ФИЛИСТРАТОВА (неуверенно). К-кажется…

ПРОГРАММИСТКА. Ну, в чем тогда дело? Чего вы там труситесь? Решили найти мужа – входите, не решили – будьте здоровы! У меня рабочий день кончается!

ФИЛИСТРАТОВА. Видите ли, я… Это такой ответственный шаг в жизни…

ПРОГРАММИСТКА. Слушайте, давайте без лирики! Какие у вас там шаги – ответственные, безответственные, – нас ие касается. Никаких нервов не хватит! Что за народ такой? А еще говорят: клиент всегда прав! Да какой, к черту, прав, если они сами не знают, чего хотят… Ну? Вы еще не вошли?

ФИЛИСТРАТОВА (поспешно). Уже вошла… Скажите, девушка, а он будет хороший?

ПРОГРАММИСТКА. Кто?

ФИЛИСТРАТОВА. Ну… мой будущий муж…

ПРОГРАММИСТКА. Гарантий никаких не даем. И вообще сейчас конец квартала, жених некондиционный пошел…

ФИЛИСТРАТОВА (тревожно). Какой пошел жених?

ПРОГРАММИСТКА. Выйдете замуж – узнаете.

ФИЛИСТРАТОВА. Нет, позвольте…

ПРОГРАММИСТКА. Не позволю. Давайте перфокарту заполнять. У меня рабочий день кончается… Фамилия? Имя? Отчество?

ФИЛИСТРАТОВА. Филистратова. Генриетта Ивановна.

ПРОГРАММИСТКА. Возраст?

ФИЛИСТРАТОВА. Тридцать четыре.

ПРОГРАММИСТКА. Это вам-то тридцать четыре?!

ФИЛИСТРАТОВА. Мне. А что?

ПРОГРАММИСТКА. Меньше пятидесяти вам бы не дала.

ФИЛИСТРАТОВА (оскорбляясь). И не давайте, я вас не прошу!

ПРОГРАММИСТКА. Но-но! Хамить будете у себя дома. А здесь официальное учреждение, между прочим! Ишь, нашла дурочку – тридцать четыре ей! Невеста!

ФИЛИСТРАТОВА. Может быть, продолжим заполнение перфокарты?

ПРОГРАММИСТКА. А вы мне не указывайте! Я сама знаю, что делать! Вопрос третий: пол?

ФИЛИСТРАТОВА. Чей?

ПРОГРАММИСТКА. Ваш.

ФИЛИСТРАТОВА. Но вы же сами видите, какой у меня пол!

ПРОГРАММИСТКА. Ничего я не вижу. Внешность бывает обманчивой…

ФИЛИСТРАТОВА. Пол – женский.

ПРОГРАММИСТКА. Семейное положение?

ФИЛИСТРАТОВА. Девушка! Как вы думаете, какое у меня может быть семейное положение, если я пришла в бюро брачных знакомств?!

ПРОГРАММИСТКА. А мне нечего думать, я на работе… Может, вы одну семью бросаете, а другую завести хотите?

ФИЛИСТРАТОВА. Я бы вас попросила…

ПРОГРАММИСТКА. Я бы вас тоже попросила!.. Какого мужа хотите?

ФИЛИСТРАТОВА. Что вы имеете в виду?

ПРОГРАММИСТКА. Ну, – толстый, худой, низкий, высокий, умный, недоразвитый…

ФИЛИСТРАТОВА (мечтательно). Мой муж… мой муж… он должен быть прекраснее всех!..

ПРОГРАММИСТКА. Поконкретнее, гражданка Ферапонтова.

ФИЛИСТРАТОВА. Филистратова.

ПРОГРАММИСТКА. Тем более!..

ФИЛИСТРАТОВА. Поконкретнее? Хорошо… Во-первых, эрудированный, начитанный. Во-вторых, добрый. В-третьих, мужественный. И вообще – веселый, обаятельный, скромный… Чтоб детей любил… Есть у вас такие мужья?

ПРОГРАММИСТКА. Таких нет.

ФИЛИСТРАТОВА. Как нет?!

ПРОГРАММИСТКА. Нет и все. Такие сами женятся, без наших бюро. У нас один неходовой жених остался, можно сказать, уцененный товар…

ФИЛИСТРАТОВА. Зачем же мне – уцененный?

ПРОГРАММИСТКА. Не нравится – не берите. Уговаривать не станем.

ФИЛИСТРАТОВА. А что же мне делать?

ПРОГРАММИСТКА. А что делать? Ждите. Перфокарту я на вас завела, на очередь поставила. Ваш номер – восемь тысяч пятьсот двадцать девятый. Заложим данные в ЭВМ, как что появится подходящее, вас известят повесткой.

ФИЛИСТРАТОВА. И долго ждать?

ПРОГРАММИСТКА. Да как получится. Может, год, а может – и три. У нас один старичок десять лет ждал, так холостой и помер…

ФИЛИСТРАТОВА. Какой ужас! Нет, я, пожалуй, откажусь от этой затеи… (Всхлипывает).

ПРОГРАММИСТКА. Как желаете. Рвать, что ли, перфокарту?

ФИЛИСТРАТОВА. Раите. (Сморкается). Будьте здоровы…

ПРОГРАММИСТКА. Одну секундочку!.. Спросить хочу.

ФИЛИСТРАТОВА. Да?

ПРОГРАММИСТКА. Вот заплакали вы… а тушь не потекла… Как это?

ФИЛИСТРАТОВА. Это японская тушь, специальная. (Вздыхает).

ПРОГРАММИСТКА (с завистью). Где достали?

ФИЛИСТРАТОВА. На работе. Я ведь врач в «Институте возвращения красоты»…

ПРОГРАММИСТКА. Да ну?! Что ж вы раньше-то… Господи! А я вас за рядовую посетительницу приняла… Сейчас мы вас в момент смендельсоним!.. Секундочку… Посмотрите на экран этого телевизора… Вот!

ФИЛИСТРАТОВА. Что это?

ПРОГРАММИСТКА. Это данные из памяти ЭВМ. Наши лучшие женихи. На любой вкус. Для немногих избранных, так сказать… Вот – юноши-интеллектуалы… А это – бездетные разведенные… У всех отличные параметры, ярко выраженная индивидуальность…

ФИЛИСТРАТОВА. Нет, благодарю… Я раздумала. Прощайте! (Уходит).

ПРОГРАММИСТКА. Черт, такую клиентку упустила! Врач «Института возвращения красоты»! А на вид не скажешь… Голова раскалывается. И до конца рабочего дня еще целых полчаса! Нет, брошу я эту работу, вернусь в свой посудный магазин… Следующий!..

КАК МНЕ ПОКУПАЛИ ШТАНЫ

Грузинским кинематографистам,

создателям короткометражных телефильмов.

Когда я пришел домой после футбола и был грязный, как свинья дедушки Георгия, мама всплеснула руками и сказала:

– Вах!

Если моя мама говорит «Вах!», то это не значит ничего хорошего, и я тогда стал молча умываться, потому что иначе было бы ещё хуже.

– Вах! – сказала моя мама. – Датико, мальчик, на кого ты похож? Что скажут люди, когда увидят, как сын всеми уважаемого Вано Леванидзе ходит такой нечесаный, такой неумытый и в таких ужасных штанах, у которых на нехорошем месте написано слово «Техас»?

– Оставь его, Мария, – сказал папа, вынимая изо рта папиросу «Казбек». – Когда я был в его возрасте, мне тоже хотелось носить белые брюки, как в одном кино. Но наша семья была чересчур бедна, и я не мог себе этого позволить. Так пусть хоть Датико походит, в чем ему нравится.

– Зачем сравнивать? – передернула плечами мама. – Разве ты стал бы натирать свои белые брюки ванильными сухарями, чтобы штаны казались старыми? Если бы ты так сделал, Вано, я никогда бы не стала твоей женой, слышишь? Ведь не зря же старый Георгий сказал: пусть Вано Леванидзе и не такой умный, как я, но зато скромности его можно позавидовать.

– Разве он так сказал? – спросил папа, и шея у него покраснела. – Тогда пусть распрощается со своей свиньей, которую я пойду и зарежу сегодня ночью. Увидим, кто из нас самый умный!

– Какой пример ты подаешь своему сыну? – сказала мама. – Лучше бы подумал о том, что наш мальчик ходит, как последний бродяга, и позорит семью.

– Тогда пойдем и купим ему хорошие брюки, – заключил папа. – Если я не имел в свое время возможности наряжаться, то пусть хотя бы мой сын оденется как следует!

Папа надел светлый пиджак и самую лучшую кепку, а мама – новое платье в горошек, и мы пошли в магазин к дяде Самсону.

Дядя Самсон скучал за прилавком, потому что никто ничего не покупал в такой день, а кругом на полках грудами лежали всякие товары, и с потолка свешивались клейкие ленты для мух.

– А, Вано, и Мария, и Датико! – обрадовался продавец. – Рад вас видеть. Как поживаете?

– Спасибо, не жалуемся, – сказал папа, отгоняя мух, которые не обращали внимания на ленты. – Мы к тебе по делу пришли.

– По какому, Вано?

– Я тут с женой посоветовался и решил купить Датико новые брюки. Если уж нам в свое время не пришлось пощеголять в модных нарядах, так пусть хотя бы он оденется по-человечески. Какие у тебя есть штаны, Самсон?

Продавец снял кепку, почесал мизинцем лысину, потом снова надел кепку и сказал:

– Все это очень сложно, Вано. Во-первых, мне нужно знать, какого цвета штаны вы хотите?

– Мы хотим темные, – сказала мама.

Папа отмахнулся от нее, как от мухи, и произнес:

– Не слушай, Самсон, мы хотим светлые, почти белые. Тогда уж и я вставил:

– А я хочу серые, дядя Самсон.

Мама с папой на меня набросились и стали кричать, что если у меня на одном месте написано слово «Техас», то со мной вообще никто не советуется.

– Хорошо, – сказал наконец дядя Самсон. – Теперь скажите, какой фасон вам нужен?

– Пошире, – ответила мама.

– Поуже, – ответил папа.

– А я хочу клеш, – добавил я, и родители зло посмотрели в мою сторону.

– Замечательно, – отозвался на это продавец. – Если я вас правильно понял, вам нужны не очень светлые и не очень темные, не очень узкие и не очень широкие штаны среднего размера. И вот что я вам скажу, дорогие: таких штанов у меня нет.

Папа разозлился, сплюнул на пол папиросу «Казбек» и проговорил:

– Ты что, Самсон, плешивая твоя башка, издеваешься, да? Если у тебя нет ни одних приличных брюк, зачем ты задаешь свои дурацкие вопросы?!

– Подожди, Вано, не кипятись, – примирительно ответил дядя Самсон. – Разве я сказал, что у меня вовсе нет брюк? У меня есть одни замечательные брюки, но боюсь, что они вам не подойдут,

– Почему?

– У них один недостаток.

– Какой? – спросила мама.

– Они женские, – вздохнул дядя Самсон. Мы все втроем переглянулись, и папа сказал:

– Слушай, Самсон, а какая разница между мужскими и женскими штанами?

На это продавец ничего не ответил, он только мелко задрожал и повалился животом на прилавок. Тогда мы все втроем снова переглянулись и поняли, что он смеется.

– Перестань, Самсон, – сказал папа тем голосом, которым он грозился зарезать свинью дедушки Георгия. – Я тебя серьезно спрашиваю: какая между ними разница?

Дядя Самсон встал с прилавка, вытер слезы и ответил:

– Одна маленькая разница: у них спереди нет прорехи. Тогда мама всплеснула руками и сказала:

– Вах! И тебе не стыдно, Самсон, говорить такие вещи при женщине и ребенке?

– Подожди, Мария, – снова отмахнулся от нее папа. – Во-первых, Датико уже не ребенок. А во-вторых, можно подумать, будто ты никогда не знала, что такое мужские штаны. Слушай, Самсон, а так ли это важно, чтобы у Датико спереди брюки были на пуговицах? Нельзя ли ему без этого как-нибудь обойтись?

– Не знаю, Вано, – серьезно ответил дядя Самсон, – не стану давать тебе советы. Лучше пусть твой сын примерит эти брюки, а ты сам решай, достойны они фамилии Леванидзе или нет.

– Хорошо, – согласился папа, а дядя Самсон стал копаться пЬд прилавком и наконец вытащил оттуда что-то красное.

Тут я понял, что они в самом деле хотят купить мне женские брюки, и заорал:

– Скорее свинья дедушки Георгия будет мычать, как корова, чем я надену эти штаны1

– Что-о? – тихим шепотом спросил папа. – Я что-то плохо расслышал. Повтори, пожалуйста, сыночек, еще раз, чтобы я понял как следует.

– Датико, мальчик, – сказала мама, – не огорчай отца.

– Но ведь они женские!!!

– Ну и пусть! – вскинулся папа. – Ты сначала научись уважать старших, а потом уже проси, чтобы на твоих штанах сделали прореху. Примеряй, тебе говорят, или я не знаю, что сделаю!

А поскольку папа мог сделать все что угодно, мне пришлось снять свои джинсы со словом «Техас» на одном месте и натянуть красные брюки. Они были узки у меня в поясе и еле доходили до щиколоток.

– Ну, как? – спросил папа, разглядывая меня со всех сторон. – Тебе нравится, Мария?

– Они лучше, чем старые, – уклончиво отозвалась мама. – Но, по-моему, слишком яркие. Ведь все быки будут гоняться за нашим Датико, когда он пойдет по деревне.

– Да, – согласился папа, – на этот раз ты права. Извини, Самсон, но они нам и в самом деле не подходят. Нет ли у тебя других каких-нибудь брюк?

– Прямо не знаю, – задумался дядя Самсон. – Есть у меня, правда, еще одни брюки, но они уж точно вам не понравятся.

– Они снова без прорехи? – спросил папа.

– Нет, Вано, в этих штанах все правильно.

– Так в чем же дело,_Самсон?

– Они продаются в комплекте.

– В комплекте? – спросила мама. – С чем?

– С пиджаком.

– Так, значит, это целый костюм? Слушай, Самсон, мы хотим купить Датико шта-ны. Понимаешь? Одни штаны, без пиджака!

– А ты что думаешь, – вышел из себя продавец, – я сам их шью? Одни штаны он хочет! Сегодня одни штаны, завтра один пиджак, а послезавтра один ботинок вместо двух!

– А хоть бы и так! Ты должен удовлетворять мой спрос!

– Смотри, какой умный! – зло засмеялся дядя Самсон. – Недаром говорит старый Георгий: пусть Вано Леванидзе и скромен, но зато он глуп, как полено!

– Так-так, – позеленел папа, – сегодня мы будем кушать свиные купаты. Приходи, Самсон, не пожалеешь.

– Разве у тебя есть свинья, Вано?

– Нет, но свинья есть у старого Георгия. Я ее зарежу.

– Не надо, – сказал дядя Самсон. – Лучше купи сыну целый костюм, и пойдем спрыснем его моим молодым вином!

И тогда папа неторопливо закурил новую папиросу «Казбек», отсчитал деньги, мама взяла костюм, и мы пошли к дяде Самсону домой.

А назавтра я сказал:

– Мама, дай мне новые брюки, я пойду играть в футбол.

– Вах! – всплеснула руками мама. – Датико, мальчик, что ты говоришь? Не успел отец купить тебе выходные штаны, а ты уже хочешь извозить их в пыли, играя в ненормальный футбол? Лучше ходи, в чем ходил!

И тогда я надел свои замечательные джинсы со словом «Техас» на одном месте и побежал к ребятам.

Фельетоны

ОРЕШКИ В САХАРЕ

Детектива не будет.

Не будет заковыристого сюжета, эффектной поножовщины и обезглавленных трупов. Рецидивист-эпилептик не будет косить обыкновенных граждан из станкового пулемета. Инспектор уголовного розыска, этот гений дедуктивной мысли и титан интуиции, не будет гнаться за преступником на подводной лодке. Увы, читатель! Тебе этого не дождаться.

Да, правонарушение совершилось. И виновные попытались скрыться, но им это не удалось. И на место преступления выезжал следователь, который нашел оторванную пуговицу и приобщил к делу в качестве улики. Однако развлекательного детектива не будет. Все намного серьезнее.

…На дворе стоял февраль двадцатого века.

С утра Антон протирал брюки в школе. На математике таблицы Брадиса листал, на литературе нравственной чистотой Наташи Ростовой восхищался, на истории моральный кодекс строителей коммунизма штудировал. Короче, выполнял государственную программу в меру способностей и ничем от своих друзей-девятиклассников не отличался.

Отличие началось позже. В то время как одни потащились в кино, другие на стадион, третьи принялись за уроки, Антон потопал на пищекомбинат. Когда его потом спросили: «Зачем?» – он просто и без выкрутасов ответил: «За орешками в сахаре». Нет, конечно, баловаться орешками никому не запрещено, особенно если тебе шестнадцать. Но обычно люди покупают их в магазине. Так уж повелось. Но о таком способе приобретения сладостей Антон как-то запамятовал. Потому что на пищекомбинате у него работал свой человек.

Своим человеком был Жигайлов. В школе он никогда не был ни отличником, ни хорошистом. На учителей плевал, на общественность тоже. И поэтому день вручения ему свидетельства о восьмилетнем образовании вылился для всего педагогического коллектива в светлый праздник. Выйдя из школы на прямую жизненную дорогу, Жигайлов поставил задачей как можно скорее с нее свернуть. Его не пускали. И журили (производственный коллектив) и грозили (отделение милиции). Дескать, такой молодой, 17 лет, а уже пьяница, и похулиганить не дурак, и даже угон автотранспорта совершил. Покаянно кивал на это Жигайлов, клялся положить конец пакостям, в светлом порыве даже заявление в комсомол написал. Только рассмотреть это заявление уже не успели…

Итак, Антон пришел на пищекомбинат. Там он встретил своего одноклассника Петьку, который тоже после праведных школьных трудов искал истину в козинаках, косхалве или, на худой конец, в мармеладе.

Свой человек Жигайлов оказался уже крепко поддамши. Он встретил друзей на широкую ногу – отвалил мятую трешку и послал сбегать в палатку за выпивкой. Потом они выпили. Потом Жигайлов украл из цеха пакет с долгожданными орешками и преподнес девятиклассникам. Девятиклассники, боясь караульного на проходной, сиганули через забор. А свой человек Жигайлов вышел с территории свободно.

Так было совершено первое преступление.

На улице они встретились.

– Куда двинем, отцы? – поинтересовался Петька, лакомясь сладостями.

– А все одно! – глубокомысленно ответил Жигайлов. – Пшли вперед!

И они пошли вперед, к кладбищу. Возле которого из автобуса вышла девушка. Она поежилась от вечернего февральского мороза и уткнула подбородок в воротник пальто.

– Приколемся? – предложил Петька.

– Эт можно, – одобрил Жигайлов. Они загородили ей дорогу.

– Не скажет ли птичка, который час? – пьяно расплылся труженик пищевой промышленности.

– Не знаю. Пустите.

– А может, вам сумочку поднести, герцогиня?

– Я же сказала: пустите! – и она, обогнув трех друзей, быстро пошла по пустынному кладбищу вдоль бетонного забора.

Но не таков был Жигайлов, не привыкший, чтобы им пренебрегали. Злобно сплюнув, он устремился за девушкой и толкнул ее в снег. Девушка закричала. А Жигайлов начал срывать с нее одежду.

Петька с Антоном не стали сторонними наблюдателями. Оба девятиклассника прервали поглощение орешков в сахаре, побежали к Жигайлову и… начали ему помогать. И казалось, что на дворе стоял не двадцатый век, а каменный, примитивно-жестокий.

Но тут на тропинке показались прохожие, и три мужских сердца сжались от животного страха.

– Атас! – закричали три искаженных от ужаса рта, и шестеро пяток замелькало в густеющих сумерках.

Жигайлов упал. Его схватили и доставили в милицию. Свой человек, ни минуты не сомневаясь, сообщил имена друзей.

Вот и все. Не бог весть какое дело из уголовной практики. И заковыристого сюжета нет, и виновные признались полностью, и обвинительная статья найдена справедливо. Только не укладывается это простое дело в наше сознание. Только поражаешься душевной черствости трех парней, мальчишек. Кто они? Акселераты? Дети, не отдающие отчета в собственных поступках?

– Я знал, что это преступление, – сказал на допросе Антон.

– И я знал, – сказал Петька.

– И все-таки помогали Жигайлову?

– Помогали, – ответили они. – По дружбе. Боялись его упреков.

Да, полуграмотный Жигайлов был отличным другом, в особенности Антону, который кончал музыкальную школу. Еще бы! Жигайлов пил, как лошадь, и ругался, словно извозчик. Казалось, этот сверхчеловек может все. Захотел выпить на территории комбината – и выпил. Захотел украсть сладости – и украл. Захотел оскорбить человека – и оскорбил. Вот это молодчик! И пацанам казалось, будто Жигайлов – это олицетворение свободы. Раскрепощение от родителей, школы, учебников и всяческих правил.

Суд вынес частное определение в адрес директора школы за слабую воспитательную работу. Но только ли директор, редко ставивший в свое время Жигайлова в угол и не сумевший охватить Антона хоровым кружком, а Петьку – вовлечь в выпуск стенной печати, виноват в том, что произошло?

Может быть, что-то устарело в ряде постулатов нашей педагогики, если школа и учебники кажутся скучными и однообразными, а жигайловы с их ложными установками становятся светом в окошке?

Докопаться до истины тут – ох, как сложно! Но докопаться необходимо.

ставивший в свое время Жигайлова в угол и не сумевший охватить Антона хоровым кружком, а Петьку – вовлечь в выпуск стенной печати, виноват в том, что произошло?

Может быть, что-то устарело в ряде постулатов нашей педагогики, если школа и учебники кажутся скучными и однообразными, а жигайловы с их ложными установками становятся светом в окошке?

Докопаться до истины тут – ох, как сложно! Но докопаться необходимо.