Текст книги "Белый хрен в конопляном поле"
Автор книги: Михаил Успенский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Часть вторая
ДВОЕ ИЗ ЛАРЦА НА СУНДУК МЕРТВЕЦА
ГЛАВА 1,
в которой, по примеру нынешних газет, приводится календарь памятных событий
Те, кто читает по звездам и предсказывает судьбу, считают самым главным днем в жизни человека день его рождения. С этим, конечно, не поспоришь. Но астрологи идут дальше и утверждают, что родиться можно под счастливой звездой, а можно и под несчастливой. Хотя понятно даже новорожденному младенцу, что значительная часть людей рождается ясным днем, когда никаких звезд на небе нету вовсе – ни счастливых, ни наоборот.
Как было уже указано в начале нашего повествования, королевичи Тихон и Терентий родились пятого дня короеда месяца в год 1999 от Восхода.
Много лет спустя умные люди, переворошив груды исторических хроник, установили, что в этот же день:
а) успешно осуществил возгонку виноградного вина великий сарацинский ученый и поэт Сабразим Ал-Каши Бухани в своей тайной лаборатории близ Урюк-Чурека. С тех пор он и считается отцом и покровителем всех пьяниц, хотя посконичи к тому времени уже давно гнали почем зря свой знаменитый совиньон, но тогда Поскония не относилась к числу великих мировых держав и не могла отстоять свой приоритет;
б) орда майнготов, вторгшаяся на территорию королевства Морковия, была остановлена армией, состоящей из сорока тысяч девственниц. Историки до сих пор сомневаются, чтобы морквины сумели набрать этакую прорву невинности. Уж коли девушка способна орудовать мечом, так она и в любое другое дело годна. Впрочем, сотня-то девственниц там была – они сражались в передовом отряде с целью навести своим видом нестерпимый ужас на противника;
в) неспанский авантюрист дон Хлестафор Килун, сумевший выманить у королевы Догореллы и короля Транспаранда кучу денег, вышел из гавани Пуэрто-Причало во главе флотилии из трех кораблей – «Ла Сальдо», «Ла Бульдо» и «Ла Нетто» с целью проложить Северный морской путь из варяг в шведы. Вместо того им был открыт целый обширнейший материк, впоследствии заслуженно получивший название Хлестафорика;
г) в столицу Стрижании город Челдон пришел пешком из глухой провинции некий сын трактирщика Генри Твистлэнс, ставший впоследствии знаменитым драматургом, автором пьес «Архимий и Папилла», «Протоген», «Чувырло Восьмой, или Бесплодные яйца», «Разводилло, или Стрелка в таверне», «Чимодано и Прохлюздия», «Амбалион», «Стон в зимнюю печь» и множества других, идущих на сцене и по сей день. Впрочем, многие нынешние исследователи сомневаются в его авторстве: мало того, что славный Твистлэнс был неграмотен, он и говорить-то толком не умел и в королевском театре «Примус» всю жизнь изображал рев диких животных за сценой. Делал он это столь натурально, что в конце концов был растерзан сворой охотничьих собак, которых какой-то стрижанский вельможа из прихоти притащил с собой на представление. Но именно Твистлэнсу приписывается даже девиз театра «Примус»: «Весь мир – бардак, а люди в нем – клиенты»;
д) группа бонжурских ученых получила-таки огненосный порошок, но при этом погибла всем составом, прихватив заодно и пригород Плезира;
е) немчуриец Шлехтенвальд изобрел непечатный станок для распространения своих в высшей степени гнусных и похабных сочинений. На сем станке добрые люди пытались было набрать для опубликования трактат Свеклония Бемского «О неповрежденном благонравии», но все равно выходила известная история про ефрейтора Шмультке, козла и молочницу;
ж) в жарком Камерале решительные воины племени или-или угнали скот у малочисленного народа еле-еле. Так началась великая война, отголоски которой слышатся на Черном континенте и по сей день;
з) из пещер и дебрей Буддистана вышел пророк, провозгласивший, что все в мире – фигня. У него, разумеется, нашлось множество последователей, большинство из которых и слыхом не слыхивали об этом учении, а восприняли его от природы.
Таков был мир, в который пришли принцы Тихон и Терентий.
ГЛАВА 2,
в которой рассказывается о расцвете Посконии, о белом хрене в конопляном поле и о злостной клевете, распространяемой западными журналистами
Как уже было сказано выше, Гран-Посконь воздвигнулась на восточных рубежах старой Агенориды внезапно, как возникает из тумана ледяная гора перед носом обреченного корабля, как появляется бдительный ночной патруль перед изумленным ловким лазутчиком, как разверзается ловчая яма под тяжелыми лапами могучего хищника, уже уверенного, что добыча достанется ему.
Иноземные купцы вдруг с ужасом узнали, что продавать им за бесценок лес, мед и пеньку больше никто не намерен, а вместо глуповатых боляр и хворян, знать не знавших настоящей цены своим природным богатствам, появились тороватые мужички с обозами первоклассных товаров. Языками мужички покуда не владели, но учились быстро и торговались яростно. Мало того, явственно обозначились и рубежи новой державы, и оснастились эти рубежи заставами и таможнями, и лупили эти таможни с чужестранных негоциантов такую пошлину, платить которую можно было только с большим кряхтеньем и оханьем.
Уклонинские атаманы Карпо Теребенько и Карась Вульва, ходившие в Посконию пограбить, как домой, почувствовали на себе тяжкую руку нового посконского владыки. Атаманы поплакали о прежнем вольном житье, утерли глаза атласом необъятных своих шаровар да и предпочли доброй посконской виселице добрую вассальную клятву.
Варяги, пошедшие в очередной сезонный набег вниз по матушке по Вобле, были обстреляны с берегов из камнеметов и пошли в основном ко дну вниз головами, потому что на головах были тяжелые рогатые шлемы.
Немчурийский боевой орден Броненосцев попробовал попытать счастья на тех же северных рубежах, но навстречу ему из лесов вышла закованная в латы пехота, подкрепленная арбалетчиками. С тех пор о Броненосцах никто не слышал, а само имя их в знак презрения было торжественно присвоено заморскому безобидному зверьку, покрытому чешуей.
Сарацины, отправившиеся в Южную Посконию в очередной поход за невольниками, сами оказались в плену, были направлены в глубь страны и там, ради сохранения жизни, приняли на себя обязанности дворников в строящихся городах.
Даже в далекой Бонжурии Пистон Девятый, в котором до сих пор король продолжал бороться с рыцарем, признал, что не надо было ему никуда отпускать капитана Ларусса, а надо было плюнуть на недовольство вельмож, дать капитану герцогский титул и пожаловать прекраснейший в стране замок под названием Эван-Дюрак. Теперь же приходилось Пистону терпеть при дворе невежу, посконского посла графа Верзило по прозвищу Долгая Сабля, грубого мужлана, который, вместо того чтобы мочиться на стены королевской резиденции, как все добрые бонжурские шевалье, сколотил для себя и своих сотрудников особую отхожую будку с ямой и поговаривал уже о строительстве бани.
За право посещать означенную будку придворные охотно платили послу государственными тайнами, а что же будет, когда баня откроется?
Но это еще полбеды. Бонжурские, немчурийские и прочих стран крепостные земледельцы, прослышав о прекрасном житье в Гран-Поскони, начали помаленьку туда бежать.
Тем более что выдающийся бонжурский астроном и звездоблюститель Карман де Промедоль выглядел в свою подзорную трубу, что галактики разбегаются. Открытие это советники короля не догадались вовремя засекретить, и оно стало достоянием агеноридской общественности. «Ты гляди – галактики безмозглые, и те уже разбегаться начали, а мы-то что сидим, чего дожидаемся?» – толковали меж собой крепостные звездными ночами, а к утру их и след простывал.
Ученые мужи из Плезирской Академии организовали меж собой долговременную дискуссию под названием «Посконское чудо – пропаганда или действительность?». И пришли к неожиданному, вполне преступному и антигосударственному выводу: ежели мужика не донимать, он горы своротит. Но представить себе государственное устройство, при котором мужика не донимают, никак не могли.
Да ведь и древние утопии о том трактовали: чтобы построить идеальное государство, надобно к каждому мужику приставить двоих проверял, а над двоими проверялами – троих контролял, а над теми еще целый штат надзирал плюс независимый аудит. Нынешний мужик потянуть такую ораву над собой никак не мог, но в будущем предполагалось устроить все именно так.
Никто ведь не ожидал, что мужицкий король Стремглав буквально воплотит в жизнь рыцарский девиз «Делай, что должно, и пусть будет, что будет».
Бонжурский посол в Гран-Поскони, граф де Кадрильяк, слал панические и запятнанные спиртным донесения о небывалой державе, в которой вроде бы ничего нарочно не делается, но все исполняется. Король Стремглав, доносил он, не вникает во внутренние и внешние дела, поскольку всецело занят воспитанием наследников. Меж тем поля приносят урожай, леса кишат пушным зверем, мастера же посконские перенимают ремесла от агеноридских беглецов столь успешно, что вскорости начинают превосходить учителей. Еще несколько лет – и посконичам станет тесно на их земле, и неизвестно куда, на Восток или на Запад, устремятся они.
С ужасом читал Пистон Девятый о том, что на посконских болотах то и дело поднимаются с великим шумом огненные столбы. Его придворные алхимики после катастрофы стали предельно осторожны и, как следствие, безрезультатны.
Особенно обиделись на посконичей жители Неверландов. Они навострились выращивать тюльпаны и продавать луковицы их в иные земли за хорошие деньги. Посконские мужички, ругаясь в медвежье ухо, купили несколько луковичек…
В Неверландах тюльпаны растили в горшках и на грядках, а в Посконии стали засевать ими целые поля и даже степи. Неверланды были вытеснены с агеноридского цветочного рынка, посконичи же еще и ворчали недовольно, что тюльпанными луковицами плохо закусывать совиньон.
Чуть позже посконские умельцы изготовили карманные часы с кукушкой, огранили алмаз, приделали паре инфузорий-туфелек высокие каблуки и отлили первого оловянного солдатика – правда, одноногого, но очень, очень дисциплинированного.
Галерею королевского терема в Столенграде украсила первая местного изготовления картина «Философы Бабрий и Фесон у постели больного Семулянда». Лучшие художники Агенориды приезжали в Посконию с нижайшей просьбой снять копию с этого полотна. Прославился также сей безвестный живописец и портретом под названием «Бедная Лиза Голконда, или Девушка с усами». Искусствоведы до сих пор спорят, что именно хотел сказать мастер этим портретом.
Забеспокоилась и Стрижания, тогдашняя царица морей, когда по реке Вобле поплыл в ядовитое Синильное море первый боевой корабль, названный для красоты «Эквидистанция».
На корме его красовался Гран-Посконский герб: белый хрен в зеленом конопляном поле и девизом народная пословица: «Ты за хрен, а хрен за тебя!»
Откуда взялся хрен, понятно – из пророчества старца Килострата. А конопляное поле… Так ведь само слово «посконь» и значит «конопля».
А вы не знали?
Когда современные посконоведы-медиевисты пытаются с помощью новейших методов определить причины «посконского чуда», они тоже заходят в тот же тупик.
Может быть, все дело в том, что мужички не стали разорять болярские и хворянские имения? В болезни своих владык они, конечно, не верили, но заразы на всякий случай опасались. Что и дало Стремглаву возможность с умом распорядиться оставленными богатствами.
Может быть, исчезла на некоторое время знаменитая посконская зависть, что гирею висела на сознании народном? И времени этого хватило, чтобы зажить по-человечески?
Но зависть, как и все остальное в природе, никуда не исчезает. Она попросту переселилась на Запад, затмив прежде презрительные взоры владык Агенориды.
Ученые не смогли определить природу посконских успехов по одной несложной причине: посконичам просто-напросто поперла невдолбенная пруха, а таких слов в ученом языке не держат.
Стремглав внезапно для себя обнаружил, что никаких таких особенных друзей у его державы нет. Конечно, посконских послов принимали повсюду с почетом, с мнением Гран-Поскони считались – но зубками-то скрипели.
В Неверландах к тому времени уже начала выходить первая в Агенориде газета под названием «Меенхеерваам». На ее страницах знатные беженцы из Гран-Поскони живописали дикие нравы новых хозяев страны, призывали всех остальных королей и герцогов созвать поход против узурпатора Стремглава, и давно бы уже такой поход собрали, но последнее слово все-таки оставалось за Пистоном Девятым, а тот так и не сумел полностью выдавить из себя рыцаря.
По всему континенту гулял пестрый лубок, на котором король Стремглав Бесшабашный зверски расчленял собственную жену. Но это мало кого могло впечатлить, поскольку совсем недавно старый добрый сарацинский султан Салоеддин собственноручно передушил по причине беспричинной ревности весь свой гарем – из-за одного несчастного потерянного платочка.
Сообщениям же о том, что потихоньку и совершенно непостижимым образом восстанавливается поверженный Чизбург, вообще никто не верил. Да и лазутчики оттуда почему-то не возвращались…
Но, наконец, газета «Меенхеерваам» обрадовала-таки своих читателей ошеломляющим известием из Посконии.
Недолго быть там кучерявой жизни, только до смерти короля Стремглава!
Потому что сыновья-то его, Тихон и Терентий, – дурачки. Самые натуральные дебилы и олигофрены.
Во щи они сыплют сахар, в компот – соль, сообщал неверландский посланник Стоол ван Стуул. Правда, дипломат не уточнил, что сахар и соль были насыпаны именно в его, посланника, щи и компот.
Королевичи затащили на крышу дворца корову, чтобы она поела малость свежей травки, докладывал стрижанский посол лорд Сдохли. И опять-таки не уточнил, что дело было в канун Купальной недели, когда во всякой посконской деревне молодежь почитает первейшим своим долгом запятить кому-нибудь на крышу если не корову, то хотя бы телегу. Просто у Тихона и Терентия возможностей было больше.
Королевичи пытались запасать солнечный свет в мешках, торопился уведомить начальство неспанский посол дон Мусчино. Ну и что? Великий стрижанский ученый сэр Олдтон на заседаниях парламента неоднократно был замечен в попытках накрыть треуголкой солнечный зайчик, и не убыло от славы ученого сэра.
И тем не менее вся Агенорида находила в этих сообщениях великое утешение. Имена Тихон и Терентий мгновенно стали нарицательными, про них сочинялись озорные и позорные куплеты, притчи и байки. Потом выяснилось, что посконские принцы самым аккуратнейшим образом собирали этот заказанный государствами фольклор.
Так что дурачками царевичи-королевичи не были.
Но и нормальными их назвать язык не поворачивается.
ГЛАВА 3,
в которой уточняются некоторые особенности посконских принцев
Дурачком можно объявить практически любого ребенка. Дерзишь учителю – дурачок. Полез кататься на льдине в ледоход – дурачок. Сидишь, уставившись в одну точку и грезя о принцессе Зазнобии, – дурачок да еще и аутист.
И то сказать, непростым было детство Тихона и Терентия.
Нет, они редко вводили в заблуждение взрослых, пользуясь полным своим сходством. Внешнее сходство действительно было поразительным.
Но двух настолько разных мальчишек было трудно себе представить.
Тихон с младенчества был весел, ласков, всех людей называл «миленькими», ко всякому, даже к прохожему бродяге, лез обниматься и щедро одаривал из карманных денег. Когда еще говорить не умел, улыбался родному батюшке и расчесывал ему бороду крошечной пятерней.
Терентий отцовскую бороду не расчесывал, а, наоборот, норовил выдрать с корнем. Ухватка у него была крепкая, и бедный Стремглав, принимая младенца на руки, был вынужден подвязывать бороду платком, что Терентия страшно раздражало.
А ходячий Терентий вообще стал злым гением королевского терема.
Всякий придворный, посланник ли, заявившийся ко двору в новых штанах, ежеминутно рисковал сесть на кулечек с малиной (летом) или с дегтем (зимой). При этом он мог считать, что еще легко отделался – подчас содержимое Терентиевых кулечков было не только красящим.
Фрейлинам приходилось прятать свои наимоднейшие бонжурские прически под косынками, что давало повод заграничным злопыхателям для новых издевательств. Но ведь не станешь им объяснять, что это есть необходимая защита от проказ юного принца?
А уж когда Терентий, прикинувшись Тихоном, проникал на дворцовую кухню, все ложились спать натощак.
Во всех странах и при всех дворах из такой ситуации существует единственный выход, и вы его знаете: это старая добрая порка.
Но вы не забыли еще, что королевичи были намертво связаны друг с другом незримыми узами, и боль одного тотчас становилась болью другого?
Как-то король, забывшись, снял ремень да перепоясал пакостника Терентия от всей души. Пакостник стиснул зубы и смолчал, но тотчас же из детской раздался горестный вопль доброго Тихона, который, ни о чем не подозревая, мирно оборудовал кукольный домик.
– Видишь, бесстыжая твоя морда, как из-за тебя братец терпит? – попробовал воззвать Стремглав к чувству братской любви.
– Размазня мой братец, шел бы он ко всем хвостам собачьим! – отвечал Терентий. – Разве можно такому королевство доверить?
Стремглав охватывал голову руками и начинал мычать, как от зубной боли.
– Перемелется, мон шер, – утешал короля Ироня. – К совершенным годам станут наши парни примерно одинаковыми…
– Нет, – говорил Стремглав. – Это она мне так отомстила. Она их еще в утробе так поделила, на черного и белого…
Надо ли говорить, что близнецы и болели враз одними и теми же болезнями? Мало того, стоило Терентию, сверзившись с крыши, сломать ногу, как та же участь постигла и Тихона буквально на ровном месте! И переломы, по утверждению лекарей, были совершенно одинаковые…
Однажды же случилось вообще не сообразное ни с чем происшествие.
Близнецы играли во дворе в огромной песочнице. Игра была нехитрая: Тихон строил из песка увиденный им в бонжурской книге прекрасный замок Эван-Дюрак, а Терентий, улучив момент, разрушал построенное. Тихон рыдал, Терентий хохотал.
И вдруг оба повалились на землю с выпученными глазами.
– Да они не дышат! – завопили мамки и няньки.
Набежавшие лекаря принялись тормошить принцев, стараясь вернуть их к жизни. Примчался, бросив заседание государственного совета, и сам король, обещая всех тут же переказнить к чирьям свинячьим. Но и это не помогало.
Только шут Ироня спросил сам у себя:
– А отчего же они мокрые?
И, схватив не то Тихона, не то Терентия, положил его животом себе на колено и врезал кулаком по спине.
Изо рта принца хлынула вода.
– Делай, как я! – приказал шут королю, и Стремглав тотчас же взял в оборот не то Терентия, не то Тихона.
– Да они у нас утонули на сухом месте! – ужаснулся король.
Из наследников хлестала вода, затхлая, чуть ли не с тиной и головастиками.
Но старым воякам не впервой было откачивать утопленников: при форсировании водных преград идут на дно подчас до половины рыцарей.
Когда королевичи, наконец, задышали и порозовели, Стремглав и шут поглядели друг на друга с нескрываемым ужасом.
– Я понял, что это значит, – сказал Ироня. – Выходит, что…
– Нет! – страшно крикнул король. – Ничего не выходит! Это чары! Это воскресший Кренотен! Это такие же чары, как тогда, той проклятой ночью!
– Да я что? – сказал Ироня. – Я гипотез не измышляю. Чары так чары…
Принцы же ожившие ничего толком сказать не сумели, но так перепугались, что негодяй Терентий целую неделю ходил как пришибленный и даже дал согласие учиться грамоте.
Правда, на пользу ему это не пошло.
Освоив сию науку, он первым делом схватил уголек, побежал к забору и начертал на нем три тайные руны. Руны-то были тайные, зато рисунок, их сопровождавший, получился таким явным, что мамки и няньки тотчас же вытерли его собственными спинами, не пожалев нарядов.
А усердный Тихон тем временем переводил с бонжурского «Роман о роже» Палантена де Уа.
Разумеется, принц Терентий ненавидел принца Тихона. За вечную благожелательность, за постоянную улыбку, за непреклонную незлобивость, за то, что в будущем предстоит каким-то образом делить с ним посконский престол.
Будь они обычными близнецами, Терентий нашел бы способ избавиться от брата-слюнтяя. Но столкни его со стены – сам костей не соберешь. Насыпь ему в манную кашу крысиного яду – сам окочуришься. Пырни его ножом – сам изойдешь кровью.
Вот ведь какая незадача.
Проклятому тихоне даже глаз не подбить без того, чтобы собственный не заплыл.
Помаленьку Терентий стал привыкать к мысли, что брат – это часть его самого, пусть бесполезная, бессмысленная, но часть, и трогать его – себе дороже.
Стремглав, глядя на сыновей, мечтал: вот бы и между державами существовала такая же связь! Спалил у соседа крепость, ан и своя сгорела. Сходил в чужую землю в набег – и свою вотчину разорил. И был бы повсюду вечный мир…
Король крепился-крепился да и отправился на поклон к старцу Килострату за советом. Сыновей оставил на Ироню да на фрейлину Инженю, пообещав в случае чего казнить.
Старец Килострат к тому времени принимал подношения исключительно совиньоном и оттого пребывал постоянно на Седьмом Столпе Мудрости – это когда от мудреца невозможно добиться никакого толку.
Выслушав долгие жалобы и пени Стремглава, старец Килострат на миг прояснил взор, прекратил жевать воздух и явственно произнес:
– Один сын – не сын. Два сына – полсына. Три сына – вот это сын!
– Где ж я тебе возьму третьего сына? – изумился король.
– Где, где… В Караганде! – сказал старец и захрапел вмертвую.
Вернувшись домой, озадаченный король выяснил, что Карагандой назывался сказочный город глубокой древности, в котором, по преданию, всегда били голубые фонтаны и цвели красные розы, а люди были вечно молоды и вели премудрые речи.
