Текст книги "Захват Московии"

Автор книги: Михаил Гиголашвили

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

5. 24 сентября 2009 г.
Обед. Предложение полковника
Бесчинства

Когда я открыл глаза, было уже светло. Я лежал на постели в своем номере, голый, что обнаружилось, когда я по дороге в ванную увидел себя в зеркале. Вид меня удручил… Вчера помнилось плохо… Я был у Самуиловича… Там Вагнер играл, Паша в растянутых штанузах заходил, такой хмурёный… хмурёнок, потом… Ацтеки… Людоеды… Почему я голый?.. Обычно в трусах и майке… Вода из-под крана тоже была палёная, кислая, но не пить нельзя…

В комнате я начал осматриваться. Вторая постель смята, одеяла откинуто, будто кто-то только что встал… В ней кто-то явно лежал!.. Это было уже совсем непонятно и даже жутко.

Я начал искать по комнате вещи. Бумажник на месте, но там, кроме моей медицинской карточки (о которой Хорстович говорил, что её можно и не брать, пользы от неё в Москве нет), ничего нет. Билет? На месте, в кармане пиджака в шкафу. Всё остальное – в милиции.

Милиция!

Я сел на стул. Опаньки! Здравствуй, жаба, новый ход!.. Милиция! Где бумажка? Я порылся в карманах, но ничего не нашёл… Была же такая, с красивыми завитульками и печатями… «Вестка», кажется… Даже слишком много печатей было… Тут, наверно, с бумагами так же, как с водкой – чем больше прибомбонов, тем фальшивее… Да, но который час? Часы тоже в милиции.

Я выглянул в окно. Было светло, люди шли по широким улицам столицы… Как бы мне тоже до милиции дособачиться?.. Нет, сперва до папы, до почты, где «Western Union»…

Но чтобы добраться до почты, нужны деньги. И нужен мобильник, потому что папа должен сказать код. Он один раз мне посылал деньги в Австралию, так сигнал два часа шёл… А мобильник – в милиции. Чтобы добраться до милиции – нужны деньги, а деньги в банке… А папа, кстати, на работе. Где же ему быть? Или сегодня суббота? Воскресенье?

Может, уже пора в милицию? Но как? Пешком же не пойду, куда бы глаза ни глядели… Вот, пошёл один раз в бюро, до сих пор хожу-похаживаю…

Пиво бы не помешало… Надо у портье спросить, который час, и вообще…

Я позвонил по гостиничному телефону:

– Извините, это стоялец из номера 15… Который сейчас час времени?

– А, это вы… – недобро ответили из трубки. – Ну что, пришли в себя?

– Да, пришёл. А что? А когда я не пришёл?

– Ничего не помните?..

– Нет.

– Вас, пьяного в слюни, привёл ночью какой-то вдребезину пьяный старик, вы здесь буянили… куражились, что у вас зубы голубые, что ваш дедушка у Наполеона служил… Мы уже милицию хотели вызвать, но старик увёл вас в номер…

– И… что старик?

В трубке помолчали.

– Это вам лучше знать, что вы там с ним до утра делали…

– Он что, тут… ночевал-ночал? – испугался я, поглядывая на смятую постель.

– Не знаю, меня тут не было… Дежурный всё это рассказал. Двенадцать скоро.

И трубку повесили.

Этого еще не хватало! Буянил, старик… Я на всякий случай осмотрел себя в зеркале – никаких следов… Где номер Самуиловича?

Кое-как разобравшись с проклятыми нулями, гудками, отключками, я сумел позвонить старику. Никто не взял трубку. В ларьке, наверно.

Я кое-как влез в душ, пытаясь понять, что мне сейчас делать. Пил кислую воду из-под душа – и от воды опять кружилась голова. Тянуло лечь, замереть, исчезнуть…

Если Иван в сказках водку пил, то ясно, почему ему с печи слезать не хотелось… Я бы тоже сейчас заприлёг бы… Интересно, была ли эта водка опыленной или нет?.. И почему я голый?.. И не надругался ли как-нибудь надо мной старик, пока я спал?.. Он всё страшные вещи рассказывал… кровоядец в ушанке… кадки на балконе… Роза с берёзы… Клементинович… Нет, зачем я ему нужен? Он же просил, чтоб Алка подругу привела… На гея явно не похож.

Алка! Вот кому надо позвонить!

Я быстрее зашевелился под душем, заспешил с полотенцем. Но куда я её приглашу без денег? Что скажу? Что мне нужно по деламвмилицию?.. Зачем ей звонить, пока нет денег и ничего не известно?.. Klar? Klar und logisch! [26]26
  Ясно? Ясно и логично (нем.).


[Закрыть]

Сейчас бы горячее – чай или кофе – тоже не помешало. Давала же мне Бабаня с собой кипятильник, еще с войны у неё был, такой, как кулак, я не взял… А вот пригодился бы.

На столе открыта папка… А, Исидор оставил. Баснепись… Или песнепись?.. Я присел за стол, полистал… С трудом начал читать…

Корабль дураков

Дуракам закон не писан,

а если писан, то не читан.

Народная мудрость

Всё должно принадлежать всем. Счастье всех является счастьем каждого, а несчастья будут общими. На таких условиях был снаряжен корабль.

И он поплыл. С виду величествен, огромен и крепок. Пассажиры постоянно латают и красят его. И на первый взгляд кажется, что на нем кипит жизнь и всего всем достаточно. Но если присмотреться внимательнее, обнаружится, что всё есть только у тех немногих, кто несет бесконечную вахту на капитанском мостике, отдает приказы, не спит, не ест, а только печется денно и нощно о благе корабля.

Всё, или почти всё, есть и у тех, кто охраняет корабль и зорко следит за тем, чтобы всё распределялось «по справедливости», то есть так, как прикажут с капитанского мостика, ибо только там совершенно точно известно, что в каждый конкретный момент следует считать справедливостью.

Весьма многое есть и у тех, кто всем этим заведует где-то там, в складах и трюмах. Немало остается и на камбузе. Кое-что есть и у тех, кто продает то, что осталось от всего, тем, у кого ничего нет, но для которых, по идее, всё должно быть, ибо ради них был осуществлен проект.

Те же, у кого ничего нет, терпеливо стоят на палубах в очередях за тем, что осталось от всего. Но остается очень мало, почти ничего. И вот за это ничего идет вечный бой – покой дуракам только снится, да и то не всегда, если повезёт.

И блуждает корабль дураков по морям и океанам, игрушка бурь и ветров. Несмотря на вечную морскую болезнь, дуракам весело – на то они и дураки, чтобы пировать во время чумы. Им мнится, что они обладают большими богатствами; им грезится – они за крепкой стеной, корабль непотопляем; им мечтается – всё будет хорошо; они делают вид, будто не знают, что обреченный корабль уже покинут жирными и хитрыми крысами, которые от века знают цену жизни и смерти.

Пираты, контрабандисты, рыбаки, пограничники – все шарахаются от корабля дураков, зная по опыту, что глупость заразна, как холера, и что нет ничего страшнее дурака злого и опаснее дурака доброго, особенно если они вместе несут вахту и молятся так истово, что весь корабль содрогается от громких ударов их бесстыдных лбов о капитанский мостик. За этими ударами почти не слышно сигналов SOS, которые упорно выстукивает одинокий радист в своей крошечной радиорубке.

Эта баснепись мне понравилась. Это такая анархическая проза… Страна-имитант, псевдожизнь… Да, но тут – протесты, в папке – фашистские нашивки и эмблемы, а под столом – рюкзак с листовками… Не опасно ли?.. А если КГБ?.. Князева дружина? В ГУЛАГ, погулять?..

Но текст мне понравился.

И я уже даже начал набрасывать по-немецки начало перевода: «Allen soll alles gehören. Das Glück aller wird das Glück eines jeden, das Unglück aber wird allgemein sein. Unter dieser Devise wurde das Schiff ausgerüstet. Und es stach in See. Von außen betrachtet…»

Но вот опять телефон! Не дают покоя…

Портье сообщил, что ко мне милиция пожаловала, ждет меня внизу, а в голосе было много забористой, задористой злорадости. О! Опять?

– Кто?..

– Откуда мне знать? Конь в пальто!

– Ясно. Сейчас прихожу! – крикнул я и быстро стал одеваться, с сожалением поглядывая на перевод, где уже увидел неправильную запятую… Но надо идти, а то сами придут. А тут – листовки-фашистки, свастики, заплечных дел мешок…

В вестибюле портье настороженно показал на двери:

– На улице ждут!

Противный тип! Это он дежурил, когда шофер-монгол меня привез, и мы у входа стояли… Да, вчера фашисты, потом – пьяный старик в номере, теперь милиция…

Портье из-под бровей проводил меня крысиным взглядом, я тоже кончиками глаз следил за ним, пока шёл к выходу. Пусть. Пусть теперь в отчете пишет, что ко мне фашисты… и милиция, пень-пеньской… плевать!..

А, это сержант Пьянчуркин! Машет от машины рукой:

– Как самочувствие? Хорошо спали? Забыли, что к Майсурадзе надо ехать? Послал за вами. – Как близкого друга, сердечно приветствует он меня, жмет руку – сам он сегодня повеселее и, кажется, навеселе… и вином от него несёт покрепче, чем вчера… И от меня, наверно… А, ужас! Идиот, я же забыл почистить зубы!

Это привело меня в шок, потому что мама говорила: худшее, что может с человеком случиться, – это если он утром не почистит зубы и целый день будет ходить с противным ртом…

– Подождите, я что-то забыл!

И я кинулся обратно в номер, под язвительное от портье: «Что, важную вещь забыли?» – где долго чистил зубы, вспоминая бойскаутский лагерь, где я потерял зубную щётку и месяц не чистил зубы, пока не приехала мама и, узнав об этом, не повела меня прямо к лагерному психиатру, как будто у психиатра были в продаже новые зубные щётки… щубные зётки…

Я был около машины, когда увидел, что сержант украдкой что-то пьёт. Вот на заднем сиденье – связка пива.

– А, можно?

– Бери, – разрешил он и зажигалкой открыл мне бутылку. – Что, пили вчера?

– Да, приходилось… Пил-попивал… Старулька, добрыня бодрявичок… О, хорошо! – Я почувствовал, как пиво стало отцеплять боль от черепной коробушки.

– Да я тоже почти и не спал, едрёна вошь… такая, понимаешь, история приключилась…

И, пока садились-заводились, сержант кратко рассказал, что был вчера на свадьбе у парня, с которым служил в армии, туда ВДВ-шников навалило – ну, этих, морских беретов типа легионеров, бля, – слово за слово, языками зацепились, жених лишняку напорол, а десантура уколбасилась вусмерть и давай, как обычно, мебель крушить:

– А у меня табельный «макар» с собой был, я им в воздух пару раз пальнул, чтоб всех успокоить… ну а воздуха нет – потолок… люстра вниз… невесте плохо, какая-то падла милицию вызвала, та, пока разбиралась, где свой, где чужой, успела по рёбрам надавать – это ж Ясенево, район чужой, неизвестный, я в штатском… невесту в больницу, меня в участок, в клетке пришлось сидеть, полковнику звонить, ночью беспокоить, чтобы помог… Вот так свои чуть не порвали!.. С горя хашом опохмелился.

– Шахом? – не понял я.

– Нет, хаш – это армяны варят суп такой, на похмелье хорошо выводит. У вас похмелье есть?

– У нас в Германии?

– Нет, у вас лично?

– Лично да, бывает, но редко… Пить – организм губить. Но сегодня – да, есть. Мы тоже пили… Водка «Хорошая»…

– Да чего уж в ней хорошего… Я это, типа того, тоже не очень люблю, но что делать, когда кругом пьют?.. Не будешь же, как бука, в углу сидеть?.. Так и выходит, как в анекдоте: «Пить хочешь?» – «Нет». – «А будешь?» – «Буду».

Я согласился – да, сидеть, как буклет, глупо, и сообщил ему, что у нас в Баварии говорят, что человек пьет только один раз в жизни, а всё остальное время только охмеляется…

Сержант снисходительно объяснил:

– Э, друг, правильно надо говорить «по-хмеляется»! «По» – это значит «после», после хмеля, вот как сейчас, по-хмелье.

Типа Post Scriptum, понял я и хотел спросить, разве пиво – не хмель, но меня заинтересовала другая структура, которая теперь до меня дошла полностью:

– Значит, после хмеля – по-хмелье, после еды – по-едье, после чая – по-чайе…

– Аха, после битья – побитье, после обеда – по-обедье, после ебли – поебье, – поддержал меня сержант, но опять вернулся к ночи: – Мне бы без полковника плохо пришлось… Спасибо, своих зверей-сородичей прислал, они на двух джипах в 5 утра в участок пожаловали – так ясеневская ментура на задницу села, хвосты поприжала, тут же выпустили, «макар» отдали, а то хотели уже прикарманить. Прикинь – я им говорю: «Куда “макар” в шкаф ложите, там же мой номер стоит!» А они отвечают: «А спилим, не боись»… Я сижу в джипе, думаю, неужели эти джигиты из-за меня в 5 утра все собрались-оделись-побрились? Нет, смеются, у нас смена работы такая, ночная… И по-своему говорят… Хыр-хыр-хыр… Ничего не понять…

– Джипиты? Хыр говорят?

Сержант пошмыгал носом, утерся рукавом, пошнырял глазами по дороге и резко свернул через линию:

– Да на грузинском говорят. Тайный язык. Нам ни за что непонять. Дед говорил, что Сталин и Берия тоже часто на Политбюро на грузинском гутарили, а бюрошники сидели и потели – кого расстрелять хотят?.. Непонятно же. И возразить нет возможности, что сами решат, то и решат… Прикинь – политическое собрание сидит, маршалы, генералы сидят, а они меж собой по-своему трут… и все молчат, дышать не могут, ждут… Окачерыжиться можно от страха!

От пива жить стало свободнее, голова перестала казаться саркомой из стариковой банки, сил прибавилось. Я хотел спросить, кто были эти джиповики, присланные полковником, но мы уже были около милиции.

Подруливая к черному выходу, сержант обнадежил меня:

– Если вчера отпустили, сегодня уже не посадят.

«Не факт», – хотел я сказать, но передумал, занятый мыслью о том, скоро ли чипы выдумают, чтоб всадить под мозг – и готово, любой язык у тебя на мягком диске мозга сидит, по черепу крылатые слова и выражения летают… Как те проклятые жёлтые проценты в сомбреро, что мою карточку сожрали!

Высадились, вошли. На площадке курили двое молодых людей невзрачного вида, похожие друг на друга пустыми лицами. Сержант на ходу бросил:

– Здоров!.. Здоров!..

Ему эхом отозвались:

– Будь!

– Будь!

– Они братья? Больны? – спросил я.

– Почему?

– Ну, «будь здоров», похожие лица…

– Нет, это так, вроде «привет-привет». Не, это тихарики, топтуны, они всегда здоровы – по улицам в мороз и дождь бегают, что им сделается, они закалённые. – Он постучал в дверь кабинета: – Можно?

– Не можно, а разрешите войти! – донеслось до нас.

– Слушаюсь.

Полковник сидел за столом в полосатом костюме и черной рубашке без галстука. Вот он, босс из бассейна. На столе – «Hennessy», лимон на блюдечке, бокалушки на подносике.

– Прошу, дорогой Фредя, битте, геноссе! – Полковник привстал, обвел рукой стол. – Скотч перед ланчем!

Битте шён, Иван Андрейч… А говорят, что немцы пунктуальны? А? – Он шутливо с хрустом заломил манжет: – Сколько у нас? Почти два…

Я начал оправдываться:

– Пока ванна… сё и то, и эдакое… Часов нет… телефона нет… у вас… – но он прервал меня:

– Конечно, кто в милицию своими ногами идти хочет? Но учтите, все ваши бумаги готовы, как и обещано! – Он налил коньяк и ловко пустил бокал по полированному столу прямо ко мне в руки, а сержанту указал: – Один и ты можешь хряпнуть, братец, но только чтоб потом чаем закусил.

– Спасибо, товарищ господин полковник. – И сержант налил себе добрые полбокала.

– Не многовато ли? – сощурился полковник. – Ведь ты на работе, нас еще везти.

– Так я… на два раза… чаем закушу… или чесночком…

– Нет уж, лучше чаем. Ну, за наше знакомство!

Он поднял бокал и как-то просветленно-обрадованно посмотрел на меня.

Все выпили. Сержант отглотнул половину, поморщился и вороватым движением допил остаток, а я, испуганный Виталиком, пил с осторожностью – вдруг это тот самый… опылённый… Бутылка очень уж того, фанфаристая… А что, если спросить? Он знать точно будет… шахер-махеры, гешефты… И я, размягчев от коньяка, сказал о подозрениях Виталика, на что полковник удовлетворенно кивнул:

– Конечно, всё паленое. А я вам что говорил?.. Вор-народ! Я на всякий случай покупаю в дьюти-фри, так надежнее, хотя, говорят, и у вас в Европе балуются.

– Да, бывает. Недавно мафия на свое вино, калабрийское, этикетки от французского бордо… пятьдесят тысяч бутылок… того…

– Но вино можно было пить?

– Конечно! Калабрия – не хуже того… бордо в пальто… реально…

Пальцы полковника покрутили рюмку.

– Видите, у вас мафия хоть совесть имеет. А тут… Знаете, как система пала, так народ стал на всякие махинации очень изворотлив. И всегда был вороват, ну а теперь… – Он махнул рукой.

– Ворый народ? – уточнил я. – Воряры?

– Воры, воры… Чего только не услышишь в этом кресле!

Сержант Пьянчуткин до этого молча тёрся в одиночестве, как вдруг нетвердым голосом сообщил из угла:

– А недавно один топтун из 2-й бригады сам слышал, когда был на задании в ночном клубе, как один халдей сказал другому – вона, большой спец к нам пожаловал, по полтыщи баксов за бутылку платит, и уже бухой, ничего не соображает, но заказ дал, так пусть Сереженька аккуратненько и по-быстрому «Бордо ля Савиньи, 1975» и другую, «Клермон-де-Буа, 1998», сделает… у него наклеек отксерена туча… Вот чего делают, падлы!..

Полковник сделал ему знак:

– Ты молчи, вчера уже пугал народ… За это еще отдельное спасибо с тебя…

– Да я, товарищ полковник, душой и телом… – Сержант по-собачьи подобрался к столу.

– Не телом, а делом должен быть предан, делом!

Сержант закопошился, не решаясь дотронуться до бутылки:

– А как же! А помните, товарищ Майсурадзе, ту официантку, что в подсобке остатки пива из бокалов в один сливала, а потом его воздухом через соломинку надувала, чтобы пена была и за свежее пустить?.. Я протокол пишу, а она говорит: «А чего такого, панику развели, чистое же?.. Бокал 10 долларов стоит, не пропадать же деньгам?»

Полковник выслушал его, потом руки его прошвырнулись по столу, подцепили бокузанчик с коньяком:

– За встречу двух индивидуумов, которые друг другу симпатичны и могут быть очень и очень полезны!

Мы чокнулись, сержант сделал движение, но полковник пришикнул:

– Эту пропуссститть! Отсссставиттть! – и сержант, ворча, убрался в угол, а полковник взял корзинушку с моими вещами и, обойдя стол, поставил её передо мной (я ощутил запах одеколона, блёсткие светлые глаза близко от меня): – Прошу! Состав преступлений хоть и налицо, но они не столь велики, чтобы начинать дело, хотя, не скрою, в картотеку подозрительных личностей вы уже занесены…

– Почему так? Я часто хочу ехать-ехать… Зачем картотека?

– О, это чистые формальности, автоматика, всё в наших руках… Бог высоко, Интерпол – далеко… По ходатайству можно карточку раньше времени изъять…

Ну хорошо. Я начал копаться в корзинушке, раскладывать вещи по карманам. Паспорта нет!.. Это ослепило меня – нет, ничего еще не кончено, где паспорт?

– А паспорт? – невольным фальцетом спросил я.

Полковник кивнул, откусывая печенье:

– На регистрации. В конце обеда вручу лично.

– Какая такая эдакая регистрация?.. Я думал – справка…

– Справка об утере есть, вот она, пожалуйста, готова. Видите, на какой красивой бумаге, какие печати… фиолетовые… с хвостиками, бесподобный шрифт… Вот, написано, что регистрационная карточка утеряна, о чем заявлено по месту утери… покажете на границе, если что… Всё, чист перед вами!

– Спасибо, да, большое! Но паспорт… не отходя от кассира…

Пальцы его сплясали что-то мажорное, кружевное, ажурное:

– Будет паспорт! Еще один любимый тост Сталина – за дружбу между народами! Для него все были равны, все его родные дети! Мы немцев очень любим, уважаем…

– А чего их любить-уважать? – вдруг подал шаткий голос Пьянчаткин.

Полковник, проигнорировав, но погрозив пальцем, продолжил:

– …за их целеустремленность, исполнительность, тщательность, надежность, пунктуальность, добросовестность, аккуратность, дисциплину, разумность…

– А чего, Гитлеру на Москву лезть – разумно было? – Опять голос сержанта.

– Вчерашшшнее ЧП не забывай! – зашипел на него полковник, на что сержант сделал понимающие движения, потяпав ладонями себя по губам, и затих, а я вступился за него, чтобы полковник не подумал, что я симпатизирую Гитлеру:

– Конечно, неразумно было лезть… лазить… Неразумна всякая война… Ганди говорил…

Он продолжал:

– Ну, было, да, случилось – что ж теперь, всю жизнь всех попрекать? Вот вы, например, чем виноваты перед нами? Вы, лично, лично передо мной?.. – Отчего мне стало приятно – человек понимает чувства других и, казалось, поверил, что я не фашист.

– Да, мне обидно… я пацифист, а меня фашист обзывают… обзызовывают…

– Кто? Кто вас обзывал? Здесь они? – Он указал на сержанта.

– Нет, они хорошие люди… Другие! Не в России.

– В Израиле, наверно? Ну, те право имеют… Нет, другие нам не нужны. Итак, за дружбу между народами!

Выпили. Сержант пробормотал в пустоту:

– Сказали же – одну пропустить, а уже две прошли…

Полковник, шикнув на него, как на собаку, разлил еще:

– Ну, по третьей! За прекрасных дам, шерше ля фам, никому не дам!

– Фу-ты, ну-ты… – поддержал я.

– О, да вы специалист! Браво! Поэт! Никогда не думал, что буду сидеть рядом с живым поэтом!

– Но какой я поэт? Это слова… из обихода…

– Как же не поэт? Пусть все слышат! Пусть все знают, что вы поэт! Эй, Сашок, ну-ка, посмотри, кто там в комнате у Вити, пусть на рюмашку зайдут, рассмешу… – («Есть!» – встрепенулся сержант.) – Ну, за всю прекрасную половину рода человеческого! За вашу Элизабет!..

Тут где-то у него в утробе позвонил мобильник, он вытащил и стал говорить на своем языке, а я отметил слово «германели», что мне не очень понравилось… Наверно, обо мне говорит… Этот корень ни с каким другим не спутаешь… Из слов с этим корнем мне известны, к сожалению, только «герма» и «гермафродит», что само по себе уже неприятно… Чего они хотят от Фреди?.. Почему не отдают Фреде паспорт?..

Я хотел прямо спросить об этом, но не сделал этого. Что от этого изменится?.. Если не дают – значит, есть причина… Почему? По кочану! Что-то ему надо. Всем же было что-то надо: Виталику – виза, таксисту – битые машины, коню из бюро – штраф, сержанту – Иностранный легион, Алке – богатые клиенты, Исидору – взносы и переводы, официантке – чаевые, кассирше – без чека, старику – бегство и синагога… Но что может быть нужно ему?.. У него же всё есть, как видно?.. – спокойно расплывались на коньячной поверхности мои неторопливые мысли.

В кабинет вкрадчивой походкой ввился Витя с пистолетом, за ним пыхтел нездоровой одышкой, осторожно пронося живот сквозь двери, капитан Жирновский, на ходу укромно доедая что-то.

– Опять? Пирожки-ватрушки? – шутливо-грозно прикрикнул на него полковник.

Капитан виновато стал оглядываться, отделываться:

– Да ить… Только кусочек махонький, вот такой малюсенький. – Он показал полжирного пальца. – Такой масюсёханький кусочек пиццы этой драной и был…

– Ну, твое дело, жиртрест… Мое дело предупредить тебя, твое дело – делать выводы, но ты не делаешь. Посмотрим, что завтра будет… Я не шучу, есть указания… Ну, разлили по рюмочкам! Мы сейчас с геноссе обедать идем, – сообщил он пришедшим. – Он мне вчера, нет, позавчера, в одном деле очень помог… Он языки знает, поэт, стихи пишет, рассказы. Хотите послушать?

Я был заинтересован больше всех. Какое дело? Какие рассказы, стихи? Я ничего не писал. Может, Исидора поймали, байкописца?..

Капитан Жирновский обтерся платком:

– Мне чуть-чуть, я ж не пью…

Витя озабоченно сел, молча наполнил стакан. Сержанту дали четверть рюмки. Полковник торжественно выложил на стол мой диктофон и нажал кнопку. По первой же фразе: «Мальчик ковырялся в заду ложкой…» – я понял, что он нашел кассету с записями семинара по сакральной лексике.

– Это учебный материал! – крикнул я, но было уже поздно – из диктофона неслось:

– Мальчик ковырялся в заду ложкой и выронил её. Никто не видел. Он поднял ложку и положил на стол. Пришел отец и спросил: «Кто ложку ронял-уронил?» – «Я», – ответил мальчик. «Спасибо, что правду сказал. А ложку можешь сунуть обратно в задницу!»

– Ой, мама, учебный материал! Это кто ж вас такому учит? – засмеялся капитан, что-то подхрюкнул сержант, улыбнулся Витя, а полковник серьезно сформулировал:

– А это они так хорошо шпионов готовят… Чтобы те на народном языке говорить с людьми могли.

Смех смолк. Все вдруг как-то притихли от этого ответа. Что, он правда думает, что я – какой-то Бонд из фонда?

– Это не я, это Толстой… Толстый… – путался я. – Какой там шпион? Мы на семинаре всякие худые слова туда вписывали… Нет, вписовывали…

– Шучу. Вторая тоже класс, – и полковник щелкнул кнопкой: – Белки жили на деревьях, целый день дрочили-подрачивали и были всегда веселы, а волк жил на земле, в лесу, и был всегда голоден и зол. Вот один раз спросил он у белок, почему они всегда веселы, а ему всегда скучно. «Мы, белки, с утра до вечера дрочим-подрочим, масло масляное себе делаем, другим не мешаем, потому мы всегда веселы, а ты, волк, всех только норовишь со злобой выебать, вот оттого тебе всегда скучно», – объясняли белки…

Уже смеялись в голос:

– И на баб не надо тратиться…

– Кот Василий облизывал свои яйца…

Полковник, взглянув на часы, подмигивал:

– А что, чем не поэт?

Под шумок я поинтересовался, как правильно назвать человека, который мастурбирует, и получил разные ответы, опять убедившие меня в приоритете русских суффиксов:

– Дрочильщик, дрочило!

– Дрочун, дрочунок!

– Дроченька, дрочилка…

– А дрочулька или дрочара можно? – спрашивал я, на что полковник разрешил говорить, как мне нравится, и объявил: – А третья сказка – про собаку и волка!

Капитан Жирновский пробормотал:

– А, ну про нас, ментов и бандюков… – и потянулся к печенью, но Майсурадзе строго сказал:

– Диета, товарищ! – и капитан отдернул толстую руку, только растерянно взглянул на еле видные из-под складок жира часы:

– Так ить ведь пьем… закуси нет… обеда время…

– Это коньяк, не горилка, его салом не закусывают… Слушайте! – Он щелкнул клавишей: – Один худой-прехудой волк ходил-похаживал около деревни и встретил самую что ни на есть наижирнейшую собаку. Он спросил у собаки: «Скажи, собака-слабака, откуда вы корм берёте?» – «Нам люди дают». – «Наверно, ваша служба у людей трудна?» – «Нет, наша служба не трудна, нам нужно ночами по двору хаживать-похаживать». – «А, я сейчас бы в вашу службу пошел – ходил бы похаживал, только бы кормили!» – «Что ж, иди, – сказала собака, – я скажу хозяину, чтобы он и тебя кормил-подкармливал…» Волк пошел с собакой к людям служить. Они уже входили-вошли во двор, как волк вдруг увидел, что у собаки на заднице шерсть вся стёрлась. Он сказал: «А это у тебя, жирная тварь, отчего?» – «Да так», – ответила собака. «Да что так?» – «Да так, по ночам хозяин спускается во двор и нещадно ебёт-заёбывает меня до первых куриц-петухов…» – «Ну так прощай, подлая шлюха, – сказал волк, – не пойду я с тобой к людям. Пускай не так жирен буду я, да не ёбан!»

– О-хо-хо! Кто это у нас и жирен, и ёбан? Да-да, жирен, толст и ебён? Вы, случайно, такого не знаете? – начал полковник, другие подхватили и стали поглядывать на капитана, тот сконфуженно отфыркивался, а я, подстегнутый коньяком и общим весельем, предложил им прочитать на память еще одну басню, про девочку Катю, у которой две руки и две ноги, но только один рот, но полковник начал разливать остаток:

– Ехать надо! – не обращая внимания на ворчанье сержанта из угла.

– Да куда ему ехать? – Капитан посмотрел на сержанта: – Давай я вас отвезу.

– Я и слепой ездить могу, и с закрытыми глазами, а вы вот и за руль не залезете – живот мешает… – окрысился сержант на капитана, который, чтобы сгладить ссору, начал рассказывать, со слов знакомого опера, что в соседнем районе китайцы где-то купили (или получили за долги) русскую девушку, спрятали в подвал, полгода трахали оптом и в розницу, а потом, когда она сифилисом заболела, на мелкие кусочки разрезали, замариновали и в рестораны пустили, навроде утки…

Полковник покрутил рукой у виска:

– Мы обедать идем – а ты такие глупые гадости рассказываешь!.. Хотя бы при иностранце постыдился… жёлтые утки распускать…

– Фредя? Да он уже вроде как свой… – начал отдуваться капитан. – Да я что… И не сплетни – дело открыто. Старлей Можайцев ведёт, кусочки на ДНК посланы…

Молчавший Витя сделал какое-то движение, корректно спросив:

– Мы свободны, господин полковник? – на что получил ответ:

– Да, все свободны. Прошу, ваш диктофон, геноссе Фредя, ваша харахура…

– Кто? Хурахари? – не понял я. Но где-то я уже слышал это слово!

– Мелочи всякие.

Я радостно распихал всё по карманам (не забыв украдкой вставить чистую кассету в диктофон) и спросил опять:

– А паспорт?

– Не беспокойтесь. Всё будет. Слово офицера! Сашок, пошёл умыл лицо, зубы как-нибудь почистил… там паста есть… Только не моей щеткой! – А я подумал, как он по-братски обращается с помощниками – мыслимо ли, чтобы немецкий служащий так заботился о подчиненных?.. Нет, у наших носы всегда задраны… Недаром дедушка Людвиг всегда говорил: «Die Deutschen sind Titelsüchtig und Machtsüchtig» [27]27
  Немцы имеют тягу к титулам и власти (нем.).


[Закрыть]… А здесь по-простому…

Сержант пропал за дверцей, а мы начали собираться.

– Ну, пошли!

Капитан, разлаписто ступая мятыми ногами в растянутых кроссовках, первым вынес кое-как из кабинета свое брюхо. За ним проскользнул Витя и спиралеобразно ушел в глубь коридора. Полковник, выпустив сержанта, вытиравшего на ходу руки серым платком, запер кабинет и приказал:

– Вы идите по черной, я пойду по главной, мне как раз на перерыв пора, пусть видят… И паспорт захвачу, если готов, – а капитану погрозил подвижным пальцем: – Если, хозик, еще один пельмень в твоей пасти увижу – берегись! Все зубы вырву! Харакири сделаю!

– Да ить, товарищ полковник, который месяц уже…

Но полковник сменил тон:

– Хотя ты прав, у нас в Грузии говорят, что хинкали надо есть так, чтоб последний был еще во рту, а на первом ты бы уже сидел…

Это вызвало оживление, уважительные хеки капитана:

– Хик… Хикнали – это вещь! Куда там пельмешкам… Хикнали – самый смак… Вот кислая мужужа тоже хороша, вы нас научили… на похмелье… – (А я думал, что за японские корни опять – «хин-ка-ли», «жу-жу-жа»?)

Полковник ушел по коридору, а мы долго спускались по чёрной лестнице под охи и ахи капитана, ругавшего эту лестницу («хуже каторги, проклятая»), и под бормотание сержанта, что полковник сегодня в хорошем настроении.

– Почему тогда паспорт не дает? Не дал?

– Кто его знает. Может, куда на прописку отдал. Или на контроль, – предположил он, придерживая дверь перед брюхом капитана и выпуская его наружу, где тот сразу уковылял к лавочке и уселся рядом с двумя женщинами, которые, с сумками на коленях, напряженно чего-то ждали, поглядывая на дверь милиции.

Полковник сел впереди, я – сзади, сержант – за руль.

– Гони, Сашок, сам знаешь, куда, – мазнул рукой полковник и весь недолгий путь до ресторана рассказывал, что раньше, 20 лет назад, когда он сюда перевелся служить, он думал, что русские взяток не берут, а когда начал тут работать, то увидел, что не то что берут – лопатами гребут, куда там тбилисским!..

– Что будешь делать? Система. Против системы не попрёшь… а попрёшь – и вылетишь… хорошо, если только с места, а не вообще… Слыхали, как моему земляку Гонгадзе в Киеве голову отрезали за то, что систему потревожил?.. В прямом смысле, лопатой отрубили?.. Знаете, геноссе Фредя, я из очень честной семьи, отец был учителем, мать – детским врачом в поликлинике, день и ночь по этажам таскалась, по больным детям… жить противно было от этой честности… Копейки лишней не было… Я закончил юрфак в Ростове, на тбилисский денег не хватило, потом стал работать в органах… а органы, как известно, бегают, потеют и воняют… когда день и ночь с преступниками дела имеешь, сам таким же становишься… Но куда юристу податься?.. Всюду де-юре всё чисто, а де факто – очень, очень грязно… как в морге…