Текст книги "Батюшка. Кулак и крест"

Автор книги: Михаил Серегин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Клещ, дай его сюда, – приказал сквозь зубы коренастый, продолжая жевать хлеб. Кажется, он успокоился, поняв, что поп был один. Или все же есть третий?

Крючконосый ухватил цепкими пальцами левой руки священника за рукав рясы.

– А ну-ка, подойди, – весело предложил он.

Вторая рука Клеща была отведена в сторону, как будто он предлагал священнику необъятные просторы. Отец Василий хорошо знал эти манеры. Сейчас он заартачится, упрется на мгновение, не повинуется приглашению, и кулак правой руки Клеща со всего размаху врежется ему в область печени. Сделает он это с такой же глумливой улыбкой. Потом отпустит какую-нибудь тупую шуточку над согнувшимся от боли в три погибели священником, подставит колено и грохнет кулаком по затылку, так что нос и губы сразу от удара превратятся в одно кровавое пятно.

Отец Василий не стал ждать традиционного развития событий и сам перешел к активным действиям. Круговым рывком он выдернул рукав из цепких пальцев Клеща и боковой частью подошвы своего ботинка резко ударил зэка в колено. Клещ охнул, схватился левой рукой за колено и на секунду оказался не готов к отражению атаки. Священник одним броском тела оказался рядом с Клещом. Его правая рука скользнула парню подмышку, локоть рывком пошел вверх, заламывая Клещу руку за спину. Второй рукой отец Василий ухватился за воротник его робы. Дернув свою жертву на себя и вперед, священник сделал несколько быстрых шагов, волоча за собой Клеща и заставляя его ускорять свой бег в полусогнутом положении. Эти несколько энергичных шагов закончились для него стеной между связанной женщиной и сидевшим на земле главарем. Глухой удар теменем о кирпичную кладку сотряс старинные стены, сверху посыпался какой-то мусор и остатки штукатурки. Клещ вякнул и, схватившись за разбитую голову, повалился в щебень. Подвывая и скуля, он поливал священника небогатым наборов эпитетов типа «суки», «падлы» и тому подобным.

Коренастый мгновенно оказался рядом с отцом Василием. Заточка у него все же была, и направлена прямо в живот батюшки. Священник мгновенно отскочил в сторону и назад, чтобы оставить за спиной пространство для маневра, и чуть было не упал, запутавшись в полах рясы.

Зэк, бешено вращая налившимися кровью белками глаз, плавно наступал на полусогнутых, поводя заточкой перед собой. Чувствовалось, что в драках он не новичок и ожидает захвата руки с заточкой. Наступал он молча, не распаляя себя воплями и угрозами, видимо, сразу оценил, что перед ним не совсем простой поп, а человек с серьезным прошлым. Отец Василий вытер ладони о рясу; и под руку ему попался карман, в который он сунул найденную в кустах женскую косынку. Это было очень кстати. Передвигаясь боком из стороны в сторону, священник не давал зажать себя в угол. Выхватив косынку из кармана рясы, он взялся за ее концы и быстрым движением перекрутил тонкую ткань в плотный жгут.

Зэк стал двигаться быстрее, решив покончить с неожиданным и неудобным противником, как можно скорее. Заточка замелькала перед лицом отца Василия с быстротой молнии, но все же недостаточно быстро. Увернувшись несколько раз от самодельного оружия, священник поймал наконец руку с заточкой на свой импровизированный жгут и мгновенно захлестнул ее петлей. Его противник не успел выдернуть свою захваченную кисть, как отец Василий рванул ее на себя и вверх, присел на одну ногу и подставил плечо. В долю секунды он рванул руку уголовника, которая оказалась локтем на его плече, одновременно резко вставая в полный рост. Ясно почувствовался неприятный хруст в локтевом суставе зэка, который взвыл нечеловеческим голосом. В следующее мгновение левый локоть священника врезался ему в нос и губы. Второй удар с разворотом и крюком снизу в подбородок, отбросил коренастого. Зэк, беспомощно раскинув в сторону руки, рухнул во весь рост на землю, глухо ударившись затылком.

Отец Василий облегченно выдохнул и вытер тыльной стороной ладони потный лоб под скуфьей. Валявшаяся у его ног заточка была сделана из тонкого прута. Ей можно было только колоть, но никак не разрезать веревки. Отшвырнув заточку ногой к стене, отец Василий нагнулся над женщиной, смотревшей на него со слезами радости на глазах.

Первым делом священник выдернул кляп.

– Батюшка, милый, – тут же заскулила женщина, еле переводя дыхание и заливаясь слезами, – спасибо тебе. Тебя мне сам Господь послал.

– Все, все, – заговорил успокаивающе отец Василий, – не бойся. Конечно, Господь. Сейчас я тебя развяжу.

Женщина продолжала плакать и благодарить то незнакомого священника, то Господа. Отец Василий никак не мог развязать путы на ее руках, но продолжал боковым зрением фиксировать стонущего у стены Клеща и лежащего без движения посреди помещения второго зэка. Связать их обоих ему было нечем, кроме как теми же веревками, которыми они связали женщину. Наконец, веревка поддалась, когда отец Василий подцепил ее зубами. В этот момент Клещ у стены странно затих. Повернув голову, священник увидел, что зэк с разбитым лицом навострился уползти к выходу.

– Замри, гаденыш! – рыкнул на него отец Василий. – Еще шевельнешься, я тебя заточкой к полу приколю!

Клещ послушно замер, испуганно глядя то на странного священника, то на своего бездыханного товарища. Размотав веревку на руках женщины, отец Василий принялся за ее ноги. Здесь дело пошло быстрее, потому что веревка была короткая и связать ею ноги женщины зэки толком не смогли.

– Посиди, дочка, руки и ноги потри, чтобы кровообращение восстановить, – посоветовал священник женщине, – а я пока этих гопников свяжу.

Женщина закивала головой, размазывая слезы по грязному лицу, и нечаянно задела разбитую губу. Она ойкнула, посмотрела на размазанную по руке кровь и снова залилась слезами.

– Ничего, ты поплачь, – вздохнул отец Василий, – тебе это сейчас полезно. Как противошоковое лекарство.

Посмотрев на лежащего на спине коренастого, священник решил, что минут десять тот в нокауте проваляется. Свой удар он знал.

– Ну-ка, отрок, – сказал он Клещу, подойдя к нему вплотную, – поворачивайся на живот, руки заведи за спину.

– Слышь, дядя, – заскулил Клещ, отползая от священника, который стоял перед ним с веревкой в рука, – отпустил бы ты нас. Че те, медаль за нас дадут? Ну помахались маленько – ты победил. А? Может, пойдем мы своей дорогой? Девку вон не тронули. Хлебца поели, молочка попили, и все...

– Заглохни и на живот, – вкрадчивым голосом посоветовал отец Василий, присаживаясь рядом с Клещом на корточки.

Зэк попытался еще что-то сказать, но священник взял его за кисть руки и рывком вывернул руку, заваливая парня лицом вниз. Клещ ойкнул и задергал длинными ногами, пытаясь вырваться. Отец Василий наступил коленом ему на икру, продолжая удерживать кисть руки, и пальцем другой руки сильно надавил под щиколотку.

– Будешь дергаться, – рявкнул он на зэка, – я проткну тебе заточкой сухожилия вот здесь! Знаешь, что потом с тобой будет? Знаешь, – удовлетворенно заметил отец Василий. – Полгода будешь на карачках ползать, а потом ходить до конца жизни так, будто в штаны наложил. Вот тебе мужики погоняло прилепят! Соответствующее.

Клещ затих и, постанывая, послушно завел руки за спину. Отец Василий быстрыми движениями скрутил ему кисти веревкой. Задрав робу, с сожалением увидел, что ремня на штанах у Клеща нет. Тогда он повернулся к ногам зэка, развязал на его ботинках бантики шнурков, затянул их потуже и связал друг с другом плотно на двойной узел, так, чтобы пришлось потом только ножом резать. Даже если зубами дотянется, все равно не развяжет.

Посмотрев на женщину, которая уже перестала плакать и сидела, поджав под себя ноги и хлюпая носом, отец Василий занялся коренастым. Для начала он прощупал его локоть и убедился, что не вывихнул его. Очевидно, повреждены связки. Ничего, решил он, потерпит. Сидел бы на зоне, срок доматывал, ничего бы с тобой не случилось. А раз подался в бега да на людей руку поднял, тогда терпи.

Коротенькой веревки, которой связывали ноги женщине, для нормальной вязки рук было недостаточно. Отец Василий приподнял край робы коренастого и с удовлетворением убедился, что у этого в штанах ремень был. Перевернув тело на живот и заведя ему руки за спину, священник сложил кожаный ремень кольцом, продел снаружи свободный конец в пряжку, протянул его вторым внутренним кольцом и снова выпустил через пряжку наружу. Получилась двойная самозатягивающаяся петля, которую не то что ослабить движением связанных рук, свободными руками распустить и то проблема. Этому надежному способу связывания отца Василия научили еще во время службы во внутренних войсках.

Подтащив коренастого к Клещу и положив обоих зэков спина к спине, отец Василий проделал еще одну операцию со шнурками. Теперь ноги у обоих надежно спутаны. Короткую веревку, которая у него осталась, священник использовал, что привязать руки обоих зэков друг к другу. В это время коренастый застонал и открыл глаза. Подергав руками и ногами, он убедился, что дела его плохи. Бросив злобный взгляд на священника, он стиснул зубы и уткнулся лбом в щебенку, не проронив ни слова.

– Ну что, милая, – спросил отец Василий женщину, которая немного пришла в себя, – как ты себя чувствуешь? Идти сможешь?

– Не знаю, – покачала женщина головой, – внутри все трясется.

– Ну, давай попробуем встать, – предложил отец Василий, помогая женщине подняться на ноги.

– А с ними как же? – спросила женщина, опираясь на руки священника и кивнув на связанных преступников. – Неужели здесь оставите?

– Что ты, милая, – успокаивающе ответил отец Василий, – разве можно их оставлять? Зверям надлежит в клетке находиться. Я их посторожу здесь, а ты в село сходи, участкового или мужиков приведи.

Глаза женщины наполнились таким неподдельным ужасом, что отец Василий даже испугался, не рухнет ли она сейчас в обморок.

– Как же я одна-то? – зашептала женщина. – Страх-то какой! А вдруг там еще кто есть? Не посылайте меня одну, батюшка. Да и не дойду я, ноги подгибаются...

– Вот беда-то, – нахмурился священник, выводя женщину наружу на свежий воздух. – Что же мне с тобой делать? Ну, садись-садись, сейчас чего-нибудь придумаем.

Солнце уже склонялось к горизонту. Еще час, и начнутся сумерки. Не сидеть же здесь и ждать, пока эту перепуганную бедолагу дома хватятся. Развести дымный костер? Если из села увидят столб дыма над заброшенной церковью, то как поступят? Решат, что пацаны костер развели. И что? Поругаются про себя или вслух, и на этом все закончится. Вряд ли кто побежит смотреть да тушить. Если бы был под рукой большой кусок брезента, можно было бы устроить дым порциями. Может, кто-нибудь сообразит, что это сигнал. А может, и не сообразит. Да и брезента все равно нет. Придется этих уродов самому конвоировать в село. А если упрутся, то силенок хватит и волоком доставить. До села недалеко, метров пятьсот, да и вторая половина пути – место почти открытое. Пошлю ее за подмогой.

– Как тебя зовут-то, милая? – повернулся отец Василий к женщине.

– Дарьей, – ответила женщина, глядя священнику в глаза с надеждой и мольбой, – Дарьей Кузнецовой.

Очень Дарье не хотелось, чтобы батюшка снова начал ее уговаривать идти одной.

– Вот что, Дарья. Подождем немного, пусть твои руки и ноги немного отойдут и пойдем в село вместе. Ты впереди, а я сзади этих на себе поволоку, если сами не захотят идти.

– А сдюжите ли, батюшка?

– Сдюжу, милая, сдюжу. Ты лучше поднимайся на ноги и постой, потопчись на месте, чтобы они тебя слушаться начали.

Женщина послушно по стенке поднялась на ноги и стала шевелить ступнями. Отец Василий вернулся внутрь к своим подопечным и уселся рядом с ними на корточки.

– Ну, что, отроки, погуляли – и будет. Пора опять в зону, «хозяин» с «кумом» там очень по вас скучают.

– Смотри, поп, еще пожалеешь, – злобно сказал коренастый. – Еще встретимся.

– Вряд ли, – с сомнением ответил священник. – Пока пройдет следствие по факту вашего побега, пока суд... Потом этап и новая зона. Дополнительный срок. А если вы еще и на конвой напали, и, не дай бог, конвоира убили, то я вам, ребята, не завидую. Не до меня вам будет.

– Я смотрю, папаша, – подал голос Клещ, – ты в молодости в вертухаях служил. Или в ментовке? Небось, грехи замаливать в попы подался?

– Вам-то какая разница? – с грустью ответил отец Василий, осматриваясь по сторонам в поисках заточки, которую следовало захватить с собой и передать милиции. – Мое прошлое на вашей судьбе никак не отразится.

Тут до сознания отца Василия дошло, что брошенная им как бы невзначай фраза имеет гораздо более глубокий смысл. Получается, что он покривил душой, отвечая таким образом зэкам. Как раз его прошлое на их судьбу и повлияло. Не будь у него такого прошлого, не было бы и таких навыков, которые позволили почувствовать там на тропинке опасность, увидеть следы, свидетельствующие о том, что произошло нападение. А потом пойти и задержать преступников, не дать им совершить еще одно тяжкое злодеяние. Фактически спасти молодую женщину не от позора, а от неминуемой смерти. Не пощадили бы они ее, надругались и убили, потому что она свидетель. И неважно, что по трупу милиция все равно догадается, кто это сделал. Это их повадки, их потребность. Звери, вырвавшиеся из клетки.

Отец Василий мысленно остановился, заставил замолчать расфилосовствовашийся внутренний голос. Он почувствовал, что внутри закипает ненависть к этим дум беглым заключенным. Они ведь не гнева, а жалости достойны. Темно у них на душе, не видят они света, не ведают любви к ближнему, как не изведали наверняка и любви ближних к себе. Мечутся по стране, из зоны в зону, пытаются жить по придуманным ими же законам и думают, что вершат свою судьбу. А у них впереди только бездонная и черная бездна. Гибнущие души, не ведающие спасения, не знающие раскаяния.

Смотреть на них горько, как на слепых, которые идут, выставив вперед себя руки и думают, что идут к свету. Но не знают они света, не пробился он в их изъеденные уголовной ржавчиной корявые души. А впереди только тьма и муки чистилища. А сколько тепла и любви они могли бы дать окружающим, проживи они другую жизнь, более чистую и светлую.

Отец Василий наконец нашел брошенную заточку, которая закатилась после его пинка в остатки старого, еще прошлогоднего, судя по всему, кострища. Вот она, заточка. Кусок стального прута, заточенного с одной стороны и насаженного на грубую самодельную деревянную рукоятку. Орудие для подлого убийства исподтишка, в темноте, в почки, чтобы жертва долго мучилась. Или в подмышку, в незащищенное бронежилетом место, как был убит его друг Мулла во время бунта в тюрьме. Но теперь, глядя на это оружие, отец Василий не испытывал злости или горечи, как это было раньше. Только грусть, мучительная грусть. Он наклонился и поднял заточку, которая лежала в старой золе на обрывке какой-то бумажки. Небольшой клочок с обгорелыми краями размером не больше чем в половину странички. Что-то толкнуло священника, и он поднял листок. Повернувшись к свету заходящего солнца в дверном проеме, увидел, что это стихи. Всего два четверостишья, уцелевших в огне костра:

Не стремитесь вернуться в прошлое,

Что на сердце оставило шрам —

Из циничных поступков и пошлого

Не удасться воздвигнуть храм.

Не стирайте с лица отчаянье,

Не разглаживайте морщин —

Не озлобленность, а раскаянье

Из подростков кует мужчин.

По телу священника пробежали мурашки. Это был как знак свыше, как напоминание и совет. Что же это такое, недоумевал отец Василий, как такое может быть? Господь ли послал ему весточку вместе с этим подлым оружием и давно ставшим грязью и пеплом костром? Он еще раз перечитал коротенькие строки неизвестного поэта, который так точно расставил все по местам, как будто знал его судьбу и его душевное состояние. Все правильно, коротко и емко. Ты коснулся грязной и черной стороны жизни, ты знаешь ее. Теперь ты захотел, и не просто захотел, а понял, что можешь сделать этот мир светлей и чище. Так делай и не оглядывайся, источай весь неизрасходованный запас любви и тепла. Тебе дана власть молитвой вести за собой. «Спасибо, Господи», – прошептал про себя отец Василий и, аккуратно сложив бумажку с полуистлевшими буквами, сунул ее в карман.

– Пошли, ребята, – тихо сказал отец Василий, подойдя к уголовникам, – грехи на вас тяжкие и перед людьми, и перед богом. Пора искупления настала, а я буду за вас молиться.

– Ты че? – возмутился Клещ. – В ментовку нас решил вести? А вот не пойду, и все! Отвянь от меня.

– Пойдешь, куда ж ты денешься, – ответил священник, наклоняясь к ногам уголовников и одним сильным движением разрывая шнурки на их ботинках. – А не пойдешь, так я тебя на себе понесу. Господь меня положил заблудших к свету и покаянию вести. А если идти не могут, то нести на себе.

Разорвав и вытащив из ботинок обоих зэков шнурки, священник убедился, что в такой обуви даже если они и захотят, то не убегут. Если только ботинки сбросят, но это вряд ли. Не дураки, понимают, что по тайге без обуви бегать – дело безнадежное. Рывком он поднял за шиворот сразу обоих уголовников и поставил их на ноги. Веревку, которая соединяла скрученные за спиной руки обоих парней, он тоже убрал. Пусть идут рядом, а не боком, прижавшись спинами, чего их на смех перед людьми выставлять.

– Ну, ты даешь, батя, – ехидно заметил Клещ, когда священник выпихнул обоих в дверной проем. – Не иначе ты в священники подался, чтобы грехи замаливать. А? Где нагрешил-то?

Отец Василий прекрасно понял, что уголовник пытается затеять разговор, надавить на больное место в надежде разжалобить или спровоцировать на вспышку гнева. А там как получится. Священник только усмехнулся этой детской наивной затее.

– Иди, иди, – ответил он, подталкивая уголовников в спины и направляя их по еле заметной тропе. – Мои грехи тебя не касаются. О своих лучше подумай.

– А какие мои-то грехи, ты че, батя? – с бравадой в голосе заявил Клещ. – Весь мой грех в том, что я живу так, как хочу. Ты живешь, как ты хочешь, а я – как я хочу.

– Думаю, что ты нарушил все заповеди Господни, какие есть. Вот твой грех.

– А я не подряжался их соблюдать, я не верующий. Это что, криминал? Я свободная личность. А может, я анархист и не признаю законов и государства?

– Болтун ты, – беззлобно прокомментировал отец Василий. – Помимо заповедей Господа, есть еще и законы общества, которые запрещают творить зло. Эти законы ты тоже нарушил. Живешь в обществе – соблюдай его законы. Не хочешь – живи один в лесу.

– А почему это я должен отказываться от благ цивилизации? Цивилизация создала их для всех и для каждого в отдельности. Имею полное право.

– Заткнись! – злобно буркнул коренастый, и Клещ послушно замолчал.

– Хотя бы с дисциплиной все в порядке, – усмехнулся отец Василий. – Уже большое дело.

* * *

Отец Василий сидел в доме местного участкового и задумчиво крутил в руках граненый стакан с водкой. Был он в футболке и спортивном костюме. Даша Кузнецова и слышать не хотела никаких возражений, забирая в стирку пропыленные и испачканные в саже рясу и подрясник. Капитан милиции Афанасий Петрович Рогов крутил одутловатым лицом и одобрительно посмеивался, то и дело поглаживая реденькие светлые волосы на темени:

– Никогда такого не слышал, чтобы священник в одиночку повязал двух беглых урок, да еще и сам отконвоировал. Дела! А зато какой эффект на верующих произвело! А? – участковый хлопнул себя по колену. – А что же я, голова садовая! Ведь у меня и капустка квашеная есть, бочковая.

Рогов, крякнув, поднялся и пошел в сени. Был Афанасий Петрович тяжел, видно, что пьющий.

Когда на глазах будущих прихожан, собравшихся на встречу с новым батюшкой у входа в правление, отец Василий появился в обществе заплаканной Дарьи Кузнецовой и двух страшных, связанных, с окровавленными лицами уголовников, то тишина образовалась, не к ночи будет сказано, гробовая. Эффект, конечно, был ошеломляющий. Благо и участковый оказался на месте. Он тут же связался по телефону с районом. И оказия нашлась весьма кстати: по реке как раз проходил катер водной милиции. Водникам по рации передали забрать беглых, и теперь к полуночи в селе все улеглось и успокоилось, если не считать всяких слухов и пересудов про нового батюшку да беду, от которой он уберег Дашку Кузнецову.

– Во! – поставил на стол Рогов тарелку, накрытую чистой тряпочкой. – Угощайся, батюшка.

– Да хватит уже, Афанасий Петрович, – с укоризной заметил священник. – Тебе ведь завтра на службу.

– Ниче, ниче! – весело рассмеялся участковый и неопределенно махнул рукой, которая его уже не совсем слушалась. Как он еще тарелку с капустой донес до стола без приключений? – Начальство далеко, бог высоко... Виноват, не совсем тактичная поговорка, а я здесь сам себе хозяин. У меня порядок!

– Так ведь утром люди смотреть будут, а ты – представитель власти.

– Эх, батюшка, – пошатнувшись на стуле, изрек Рогов. – Я ведь тут родился и вырос. Каждая собака меня знает. Трезвый я или пьяный, а я для них, – он ткнул рукой куда-то в печку, – свой в доску. Народ меня уважает, потому что я справедливый. Где пожурю, а где и прощу. С людьми надо по-людски, они это понимают.

– А один-то ты чего, Афанасий Петрович? Семья была, или один век кукуешь?

– А! – махнул рукой Рогов; плеснув в рот стакан водки, полез негнущимися пальцами в тарелку, сгреб большую щепотку квашеной капусты и отправил в рот, роняя половину на стол. – И семья была, и все было. Бить надо было в свое время, а я городских манер нахватался. Я ж тогда в районе старшим опером был. Квартира была, кино ходили смотреть...

Речь участкового становилась все менее связанной, и наконец он уронил свою плешивую голову на стол и засопел. Отец Василий так и не понял, что же произошло такого в жизни Рогова, что привело его назад в родное село в качестве простого участкового с капитанскими погонами. А мужик был, судя по всему, неплохой. Недаром с первых слов у него с батюшкой наладился разговор «на ты», хотя Рогов был лет на десять старше. Да и что такое десять лет разницы? Сорок и пятьдесят или восемьдесят и девяносто. Почти ровесники. Это в детстве и юности существенная разница – десять или двадцать, пять или пятнадцать.

Отец Василий вздохнул, поднялся со стула и подошел к заснувшему участковому. Грузен Рогов, ну да ничего. Священник приподнял Афанасия Петровича под мышки, перехватил руку, перекинул через свое плечо и поволок милиционера к кровати. Сбросив покрывало в сторону, уложил грузное тело на кровать, поправил подушку и повернул участкового на правый бок. На табуретку у изголовья поставил банку с рассолом из-под огурцов. Выйдя под звездное небо, тихо прикрыл за собой дверь. То, что в сибирских селах двери не запирались, он уже понял.

* * *

Отец Василий бежал по проселку, наслаждаясь утренней прохладой тайги. От остатков вчерашнего хмеля не осталось и следа. Солнце уже поднималось над сопками, но на проселке, по которому бежал священник в спортивном костюме, было еще по-предутреннему тенисто и сыро. Птицы в придорожных зарослях вовсю расщебетались, ведя себя по хозяйски шумно. От таежных звуков и величавого первозданного спокойствия на душе у отца Василия было тоже как-то по особенному торжественно и спокойно. Впереди у него было много дел, важных и нужных не только ему, но и окружающим. От него ждали, что работы по восстановлению храма будут налажены, и пойдут быстро и слажено. Люди в этом селе, да и вообще в этом крае отцу Василию нравились. Была в них даже не доброта, а разумность, справедливое отношение к окружающему миру. Какое-то основательное и рациональное мироощущение. Говорить с ними можно было открыто и откровенно; здесь не стремились осуждать, с уважением относясь к точке зрения других, но и не приспосабливаясь к чужому мнению.

Отец Василий тихой рысью пробежал по заброшенному проселку минут десять, затем хорошенько размялся гимнастическими упражнениями и еще минут десять вел «бой с тенью». Ему все же не очень хотелось, чтобы прихожане видели его за этими боксерскими тренировками. Разогретый, с прочищенными легкими отец Василий побежал назад к зданию клуба, где временно жил в каморке около кинобудки. Теперь он увеличил темп, давая телу большую нагрузку. Легкий размеренный бег, грудная клетка работает как кузнечные меха. От ощущения здоровья, причастности к большому важному делу настроение священника было приподнятым.

Прежние навыки и подсознание сделали свое дело, прежде чем отец Василий успел осознать опасность. В огромном прыжке он перемахнул через здоровенную змею, которая спешила переползти через тропу. Уже в полете священник успел заметить, как раздраженная змея свилась кольцами и приготовилась к атаке на случай, если с шумом бегущий на нее огромный зверь под названием человек вдруг вздумает причинить ей вред. Если бросится, то не успеет достать, успел подумать отец Василий и, пробежав еще пару шагов, остановился. Заметить он успел только хвост исчезающей в траве змеи. «Ничего себе гады здесь ползают, – подумал он. – Я и не знал, что в тайге водятся змеи. Ладно в песках, в Средней Азии. Ну, еще в Поволжье встречаются небольшие степные гадючки да ужи. Оказывается здесь нужно держать ухо востро. Надо будет расспросить кого-нибудь из местных».

Когда отец Василий, после энергичной зарядки с отжиманиями и подтягиванием, по пояс голый умывался около бочки с дождевой водой, за спиной его раздались легкие женские шаги.

– Доброе утро, батюшка! – поздоровалась смущенная Дарья Кузнецова. – Я вам рясу принесла. Теперь чистая и поглаженная.

– Доброе утро, Дарьюшка, – с улыбкой ответил отец Василий, растираясь единственным полотенцем, которое у него было и для тела, и для лица. – Благослови тебя Господь.

– Спасибо, батюшка, – поблагодарила женщина, подавая священнику сложенные стопочкой рясу и подрясник.

Дарья старательно отводила глаза, чтобы не смотреть на красивое крепкое тело отца Василия с капельками влаги на широкой груди и раскрасневшееся от зарядки и растирания полотенцем.

– Когда же ты все успела-то, Даша? – спросил отец Василий, принимая свое повседневное облачение. – Времени же еще только семь утра.

– Ой, да что вы, – засмеялась Даша, – я уже и к четырем часам на утреннюю дойку сбегала с бабами, вам погладила и огород успела прополоть. Я бы раньше пришла, если бы знала, что вы так рано встаете.

– Кто рано встает...

– Тому Бог подает! – закончила поговорку женщина.

– Вот то-то, – согласился священник. – Ну, ладно, пойду облачаться.

– Батюшка, погодите, – попросила женщина смущенно. – Тут ко мне люди приходили, просили с вами поговорить. Пока церкви еще нет, можно ли к вам обращаться?

– Конечно, – искренне удивился отец Василий. – Венчать пока не могу, причащать тоже. А если больные кто есть или освятить что, то можно. А что же они через тебя-то, сами могли бы подойти со своими нуждами.

– Стесняются, – просто заявила Даша. – Столько лет уже без батюшки, отвыкли немного. Да и новый вы человек у нас.

– Это ты, Даша, скажи, чтобы бросили. Священник он всегда и везде священник. Пусть приходят, когда нужно, и не думают. Всем помогу, чем можно. Хорошо?

Женщина закивала головой и, бросив смущенно, что если чего нужно помочь, постирать там или чего еще, то пусть батюшка, мол, скажет, она все сделает, убежала. За спиной раздался скрипучий смешок Кузьмича. Длинный, как всегда, с нечесаными всклоченными волосами, заведующий клубом подходил к священнику.

– Хорошая она баба, только несчастная, – прокомментировал он, поглядывая Дарье вслед.

– Отчего же несчастная? – не понял отец Василий. – Оттого, что не замужем до сих пор?

– Была она замужем, да дело не в этом. Бросил ее суженый, четыре года назад бросил. Детей у них не было. Фельдшер наш говорил, что в город нужно обоим съездить обследоваться, если нужно, подлечиться, а они не поехали. А потом Сенька, муженек ее, подался в район на заработки, да так и не вернулся. Потом и писать перестал. Она по первой ездила к нему, а потом ей сказали, что завел он там себе кого-то. Вот и получается, что и не вдова, и не разведенка. И детишек нет. С детишками ей было бы проще.

Горестно махнув рукой, Кузьмич пошел к себе в клуб, по-журавлиному переставляя ноги. Сегодня завклубом был, можно сказать, неразговорчив. В обычном состоянии его поток сознания было не остановить. Был он человеком хорошим, хоть и пьющим, что и связывало его с местным участковым. Про Кузьмича говорили, что он был не только прекрасным музыкантом, но и умел играть практически на всех инструментах, какие только были в клубе. Оказалось, что он закончил в свое время консерваторию и был дирижером. Лишний раз убедился отец Василий, как водочка людей губит. Вот и сегодня, ни свет ни заря, Кузьмич примчался в клуб, где у него имелась дежурная заначка, «для поправки здоровья» после вчерашнего.

Священник хотел остановить Кузьмича вопросом, но потом передумал. Если не напьется дирижер, то спросить можно и потом, а сейчас отца Василия ждали дела. Нужно было созвониться с подрядчиком и договориться о встрече. Желательно на «объекте».

Отец Василий первым делом направился в правление, чтобы созвониться с подрядной организацией ООО «Ремстройпроект». Ему подумалось, что до него сделали удачный выбор, пригласив организацию, которая не только способна выполнить работы собственными силами, но и подготовить проектно-сметную документацию. С подрядчиком получилось как нельзя лучше. Прораба, который будет вести работы, пообещали прислать сразу после обеда и с документацией, чтобы согласовать кое-какие вопросы. Поблагодарив Оксану, помощницу управляющего, отец Василий собрался уходить, когда в правление позвонили из епархии. Еще минут тридцать отец Василий рассказывал о том, как он устроился и что успел предпринять. То, что уже сегодня он встречается с представителем строителей, порадовало епархиальное начальство. Знали там и о вчерашнем происшествии. Разговор закончился тем, что отец Василий отказался от какой-либо помощи епархии в организационных вопросах. Возникнет нужда или вопросы, тогда обратится. Договорились, что из епархии будут позванивать и узнавать новости. С оказией кто-нибудь будет навещать отца Василия. Это следовало понимать, что навещать будут для контроля.

Время до приезда прораба оставалось еще много, и священник решил, что пора познакомиться с ассортиментом товаров в местном магазине. Нужно было и из личных вещей что-нибудь купить, да и быт устраивать тоже было надо. Как минимум, решить вопрос с питанием. Самый простой выход: купить электрический чайник и плитку, чтобы можно было готовить себе самому и питаться в своем временном жилище. К своему большому удивлению, невдалеке от правления отец Василий увидел вывеску «Кафе». Это уже решало кое-какие проблемы, по крайней мере, где обедать.