Текст книги "Алмазы Якутии"

Автор книги: Михаил Серегин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Для начала, – с лукавой улыбкой сказал Митрич. – Пей, не боись, не хуже самогона...

Егор отхлебнул горячей жидкости и поморщился. Ее горький вкус напомнил ему отвар из брусники, смешанный с дубовой корой.

– Ничего, пей, джигит, – весело воскликнул Митрич, придерживая кружку двумя руками, – это сперва хреново, а потом разыграется!

Егор выпил лекарство мелкими глотками, кривясь и обжигаясь.

– А теперь ногой твоей займемся, – деловито сказал Митрич, унося кружку.

Он принес приготовленный специально для этой цели таз и принялся за дело. Процедура была длительной и болезненной. Егор несколько раз, не удержавшись, вскрикнул. Когда ткань отлипла от раны, Митрич стянул с Егора штаны.

– Так, – он осторожно пальпировал ногу вокруг раны, – жить будешь, – наконец улыбнулся он.

Он плеснул на рану самогона. Егор вскрикнул. Ногу обожгло адское пламя. Следом Митрич приготовил еще одну таинственную смесь, куда, кроме трав, добавил из банки медвежьего жира. Достал из аптечки вату, марлю, бинт. Сделал повязку, вполне профессионально. Рана от волчьих зубов требовала большего внимания, но и с этим Митрич справился. Егор стонал, корчился от боли, ему казалось, что Митрич не сверху промывает рану, а запускает в кровоточащую мякоть пинцет. Митрич качал головой, приговаривая: «так-так».

Когда с обработкой ран было покончено, Митрич подвинул Егора ближе к стене, выдернул из-под него плед и укрыл парня до самого подбородка. С другой лежанки, находившейся за печкой, принес медвежью шкуру. Положил сверху.

– Щас потеть будешь, но ты не рыпайся, это пройдет... Пользительно очень.

Раны жгли, в глазах стояла густая дымка. Егор чувствовал жажду. Митрич дал ему напиться. Потом накинул полушубок, выбежал во двор. Распряг кобылу, завел в конюшню, дал сена. Следом поспешил в курятник, заглянул к козам. Подоил. Принес парного козьего молока в двухлитровой банке. Вместе с Митричем в дверь протиснулся клуб морозного воздуха.

– Молочко, оно тоже хорошо, – бодро проговорил Митрич, делая большой булькающий глоток.

Он угостил Егора молоком и занялся приготовлением корма для животных. Поставил на печь котел. Собаке он варил сечку или пшенку, добавляя в кашу куски мяса или животный жир. Кошке принес из сеней кусок немного подвяленной крольчатины.

Егор заснул. Он провалился на самое дно колодца. А дна у колодца не было. Он все падал и падал, не достигая дна. Стены царапали его лицо, но нежно и свежо – как снежинки. Мысли путались, хороводились, лезли друг на друга. Он уже не знал, что есть его мысль, а что есть колодец без дна. Длинная каменная труба начала расширяться, гудеть, точно стены ее вдруг стали пропускать воздух, а Егор уже не летел вниз, а, простертый на спине, с раскинутыми руками, кружил в ватной белизне нездешнего утра.

Когда он проснулся, было действительно светло. Повернув голову, он увидел ситцевые занавески. Их полинялый голубоватый узор – по полю цветочки – казался эфемерным. В избе было жарко натоплено. Егор обливался потом, сердце учащенно билось. Митрич отсутствовал. В ногах у Егора свернулось и сладко мурлыкало тигровое чудище – Глафира. Снаружи долетал задорный собачий лай.

Глава 13

На репродукции, украшавшей неказистую деревянную стену, теперь была заметна пыль, а сама голландка была залита белесым зимним сиянием, и только огонек свечи, странно побледнев и точно сжавшись, боролся из последних сил с этим всепроникающим будничным налетом.

Скрипнула дверь в сенях, и в избу ввалился красный от мороза Митрич. Он снова держал в руках банку с молоком и довольно улыбался сквозь пышные пшеничные усы.

– Проснулся? Щас лечиться будем... Мало спал, – качнул он по старой привычке головой, – надо бы еще...

– Сколько?

– Да часов двадцать, – бодро отозвался Митрич, – а Глашка с тобой, негодница!

Глаша, заслышав хозяина, подхалимно мяукнула. Потом выгнулась и замерла с вытянутыми лапами, лежа на спине.

– Вот бестия! – улыбнулся Митрич.

Он приготовил новую смесь – для обработки раны. Теперь на основе тюленьего жира. В кружке вскипятил воду и размешал в ней оставшийся порошок из трав. Поставил на водяную баню. Потом дал выпить Егору.

– Ну как ты? – заботливо посмотрел Митрич на обливающегося потом парня.

– Ничего, – улыбнулся Егор.

– Организм у тебя здоровый. Поправишься...

После медицинских манипуляций наступило время завтрака. Глаша спрыгнула с кровати и принялась тереться о ноги хозяина. На столе появился кувшин с молоком, вареные яйца, масло.

– Ты лежи, – сказал Митрич и накрыл газетой табуретку около кровати, решив использовать ее вместо стола.

После завтрака Митрич углубился в стихоплетство. Он сидел с сосредоточенным видом за столом и, мусоля ядрышко обломанного карандаша, изучал испещренные мелким почерком листы. Потом начал править: что-то вычеркивать, что-то записывать.

Егор думал о вертолете. Люди Шепелева так или иначе рано или поздно нагрянут сюда. Он чувствовал себя ответственным за Митрича.

– Митрич, – обратился он к хозяину, – меня ведь ищут...

– Милиция? – поднял тот свои пронзительные голубые глаза.

– Нет, не совсем. Люди, которые меня подставили и у которых милиция – на побегушках.

– По-ня-ятно, – протянул Митрич и снова опустил глаза.

– Я серьезно. К вечеру мне нужно уйти. Раньше не могу, – вздохнул Егор.

– Ты и к завтрашнему вечеру уйти не сможешь, – покачал головой Митрич и снова помусолил карандаш.

– Должен, – упрямо сказал Егор.

– А ты вообще-то где укрыться хочешь?

– Не знаю, – Егор смотрел в потолок.

– Все равно рано или поздно попадешься... – сожалеюще сказал Митрич, – если, конечно, к юкагирам не подашься. А что этим людям от тебя надо? – спросил он после небольшой паузы.

– Я знаю место, где зарыт клад, а они хотят выпытать у меня, а потом меня грохнуть. По-моему, несправедливо.

– Значит, идешь наобум Лазаря? – недоверчиво посмотрел на Егора Митрич. – А куда, если не секрет?

– К Мирному. – В пойме Вилюя много болот, речушек... тайга опять же...

– О проводнике я и не мечтаю, – улыбнулся Егор.

– А я к тебе в проводники и не набиваюсь, – пробурчал Митрич. – У меня свое жилье, жизня своя. Куда я кур, коз дену?

– Так я и не прошу, – решительно сказал Егор. – К тому же заплатить мне нечем. В случае успеха, конечно, будет чем, – уточнил он, – но шансов – пятьдесят на пятьдесят.

– Думаю, меньше, – вздохнул Митрич, снова погружаясь в свои бумаги.

Тишину погожего морозного дня рассек рокот вертолета. И вслед за этим надсадно залаял Буян. Забыв о боли, Егор резко поднялся, сел. Митрич тоже всполошился. Он схватил двустволку и, пройдя в сени, высунул голову наружу. Шум винта все не стихал. Напротив, он приближался. Егор кое-как доковылял до шкафа, куда, он видел, Митрич убрал его одежду.

Он напяливал джемпер, когда в горницу вошел Митрич. Его лицо говорило о пережитом волнении. Егор заметил, что вертолетный рокот начал стихать, отдаляться. Буян еще немного порычал и затих.

– Ну что? – тревожно спросил Егор Митрича.

– Ничего, – тот поставил в угол двустволку и снял телогрейку. – Покружил и полетел себе.

– Это меня ищут, – нахмурился Егор.

– Да не шебутись ты! – возвысил голос Митрич. – Куда собрался?

– Не могу я больше тут оставаться, – Егор захромал к вешалке, где висела его куртка. – Из-за меня и тебе достанется.

– Отобьемся, – усмехнулся Митрич, – мы и не такое видали! А ты раздевайся, никуда не пойдешь. Тебе еще лечиться и лечиться, а ты в поход собрался! – в заключение хмыкнул он.

До вечера Егор провалялся в постели. Митрич самоотверженно ухаживал за ним, обрабатывал раны, кормил, готовил снадобье. Спать легли рано. А среди ночи надсадно залаял Буян. Вслед за лаем послышался шум ломаемых стенок и какой-то утробный рев. Буян уже не лаял, а осатанело рычал и визжал.

– Вот зараза, – Митрич встал, зажег керосиновую лампу, сунул голые ноги в валенки, набросил телогрейку и, прихватив ружье, выбежал из дома.

Егор дернулся было, думая, что это люди Шепелева нашли его, но Митрич бросил ему:

– Лежи, мать твою!

За дверью послышалась какая-то возня, сопровождаемая надрывным лаем. Как ни громко лаял Буян, ему не удавалось перекрыть звериного рыка. Раздались выстрелы. Егор попытался встать с кровати, но, застонав, откинулся на подушки. Температура еще держалась, да и страшно ослабел он.

Собака взвизгнула, потом перешла на глубокое злое урчание. В дверь влетел раскрасневшийся взбешенный Митрич. Волнение мешало ему говорить.

– Шалый увалень вломился, Тишку, бес, утащил, а псу едва горло не продырявил! Ах ты, мудила бурый, неймется ему, все бродит! Раньше кур воровал, теперь на коз перекинулся. Тиша-Тиша моя, – со слезами в голосе проговорил он.

Митрич бросил на лежанку ружье, бросил на пол лежавший на тумбе коврик и снова выскочил во двор. Потом вернулся, держа на руках обливающегося кровью Буяна. Митрич разоблачился, поставил возле коврика лампу и, достав из ветхого шкафа простыню, яро рванул ее. Пес жалобно поскуливал, глядя на Егора темными умными глазами.

– Что с ним? – спросил Егор.

– Будет теперь с оторванным ухом, – с досадой прохрипел Митрич, – о, елки-палки, еще и здесь зацепил!

Буян истекал кровью. Рана возле шеи была глубокой. Ухо не так заботило Митрича. Он с неменьшим пылом и умением, чем в случае с Егором, стал лечить пса.

– Потерпи, милок, – приговаривал он, – потерпи... Ну, я этого гада из-под земли достану! – угрожающе добавил он. – Сарай разломал как карточный домик!

– Шатун? – Егор с жалостью смотрел на покалеченного пса.

– Он самый... Я его несколько дней выслеживал – все без толку, – с досадой пробормотал Митрич, заливая рану Буяна специальным отваром. – Ланах с сородичами тоже этого шатуна выслеживал, да ни с чем остался. Этот зверь и в соседний улус ведь хаживает, скот дерет.

Перевязанный Буян выглядел довольно забавно. Митрич ползал возле пса, вытирал кровь куском мокрой простыни. Глафира наблюдала за происходящим с печной верхотуры. – Ну что, дружок, очухался? – запыхавшись, Митрич уселся прямо на пол и стирал пот со лба.

Пес скосил преданные глаза на заботливого хозяина и пошевелил было ушами. Левое было туго перевязано.

– Не дергайся, брат... – усмехнулся Митрич.

Он потрепал пса по спине, поднялся и стал прибирать в избе. Потом снова вышел во двор, и вскоре Егор услышал в сенях встревоженно-протяжное козье «ме-е-е».

– Так надежнее будет, – отдышавшись, сказал Митрич, – этот бес может вернуться. Другой бы не вернулся. Ружье и все такое. А этот – наглющий, сил нету! Ну ничего, я тебе устрою каникулы! – грозно посмотрел он в темный угол, словно там таился вероломный зверь. – Этак без лошади да коз и вовсе останешься... – сердился он. – Эх, Тиша, козочка моя...

Он уставился на Буяна и, жалуясь ему, призывал его в свидетели творимого шатуном беспредела. Егор не спал, ночное происшествие заставило его вновь задуматься о своих преследователях.

– Ему бы, гаденышу, дрыхнуть, – вздыхал Митрич, – они, бурые, от трех месяцев до полугоду в берлогах спят. Гон у них – с мая по июль. Становятся они тогда дико злые, рычат, черти, – уши закладывает. Времени полным-полно. А этому не спится. И вроде урожай на ягоды был... – он пожал плечами. – Здоровый, метра три... Не веришь? – перехватил он скептический взгляд Егора.

– Ну ежели и не три, – поправился Митрич, – то около того. Так обычно он кабанов да лосей жрет, а тут за козами да курами охотиться стал! А ежели кабанов нет, так и ягодами-орехами прокормиться может. Нет ягод – муравьи опять же... У меня случай был. Застрелил я однажды медведя, стал внутренности прочищать, так в желудке у зверя... не совру – килограмм пятнадцать муравьев! А этот шатун, сколько бед причинил! Ланах давно мне жаловался... Хитрый, бестия, не дается в руки. Ну ничего, – лицо Митрича приняло ожесточенное выражение, – я до него доберусь.

Два следующих дня Митрич угробил на то, что выслеживал зверя. Егор каждый из этих дней готовился к нападению. Карабин он держал на кровати, все время прислушивался, добравшись до окна, часами наблюдал за двором.

– Следы его видел, – радостно доложил Митрич к исходу второго дня, – не уйдет.

Буян выздоравливал, но не так быстро, как хотелось хозяину.

– Как же я без тебя на зверя пойду? – спрашивал он пса.

Егор сначала спал как убитый, а потом, выспавшись и почувствовав облегчение, стал страдать бессонницей. К тому же появление вертолета не давало ему покоя. Он прислушивался к лесу. Ему все время чудился гул вертолетного винта. Он планировал уйти на следующее утро.

Едва рассвело, Митрич, подоив оставшуюся козу, накормив кур и задав сена лошади, отправился в тайгу. Он не мог больше сочинять вирши, не мог сидеть без дела. Шатун стал его навязчивой идеей. Егор хотел воспользоваться его отсутствием и уйти.

Так оно было бы проще, размышлял Егор. Нехорошо будет, если из-за него пострадает этот добрый гостеприимный человек. Егор выждал час с небольшим и начал собираться. Он нашел свою одежду аккуратно сложенной в шкафу. Преодолевая боль, Егор напялил джемпер, брюки... Рукава на куртке и джемпере были старательно зашиты.

Буян насторожился, Глафира проницательно мяукнула. Егор сунул в карманы куртки несколько крутых яиц, две картофелины и ломоть хлеба. Завернул в газетный кулек щепоть чая. Потом нашел обломок карандаша и написал на вырванном из тетради и приготовленном, очевидно, Митричем для очередного стиха листе:

«Митрич, большое спасибо за заботу. Оставаться больше не могу. Не поминай лихом. Егор».

Захватив карабин, Егор, хромая, вышел во двор. Сарай Митрич кое-как отремонтировал, но коза по-прежнему жила в сенях. Егор посмотрел на высокое белое небо и быстро отвел глаза, почувствовав невыносимую резь. Он захромал, выбрав, как всегда, северо-западное направление.

Снег скрипел и сухо искрился. Кроны деревьев, кое-где отороченные пушистой белизной, изумрудными башнями уходили ввысь. Егор углубился в тайгу. Лес не был особенно густым. Егор ковылял, стараясь не думать о возможной неудаче своего путешествия. Тайга навевала ему иллюзию некоего счастливого разрешения запутанной ситуации, если он найдет алмазы. Камни казались ему панацеей от всех бед. Он знал, что лежат они в нескольких десятках километров от Мирного, а остальное не имело значения. Прежде всего – не расслабляться!

Егор не заметил крупных следов на снегу. Но вот ветка широкой лопастью хлестнула морозный воздух, послышался шум и вдалеке мелькнула спина огромного медведя. Он исчез за высоким, пышно убранным снегом кустарником, а потом снова появился, на секунду застыв. Он заметил Егора. Его раскрытая пасть сияла влажным пурпуром. «Шатун», – мелькнуло в голове у Егора. Он прицелился и выстрелил. Ему показалось, что выстрел его продублировал еще один выстрел. Или это у него слуховая галлюцинация?

Медведь рухнул на снег, тяжело зарычав. Один из зрачков его остекленел, другой был выбит, и из глазницы фонтанировала кровь. И тут же снова раздались два выстрела. Егор моргнул. До него донеслись бодрые мужские голоса, хруст веток, и вскоре из зарослей березы выскочили два одетых в лисьи шубы и торбаса человека.

Они увидели Егора, и это их насторожило. Два молодых якута стояли в двадцати метрах от Егора и удивленно пялились на него. Потом один из них, тот, что был пониже, приблизился к лежавшей на снегу туше.

– Шкуру повредил! – с досадой воскликнул он. – Ты стрелял? – зыркнул он на Егора.

В этот момент, разгребая ветви лиственницы, появился Митрич. Он буквально задыхался. На его усах белел иней. Он сразу заметил и Егора, и якутов.

– Ты куда? – сердито спросил он Егора.

– Не могу больше оставаться, – ответил тот, косясь на якутов, – не имею права.

– Ладно, – махнул рукой Митрич. – Ты стрелял? – задал он тот же вопрос, что и якуты.

Егор кивнул.

– Это Сэсэн застрелил первым, а этот, – ткнул низкорослый якут подбородком в Егора, – только шкуру испортил. Сэсэн в глаз метит, чтобы шкура цела осталась. Медведь наш, мы за ним три дня ходили.

– Стрелял мой друг, – внушительно заявил Митрич, – на шкуру мне плевать. Медведь наш.

Егор изумленно взглянул на Митрича, так недипломатично отстаивавшего свои права.

– Я за этим медведем неделю хожу, он у меня козу задрал, – продолжал Митрич, – так что это мой зверь.

– Ты не прав, – сказал низкорослый, – это медведь Сэсэна.

– А ты, вообще-то, откуда? Я тебя здесь не видел, – сощурился Митрич.

– Я тебя тоже не знаю, – не сдавался якут, – но медведь наш. Сэсэн его убил.

– Первым стрелял мой гость, – Митрич рукой показал на Егора, – значит, медведь наш.

– Медведь наш, – горячась, возражал низкорослый якут. – Сэсэн попал ему прямо в глаз. Посмотри, если хочешь.

Митрич приблизился к поверженному хищнику. Недоверчиво усмехаясь, он присел на корточки и принялся изучать зверя.

– Ты стрелял первым? – поднявшись, он взглянул на Егора.

– Я, но...

– Никаких но, – отрезал Митрич, – это медведь наш.

– Давай делить, – наконец предложил якут.

– Я даже не знаю, как тебя зовут и откуда ты, – покачал головой Митрич.

– Боотур его зовут, – промолвил флегматичный, но меткий Сэсэн, который, скрипя снегом, тоже подошел к туше.

– А меня Митричем кличут, но делиться я не буду.

Якуты озадаченно переглянулись.

– Может, правда, поделимся, – прошептал на ухо Митричу Егор, удивляясь его несговорчивости.

Тот отрицательно покачал головой.

– Мы к Ланаху приезжали, – сказал Боотур, – на охоту пошли, медведя убили, а ты говоришь, что он твой.

Якут неодобрительно покачал головой в собольей шапке, низко надвинутой на лоб.

– Ланах, говоришь? – недоверчиво сузил глаза Митрич. – А откуда я знаю, что не врешь ты?

– Он сам по лесу ходит, – Сэсэн покрутил корпусом, обозревая окрестные заросли березы, – тоже этого медведя выслеживал. – Ла-на-ах! – сложив ладони рупором, позвал он.

Боотур тоже приставил руки ко рту и закаркал, как ворон. В ответ ему понеслись легкие, словно чиркающие воздух стальным пером звуки.

– Крачка, – сказал Митрич. – Значит, Ланах идет.

Наклонившись к Егору, он объяснил, что крик крачки – позывной Ланаха. Крачка на зиму улетает, так что голос Ланаха ни с чем в зимнем лесу не спутаешь. Да и потом, птица эта, разновидность чайки, живет в пойме.

– Ланах и тетеревом, и куропаткой кричать может, но предпочитает крачку, – добавил он.

Действительно, минут через десять дрогнул кедровый стланик и вышел Ланах в сопровождении молодого якута, ведущего под уздцы лошадь, запряженную в небольшую волокушу. На Ланахе была медвежья шуба и кунья «монголка» с хвостом, на ногах – неизменные торбаса. Седые волосы Ланаха снежными нитями падали на густой коричневый мех шубы. Их льдистая белизна резко контрастировала с черными щелками-глазами на его широком скуластом лице.

– Рад тебя видеть, Ланах, и сына твоего тоже, – дружески обратился к якуту Митрич. – Здравствуй, Тыгын!

Молодой якут в волчьей шубе и песцовой ушанке улыбнулся, Ланах же изобразил на своем иссеченном глубокими морщинами лице недоумение. Он обвел вопросительным взглядом присутствующих и спокойно воззрился на медведя.

– Поделить не можете? – проницательно сказал он.

– Видишь ли, оба этих воина, – с добродушной усмешкой стал объяснять Митрич, – стреляли в зверя одновременно. И оба выстрела достигли цели.

– Но Сэсэн попал зверю в глаз, не хотел шкуры портить, – вставил Боотур, – а этот стрелок, – посмотрел он на Егора, – в шею попал, попортил немного...

– Я не знал, кто эти люди, – продолжил с улыбкой Митрич, – но если это твои гости, как они говорят, то я уступаю медведя.

– Делим поровну, – решил Ланах.

– А шкуру? – сверкнул глазами Боотур.

– Он сестре хотел шубу сделать, – снисходительно пояснил Ланах. – Хотя теперь о девушке заботиться должен мой сын.

– Шкура мне не нужна, а вот жир и мясо, – хитро улыбнулся Митрич.

– Хорошо, – уголки словно выточенных из камня, плоских губ Ланаха чуть заметно дрогнули.

Улыбка старого якута поразила Егора своей отрешенной умиротворенностью. Словно он не добычу делил, а слушал «Олонхо«.

Якуты и Митрич взялись за дело. Сначала они сняли шкуру с убитого зверя. Спустили кровь. Потом принялись делить мясо, ловко орудуя большими охотничьими ножами. Митричу досталась большая часть. Он деликатно отказался и ограничился половиной. Якуты погрузили мясо на волокушу.

– Помочь тебе? – спросил Ланах.

– Нет, Ланах, мы сами справимся. Этот гад у меня вчера козу задрал, – пожаловался он.

– Теперь он мертв, – с философским видом отозвался Ланах. – У нас завтра праздник, Тыгын женится.

– Свадьба?

– Нет пока. Родители жениха знакомятся с невестой. Это сестра Сэсэна. Красавица, – с довольной улыбкой произнес Ланах.

Щеки Тыгына порозовели.

– Я пришлю завтра Тыгына за вами, – сказал Ланах так, как будто визит Митрича и Егора в улус был делом решенным.

– Завтра? – сдвинув шапку, почесал шею Митрич.

– Ты должен приехать. И гость твой, охотник, тоже, – спокойным звучным голосом произнес Ланах.

– Моему гостю нужен проводник, он идет к Вилюю, – закинул удочку Митрич.

– Завтра и поговорим, – остался непреклонным Ланах, – ну...