Текст книги "Пригласительный билет"

Автор книги: Михаил Эдель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

– Девушки, внимание! Начинаю съемку фильма. Занимайтесь своим делом, на камеру никакого внимания. Я требую правду. Не позируйте!

– Что? Будете снимать нас? – словно по команде удивились и зарделись молоденькие доярки. – В таком виде?

– У вас прекрасный вид, уверяю… Вам очень идут белые халаты и синие береты.

– Ну нет! Приезжайте завтра. Будете снимать нас в таком виде, в каком мы ходим в клуб, – зашумели девушки.

– В клубе я буду вас снимать вторично.

– Мы не согласны. Можешь снимать наших коров, только без нас.

– Я же говорю вам: нужна правда. Чистая правда.

Но режиссера-сценариста и его ассистентов обстреляли такими язвительными шутками, что они поспешили к мотоциклу и укатили.

– Обойдемся без молочной фермы номер один, – утешил ассистентов главный режиссер.

Киногруппа примчалась в механическую мастерскую, где ремонтируют комбайны, тракторы, грузовики, электромоторы.

– Привет друзья! Буду снимать вас для фильма. Занимайтесь своим делом…

– Ты что? Вздумал снимать нас в таком виде? Вот снимем комбинезоны, умоемся, переоденемся… тогда действуй.

– У меня же сценарий – рабочее утро в механической мастерской.

– Тебе, кажется, ясно сказали?! Нам неинтересно, чтобы вся область видела нас, когда наши руки и носы в машинном масле.

Садясь в мотоцикл, Мартын огорчился: «Ну ладно… Пусть девушки хотят выглядеть особо красивыми, а тут парни, многие уже женаты и туда же…»

Проезжая мимо сельского клуба, Мартын решил: сниму тетю Марфу, уборщицу клуба. Двадцать лет трудится на ниве культуры. Тетя Марфа предстала перед режиссером в синем халате, клетчатом платке, со шваброй в руках.

– Минуточку, тетя Марфа… Буду снимать вас для кино… Не обращайте на меня внимания. Работайте.

– Снимай. Я согласна.

– Наконец нашелся сознательный человек, – обрадовался Мартын.

– Только погоди, я закрою окна в зрительной зале…

Тетка Марфа скрылась и быстро вернулась в… цветастом шелковом платье, крепдешиновой косынке на шее и праздничных туфлях. (Она жила тут же, при клубе.)

– Здравствуйте! – раздраженно, с досадой воскликнул режиссер.

Тетя Марфа, решив, что так положено по сценарию, весело ответила:

– Доброго здоровья! Снимай.

– Наденьте халат и возьмите швабру в руки.

– Ты что?!. В таком виде меня перед светом показывать?! Не желаю.

– Тетя Марфа, это же требуется для правды, – вмешался старший ассистент Толя.

Не станем приводить, что сказала тетя Марфа начинающему кинооператору. Одним словом, киногруппа с первого же часа ее деятельности столкнулась с творческими муками.

Мартын решил: он пожалуется правлению колхоза, пусть оно вразумит своих членов. А сейчас куда? Надо попробовать начать съемку в колхозных садах. Как раз сейчас идет сбор знаменитой владимирской вишни. И верно: со стороны садов доносится винносладкий запах спелых ягод.

У низкой ограды Мартын заметил Варю Котко с небольшой корзинкой. Откровенно говоря, заведующий клубом недолюбливал Варю. Пусть она стройная, гибкая, великолепно танцует в ансамбле, к тому же солистка хора, но он не терпел ее за острый язычок насмешницы.

Мартын застопорил. И опять: «Варя, не обращай на меня внимания. Я снимаю фильм…»

Варя в короткой красной юбочке, кофточке-безрукавке и домашних башмаках для фильма выглядела преотлично.

– Неужели и она начнет прихорашиваться? – волновался постановщик.

Нет! Варя принесла складную лестницу, повесила на шею корзиночку и продолжала сбор вишен. Вдруг озорно рассмеялась и швырнула в ассистента Толю спелую ягоду, которая точно угодила в его нос. Варя захохотала и чуть не свалилась с лестницы.

Мартын вдохновенно снимал. Он заснял Варю у насосной установки, у весов, за рулем автотележки… Варя действительно не обращала на оператора никакого внимания, она двигалась, работала, разговаривала с подружками, вела себя непринужденно, словно была сама правда.

Получился маленький самостоятельный фильм «Наш сад». Даже дядя Федор, грузивший корзины с вишнями на машину, и тот не позировал. Отличный фильм! На фоне цветущего сада.

«Наш сад» был отмечен премией. Варя получила десятки писем. В заключение примчалась «Волга» и увезла Варю на республиканскую киностудию сниматься в большом фильме.

Едва об этом узнали девушки с молочной фермы номер один, как на Мартына посыпались упреки, почему он все внимание уделил Варе.

– Знаете пословицу, – сказал им Мартын, – «полюбите нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит…» Я же вам говорил, просил: не прихорашивайтесь… Нужна правда. А вы…

Потом, когда их снимали, они слишком старались, «не обращали внимания на кинокамеру»… Но, как известно, чудеса не часто случаются. Художественная правда – топкая штука. Что поделаешь!

ТАК ЛИ ЭТО БЫЛО?

Я читаю смешные рассказы. По возможности, конечно. К сожалению, не я их пишу, мне приходится читать произведения авторов-юмористов.

Вот, к примеру, очередной концерт в Доме культуры Н-ского завода. Концерт обычный, стандартный, как комплексный обед в ресторане от часу дня до четырех. Есть можно, но радоваться нечему. Сперва, как водится, соло аккомпаниатора, за ним певица или певец, скрипач, оригинальный жанр, балетная пара, еще музыкальный номер и в заключение я – юмористический рассказ.

Да, еще конферансье. Его интермедии и шутки столь же солидного возраста, как и мой рассказ «На лестничной площадке», который я читаю невиданное количество времени.

Рассказ этот, признаюсь, в смысле прицела слабенький, но смешной. «Проходит», как у нас говорят, «на ура». В зале хохот, чему, безусловно, содействуют отработанные мной мимические «штучки-дрючки», многозначительные паузы и именно в тех местах, где в зале должен раздаться смех.

После того, как ты раскланялся с чутким зрителем, входишь в артистическую уборную и благодаря еще не угасшей совести ни на кого не смотришь, притворно вздыхаешь, мол, как не хочется читать старые рассказы, пусть даже весьма популярного автора…

Идешь к автобусу. Правда, делаешь вид мастера сцены, который только что великолепно сыграл Гамлета. А в душе, на самом ее дне, ворочается холодная, скользкая лягушка. Так и натворил бы что-нибудь на полных пятнадцать суток.

Но вот несколько недель назад я приготовил новый рассказ другого популярного автора-юмориста, «Так ли это было?». Признаюсь, хороший рассказ, с точным прицелом, достаточно веселый по тону, есть и смешные места. Я поработал над рассказом с помощью опытного эстрадного режиссера.

На очередном концерте читаю новый рассказ. Впервые. Есть успех. Есть смех в зале… Но… не такой оглушительный, как во время чтения «На лестничной площадке». Не тот смех, прямо скажем.

Закончил читать рассказ «Так ли это было?», раскланялся, вхожу в артистическую и слушаю отзывы собратьев по эстраде:

– Очень милый рассказ. Ты хорошо читал. Успех вполне приличный.

Причем, чувствую, отзывы искренние, доброжелательные, обнадеживающие. Но они меня не устраивают. Я ведь привык не к «приличному успеху», а к оглушительному, чтобы зал хохотал, визжал.

На следующем концерте, задолго до своего выхода на эстраду, мучаюсь, раздумываю, читать ли «Лестничную площадку» или новый рассказ. Решаю читать «Так ли это было?». Но, как назло, мои коллеги «проходят на ура». Не могу же я «пройти» хуже них. И я придумываю трюк.

Пишу на листке бумаги следующее:

«Уважаемый товарищ конферансье! Очень просим артиста Глаголева (то есть меня) прочитать наш любимый смешной рассказ «На лестничной площадке». Группа зрителей».

Записку вручаю какому-то парню, который вертелся за кулисами, и прошу его подать ее конферансье, как только я выйду на эстраду.

– Понял? – спрашиваю его.

– Как не понять!

Все! Конферансье возьмет из рук парня записку, прочтет ее вслух, и я «вынужден» буду читать «На лестничной площадке».

На душе стало легко, спокойно. Рассказ проверенный, хохот и визг обеспечен.

Наконец конферансье объявил мой выход. Выхожу. И точно, парень с моей запиской тут как тут. Он подошел к рампе и протянул ее ведущему концерт. Я загадочно улыбаюсь и жду. Конферансье развернул записку, слегка поклонился зрителям: мол, ваше желание для нас – закон. Затем громко читает:

– «…Очень просим артиста Глаголева прочитать наш любимый смешной рассказ (делает небольшую паузу)… «Так ли это было?».

Засим следует полуповелительный жест в мою сторону, что означает– слово артисту.

У меня, очевидно, был настолько глупый вид, что зрители сразу развеселились. Даже раздались ободряющие аплодисменты.

Я не начинал рассказ, меня терзали сомнения: неужели я ошибся и написал в записке «Так ли это было?»? Или это подвох моего друга-конферансье, мастера на всякие розыгрыши.

Но делать нечего, надо читать. Обычно я начинаю рассказ с этакой бодренькой интригующей интонацией и, чего греха таить, умело скрываемым самолюбованием. Мол, вот как мы, мастера эстрады, умеем читать.

А тут… стою, как пришибленный, и начинаю чтение унылым, «посторонним» голосом, ибо ко всему меня обуял предательский страх: а хорошо ли я помню новый рассказ?

И трудно себе представить: после первых пяти-шести фраз в зале раздался смех, который именуется дружным и еще жизнерадостным. Я как-то теряюсь, невольно, вопреки правилам, переминаюсь с ноги на ногу, но зритель явно сочувствует рассказчику, а вернее, герою рассказа. И чем дальше, зал все чаще смеется и столь длительно, что я вынужден делать паузы, не режиссерские, а вполне естественные.

Когда же я произнес заключительные слова рассказа совершенно «упавшим» голосом: «А так ли это было?», – зал наградил меня столь милыми сердцу артиста, оглушительными аплодисментами.

За кулисы я шел буквально ошеломленный, так как рассказ я читал как бы во сне, без всяких там модуляций и «педалей». Еще больше ошеломил меня мой друг-конферансье:

– Ты, наглец, думал, что я не видел, как ты сунул парню записку? Сколько можно читать проверенный, затрепанный рассказ?! Работать надо! Входить в новый образ, искать новую форму! Вот сегодня ты ее нашел.

Я очнулся.

– Как раз это самое я хотел и тебе сказать! – не без удовольствия ответил я своему другу-конферансье.

КАК Я СОЧИНЯЛ КИНОКОМЕДИЮ

Собственно говоря, это был устный сценарий. Он вовсе не предназначался для киностудии. Но… все по порядку.

Говорят, что девушка у себя дома красивей, чем вдали от него. Подтверждаю. Когда я познакомился с Надей, на фоне большого города она в самом деле выглядела не столь прелестной. Познакомились на выставке.

– Приезжайте к нам на Оку, – пригласила меня Надя, лаборантка молочной фермы большого совхоза. Приглашение было столь душевным и сопровождалось столь чистым взглядом ясных глаз, что я пообещал: непременно приеду.

После Константина Паустовского описывать приокскую природу – святотатство. Все же, вообразите спокойно дышащую Оку, дремлющие зеленые луга, предзакатное солнце над молодой березовой рощей – и она… Надя, Березка в цвету.

Гуляем по берегу. Говорю главным образом я: нельзя же заставить девушку скучать. Сперва рассказывал о себе, осторожно, не назойливо хвалил себя. Как же иначе предстать перед девушкой, которая нравится тебе? Говорил, что начальник цеха без меня ни шагу, а главный технолог на каждом совещании воздает мне должное. В общем, хвастался, но в меру. И все спрашивал Березку:

– Вам не скучно слушать меня?

– Нет, нет… Слушаю с удовольствием.

Когда я исчерпал все возможные похвалы в свой адрес, пришлось сделать длинную томительную паузу. Боясь, однако, что Наденька заскучает, я ни с того ни с сего сказал:

– Между прочим, я вчера смотрел смешную кинокомедию «Девушка из совхоза».

Сказал просто так, чтобы не молчать. Неожиданно мое бездумное сообщение произвело на Надю непредвиденное впечатление, словно я сказал: «Знаете, вчера утром я слетал на Марс… Купался там, загорал. Марсианские пляжи просто чудесны».

– Неужели эта кинокомедия действительно смешная? – переспросила Наденька.

– Хохотал от души. Очень смешная, – повторил я, не предугадывая последствий.

Между тем вчера я имел несчастье смотреть эту «Девушку из совхоза» – скучнейший фильм, который приказом по киностудии числится комедией. Правда, иные чуткие зрители, зная, что на постановку фильма потрачены народные деньги, самоотверженно пытались смеяться. На них оглядывались, принимая их, очевидно, за родственников сценариста и режиссера.

– Расскажите, если вам нетрудно, содержание фильма, – попросила Наденька.

Я задумался. О чем рассказывать? В «Девушке из совхоза» было все, «как в жизни». Герои вели себя как положено, никаких отклонений от академических норм поведения они не демонстрировали и, естественно, никоим образом не попадали ни в смешное, ни в затруднительное положение. А когда персонаж комедии ведет себя как правоверный мусульманин, что же тут смешного? Если бы так вел себя цирковой клоун, он не был бы смешон. Кто это, кроме киностудий, не понимает. Героями кинокомедий не могут быть ни херувимы, ни серафимы.

Как я уже сказал, чтобы не молчать, мне пришлось на базе фильма «Девушка из совхоза» сочинять свой киносценарий. Скучного, «правильного» героя я наделил беспокойным характером, превратил его в веселого, находчивого, решительного парня и в соответствии с характером ставил его в смешное, нередко глупое положение. А, главное, мой герой, ничего не подозревая, содействовал счастью своего друга.

И героиню наградил я яркими чертами, глядя на Надю, и изображал ее деятельной, мечтательной и жизнерадостной.

Надя смеялась. От души. Я это чувствовал. Но… пришла беда и, как всегда, нежданно. Мы встретили подруг Нади, и они гуляли вдоль берега. Надя познакомила меня с ними. И чтобы, очевидно, сразу завязать разговор, она сообщила им:

– Саша рассказывал мне содержание смешной кинокомедии «Девушка из совхоза».

Девушки тут же стали упрашивать меня повторить свой рассказ. И тут я почувствовал, что героем комедии становлюсь я. Разве я мог повторить то, что нафантазировал, чтобы занять Надю? Разве я мог запомнить сюжет моего импровизированного сценария?

– Пожалуйста, расскажите, – настаивали девушки.

– Саша очень хорошо рассказывает, – рекламировала мою фантазию Наденька.

Я попытался переменить тему.

– Смотрите, – сказал я, – белочка на дереве…

Маленькая курносенькая девочка простодушно заметила:

– Белочку нам показывает… – И чуть тише добавила: – Какой-то ненормальный.

Зато другая, взрослая девушка совсем ошарашила меня:

– Ах! Вчера на станции я видела афишу: в железнодорожном клубе идет «Девушка из совхоза». Пойдемте посмотрим.

– Пошли, – решили все.

Я посмотрел на реку: а не броситься ли мне с обрыва в набежавшую волну? Представляете себе, Надя и ее подруги пройдут туда и обратно десять километров, посмотрят унылый фильм и, несомненно, скажут Наде: «Какой же твой Саша…» Нет, они не скажут «фантазер», а что-то более разительное.

Я посмотрел на часы.

– Как раз и проводим вас к поезду, – сказала чуткая Надя.

Меня это устраивало. Как только придем на станцию, сразу сяду в поезд и укачу. И прощай Березка в цвету, враль всюду не в чести.

Двинулись в сторону станции. На полпути, извольте радоваться, нас настиг дождь. Как в кинофильме. Проверьте: в девяти из десяти фильмов в самый драматический момент идет дождь.

Девушки догадались и захватили прозрачные накидки; они сняли туфли, спрятали их под накидки и, смеясь, босиком шагали по проселочной дороге. Две из них, накрывшись одной накидкой, другую, соломенного цвета, куцую, уступили мне. Я сдуру, чтобы не отставать от компании, тоже снял туфли и закатал брюки. Но накидка никак не защищала меня от проливного дождя. Я ее набросил на голову и тем самым сузил кругозор, я видел лишь то, к чему прикасались мои ноги. Оказывается, я шел по краю кювета, наполненного глинистой жижей, и, конечно, съехал в него. Съехал в сидячем положении. Выбрался из кювета красивый… И опять курносенькая злая девочка заметила:

– Какой-то недотепа, все идут по дороге, а его в канаву тянет. Кавалер!

Я хохотал вместе со всеми. Как вы понимаете, мне было смешно. Очень!

«Так тебе и надо. Не фантазируй», – занимался я поздней самокритикой.

Пришли на станцию. Дождь, конечно, немедленно перестал. Девушки вымыли ноги под краном и надели сухие туфли, я же свои полуботинки основательно искупал в канаве. Я даже не мог присесть на скамью.

А ведь я хотел как лучше… Ведь я старался прославлять наше киноискусство, ратовал за настоящую кинокомедию.

Кое-как надев туфли, я отвел Наденьку в сторонку и покаялся, что придумал свою кинокомедию. Наденька посмотрела на меня чистыми, ясными глазами и улыбнулась:

– Не сердитесь… И я позавчера смотрела «Девушку из совхоза». Ничего в ней смешного нет. Но мне нравилось, как вы рассказываете.

– Но что скажут ваши подруги?!

– Пусть сперва посмотрят. А мы погуляем. Мне просто хотелось проводить вас в компании.

Вот когда я почувствовал себя подлинным героем… настоящей кинокомедии. Благодаря милой, чудесной Наденьке, девушки из совхоза, которая, очевидно, незнакома нашим сценаристам и кинорежиссерам.

Говорят, что они даже не намерены знакомиться с ней. Но это, вероятно, только слухи.

РАССКАЗ ЧЕЛОВЕКА С ЮМОРОМ

Я человек не без юмора, в этом, я надеюсь, вы не сомневаетесь. И демократичный. Не терплю угодничества, а тем более заушательства. И абсолютно терпим к критике. Это мои основные достоинства. Говорю откровенно, ибо скромность тоже имеет предел. Не так ли?

Это о себе. Теперь о другом.

Сижу вечерком дома. Через десять минут включу телевизор. Смотреть, собственно говоря, нечего, но и делать нечего и тем более читать…

В столовую входят двое: мой младший сын, Витя, и его ровесник, друг и приятель Вити, шестилетний Коля, прямо скажем, удивительный мальчик, обладатель потрясающей памяти. Прочтите ему один раз любую сказку, он вам повторит ее точь-в-точь, со всеми подробностями, не перепутав ни одного имени.

Друзья пришли смотреть телепередачи. Коля важно уселся в кресло, Витя пока мечется по квартире, чего-то не найдет. Скорее всего – самого себя… Смешно? Правда?

Коля, воспитанный мальчик, чтобы не дать мне скучать, сообщает:

– Говорят, что вы, Николай Гаврилович, индюк.

– Кто сказал? – удивился я.

– Все говорят.

– Где ты слышал?

– Мы смотрели у Бориса Павловича по телевизору «Верные друзья». Это старый фильм, вы, наверное, видели его… И там есть такой индюк. Одним словом, барин, как вы.

Смешно? Правда? Я, конечно, рассмеялся. Мало ли кто говорит. Но все же интересно: кто сказал? Меня, безусловно, определение некоего Бориса Павловича не трогает, но все-таки занятно.

– Уже время, можно включать, – заметил Коля.

Включаю. И, как бы невзначай, спрашиваю:

– В какой квартире ты смотрел «Верные друзья»?

– У Бориса Павловича.

– Это он сказал, что я барин?

– Пожалуйста, не мешайте, – отмахивается Коля.

Появляется мой Витя. При нем, вы понимаете, неудобно допытываться. Коля может еще и не такое сообщить… Но кто этот Борис Павлович? Мучительно припоминаю, кто же он. И жены, как назло, нет дома. Вечно ее нет, когда она чрезвычайно необходима. Одна надежда, сейчас окончится мультипликационный фильм, на экране появится что-то нудное, и я снова обращусь к Коле. Просто любопытно, значительное ли лицо этот Борис Павлович и откуда ему известно, что я индюк.

Телевизор верен себе: на экране то, что требовалось, какое-то лицо говорит что-то тягучее.

– Коленька, где работает Борис Павлович? – осторожно начинаю я.

– Странно… В вашем институте.

– И живет в нашем подъезде?

– Да. Все говорят, что вы не замечаете людей. Идете к своей машине и выглядите, как индюк.

Коля выговаривает каждое слово четко, ясно. Не иначе будущий Игорь Ильинский, та же обличительная сила в голосе. Но… скоро вернется жена, и я все узнаю. Надо успокоиться. Подумаешь, какой-то Борис Павлович! Хотя… может, и не «какой-то». Но глава НИИ – я, так что никакой Борис Павлович не страшен. Смешно, правда?

Да, но как он может при детях так говорить о взрослом? Это в самом деле возмутительно. Я принципиально возмущаюсь. Официальным тоном обращаюсь к Вите:

– Ты знаешь Бориса Павловича, он живет в нашем подъезде?

– Не знаю, папа.

Тоже мне орел, ничего не замечает. А Коля молчит, он слушает, ему непременно надо запомнить, о чем бормочет какой-то дядя.

Кем же работает в НИИ злополучный Борис Павлович? В институте порядочно сотрудников. Вообще я человек демократичный, многих сотрудников знаю в лицо, но почему не припомню такого… Бориса Павловича? Смешно, правда? Конечно, я рассмеялся.

Снова спрашиваю Колю, осторожно, не назойливо:

– Коленька, голубчик, кем работает Борис Павлович?

– Разве вы не слышали? Его же объявляли.

– Кого?

– Бориса Павловича. Это же он говорит о новой электротехнике. Посмотрите.

Я повернулся к экрану. Верно. Научный сотрудник, заведующий экспериментальной лабораторией моего НИИ, Борис Павлович Иванов. Это он на экране.

Я человек с юмором и абсолютно терпим к критике, но почему-то в эти минуты не глядел на экран. Очевидно, что-то другое занимало меня. Я, конечно, рассмеялся.

Смешно, правда?

ПОЧЕМУ?

Я сопровождал будущую молодую чету, моего двоюродного брата Алешу Снегина и его Верочку, за неделю до их свадьбы. Ехали мы теплоходом вниз по Оке. Алексею предстояло вступить в права наследника, скончалась его одинокая тетка – бывший сельский врач и вдова лесничего, завещавшая ему дом на высоком берегу, сад и прочее домашнее и усадебное имущество. Сопровождал их по дурости, от нечего делать. Правда, Алеша решил стать домовладельцем после свадьбы, но Верочка настояла:

– Поедем сейчас. И Митя пусть с нами едет.

Мне никак не хотелось тащиться по реке, чтобы обозревать теткин дом, яблоневый сад и будоражить в себе чувства частного собственника, которые, несомненно, дремлют в душе даже архисовременника. Может быть, я не прав, но не в этом дело.

Собственно говоря, я уступил просьбе Верочки, чистого, голубоглазого современного ангела, застенчивого, скромного, которому отказать в чем-либо не хватает сил и мужества.

«Нет, пора и мне влюбиться в такую же душевную Верочку и жениться», – мечталось мне, глядя на них, воркующих у плетеного фальшборта.

Приехали. Наследственный дом заслонил пышный сад, огороженный аккуратным зеленым штакетником. Открыли калитку и единодушно умилились: чуть в стороне увидели старинный колодец со скрипучим воротом. Сруб колодца окаймлен был белым плоским камнем, а над колодцем склонилась нежная ива, достойная кисти художника-реалиста.

– Какая прелесть! – восхитилась Верочка. Глаза ее голубые, чистые, ангельские, клянусь, увлажнились от восторга.

Мы с Алексеем безмолвно, молитвенно молчали, нас захватили лирические чувства Верочки.

Скрипнула калитка, и показался мальчик-подросток с ведром. Кивнув нам, паренек надел на цепь ведро и пустил ворот.

– У вас нет своего колодца? – спросила его Верочка.

– Есть. А для самовара все берут воду здесь, – ответил паренек.

– Как это все? Странно. Алеша, по-моему, это надо прекратить, – сказала Верочка.

Мы рассмеялись, нас развеселила шутка голубоглазого ангела.

– Я вовсе не шучу. Мы в августе будем здесь отдыхать. Зачем же нам постоянно слышать этот скрип…

– Вот в августе и запретим, – улыбаясь, сказал Алеша.

– Нет. Запретить надо сейчас, – настаивала Верочка.

Алексей пошел по дорожке навстречу высокому старику в рыжих лыжных брюках, а Верочка обратилась ко мне:

– Как вы, Митя, считаете, я права?

– Безусловно! – с подлой интонацией в голосе согласился я.

Алексей познакомил нас со стариком – Тимофеем Ивановичем, который тут же поспешил в дом.

– Кто это? – спросила Верочка настороженно и строго.

– Это старый друг, школьный товарищ покойной тетки; он и жена его живут здесь много лет, как ее друзья. Тимофей Иванович развел этот сад, ремонтировал дом и вообще…

– Чувствует себя хозяином? Да?

– В какой-то мере, конечно, – уже вяло, тускло ответил Алексей.

– И еще долго они будут проживать в нашем доме?

– Верочка… Как ты можешь так… – мямлил сконфуженный Алеша, краснея и не решаясь взглянуть на меня.

Я, чувствуя его состояние, в душе возмущался вместе с ним.

Из дома торопливо вышла радушная старушка, жена Тимофея Ивановича, и устремилась к нам, оживленная, приветливая.

Верочка снисходительно улыбнулась и, словно палку, протянула ей руку. Тут же Верочка, повернувшись к старикам спиной, потребовала от меня:

– Скажите, Митя, с какой стати мы должны терпеть их в своем доме?! И вообще, почему Алеша не предупредил меня, что в нашем доме живут посторонние люди? Я права?

– Безусловно, – поддакнул я и сделал второй шаг к дальнейшему нравственному падению.

Пользуясь тем, что старушка увлекла Верочку в дом, помрачневший Алексей сказал мне:

– Успокой, пожалуйста, Верочку. Так же неудобно, неприлично… Старики будут жить здесь до конца своей жизни. Одинокая, беспомощная тетка многим им обязана. Они занимают две из пяти комнат. И я ни за что не стану нарушать их покой. Я прав?

– Вне всякого сомнения. Это было бы непорядочно с твоей стороны, – поддержал я Алексея.

– Скажи об этом Верочке.

– Непременно…

Верочка по-хозяйски и, конечно, бесцеремонно осмотрела все пять комнат.

– Кому принадлежит мебель в комнатах, которые занимают они? – спросила она Алексея далеко не приглушенным голосом.

– Обо всем этом потом, – пытался сманеврировать несчастный Алеша.

– Но мы должны знать… С какой стати они будут пользоваться нашими вещами? Митя, вы согласны со мной?

Я кивнул головой, но так, чтобы Алексей не заметил моего двурушничества.

– Митя, вторично прошу, объясни Верочке, – шепнул мне ее будущий супруг. – Скажи, что так вести себя бестактно, просто ужасно.

– Сейчас скажу, – твердо заявил я.

Я решительно направился к Верочке и… стал помогать ей. Она пыталась сдвинуть с места столовые башенные часы со старинной инкрустацией, чтобы перетащить их в комнаты, которые занимала тетка. На пороге мы слишком ретиво толкнули часы, и они грохнули на пол.

– Ты хлюпик… Двурушник…

Не стану перечислять всех презрительных имен существительных, коими наградил меня мой двоюродный брат, когда Верочка демонстративно покинула дом покойной тетки и, возмущенная, пошла к пристани.

– Не смей ее провожать! – приказал мне Алеша. – Пусть она очнется, пусть почувствует, что я непреклонен и впредь буду поступать так, как подсказывает моя совесть. Поедем вместе поездом.

– Поедем поездом, – сказал я и тут же побежал догонять Верочку.

Возвращались мы с ней на теплоходе.

Да, их свадьба не состоялась. Почему? Попять не могу.

Впрочем, и я до сих пор не женился. Трудно найти ангела, подобного голубоглазой, застенчивой Верочке. Очень трудно.

ПРИГЛАСИТЕЛЬНЫЙ БИЛЕТ

В субботу без пяти двенадцать благополучие во всех его проявлениях пребывало в квартире Федоровых в незыблемом состоянии. Башенные часы в углу столовой чеканили мирные удары, пахло крепким кофе и навощенным паркетом. Августовский ветерок, насыщенный запахами клумб, беспокоил легкие оконные шторы, в кабинете Николая Ниловича увядали гладиолусы, привезенные с дачи вчера.

Ровно в двенадцать представитель Министерства связи опустил в прорезь дверей письмо и журнал «Иностранная литература».

Валентина Павловна вскрыла конверт и извлекла приглашение. Плотный, затейливый, внушающий почтение пригласительный билет просил присутствовать на чествовании академика Пирожникова.

– Очень мило. – Валентина Павловна улыбнулась произведению художника и полиграфистов.

На четвертой сторонке билета – на ней обычно обозначается «На два лица» и красуется лиловый отпечаток продолговатого штампика: «Президиум» – на сей раз значилось: «Партер» и «На одно лицо».

Что это? Валентина Павловна (по привычке) прищурила глаза. На одно лицо, бог с ними… Вообще она редко посещает официальные торжества в Доме ученых – и то лишь концерт, если в нем принимает участие заманчивая знаменитость.

Но всегда в пригласительном билете лиловый штампик просит Николая Ниловича занять место в президиуме. А тут партер. Что это может значить? Николая Ниловича Федорова в партер? Пятнадцать лет в президиуме и вдруг… Извольте радоваться…

Валентина Павловна (по привычке) приблизила лицо к зеркалу. Так и есть. Малейшая неприятность, и у нее краснеет лоб, что за несчастье! Но как быть? Показать билет Николаю или… Нет, не показать нельзя. Но что творится? Федорова, ученого, главу такого института – ив партер. Как это могло случиться?!

Воображение Валентины Павловны понеслось, как облако в предгрозовой час, в одном направлении. Нет, это неспроста. Пометка «партер» – явный намек. Или больше того – предупреждение в результате выступления Николая Ниловича с критическими замечаниями в адрес комитета. Очень похоже – раз ты такой разумный, сиди в партере.

Между тем погода портилась, ветер уже рвал до этого лучезарное облако в лохматые клочья. Валентина Павловна подошла к телефону. Кому позвонить? Положила руку на трубку – кому? Сколько друзей, знакомых, а позвонить, собственно говоря, некому.

Конечно, обо всем, что касается назначений, повышений и неприятностей, всегда отлично осведомлена Алла Трофимовна. Но позвонить ей… значит, дать повод к покровительственному тону. Только не ей. Попросить личного помощника Николая Ниловича? Этот проныра почует неладное и мгновенно обнаглеет. В юбилейную комиссию?.. Не называя себя.

После нескольких звонков Валентина Павловна добилась, ей сообщили нужный номер телефона.

– Говорят из института… Из института Федорова. Николаю Ниловичу прислали пригласительный билет и почему-то вместо «президиум» значится «партер»? – как можно спокойнее проговорила Валентина Павловна.

Будь у телефона юбилейной комиссии мужчина, обыкновенный, средней ответственности, он, вероятно, тут же заглянул бы в списки, выяснил бы, в чем дело, и с корнем вырвал у автора занимательный сюжет.

К счастью автора, трубку подняла женщина, секретарь юбилейной комиссии (тут степень ответственности роли не играет), бесспорно, угадавшая, что говорит сама Федорова. О, она знает эту воображающую Валентину Павловну! Какая возможность досадить ей и доставить удовольствие себе!

– Пометка «Партер» сделана верно. Список приглашений визировал председатель комиссии.

В обеих трубках одновременно раздались высокомерные щелчки: разговор окончен.

В кабинет вошла Нина.

– Мама, что с тобой?

– Взгляни! Кого готовы посадить в партер!

– Ничего удивительного! Нормальное кретинство. Стоит ли волноваться? Просто папа не поедет на это торжество.

– Но сам факт?

– Я же сказала, обычное внутриведомственное интриганство.

Нина работала на телевидении музыкальным редактором и не сомневалась, что основательно разбирается в человеческих отношениях, в том числе междуведомственных.

– Кто председатель комиссии? – спросила Нина.

– Печенегов.

– Надеюсь, вопрос исчерпан.