Текст книги "Пригласительный билет"

Автор книги: Михаил Эдель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Annotation

«Библиотека Крокодила» – это серия брошюр, подготовленных редакцией известного сатирического журнала «Крокодил». Каждый выпуск серии, за исключением немногих, представляет собой авторский сборник, содержащий сатирические и юмористические произведения: стихи, рассказы, очерки, фельетоны и т. д.

booktracker.org

НЕ ТА МАШИНА

НАЗНАЧЕНИЕ ПУНЬКИНА

ЗОЛОТЫЕ ЧАСЫ

ПЛЕМЯННИК

РОМАНТИЧЕСКОЕ СВИДАНИЕ

КАК Я ВОСПИТЫВАЮ МЛАДШЕГО БРАТА

СЕВЕРНОЕ СИЯНИЕ

ПОЭМА

И НАСТАЛ ДЕНЬ

Я ЖЕ ГОВОРИЛ ВАМ…

ТАК ЛИ ЭТО БЫЛО?

КАК Я СОЧИНЯЛ КИНОКОМЕДИЮ

РАССКАЗ ЧЕЛОВЕКА С ЮМОРОМ

ПОЧЕМУ?

ПРИГЛАСИТЕЛЬНЫЙ БИЛЕТ

Более подробно о серии

INFO

Михаил ЭДЕЛЬ

ПРИГЛАСИТЕЛЬНЫЙ БИЛЕТ

*

Рисунки В. ЧИЖИКОВА

М., Издательство «Правда», 1965

Михаил ЭДЕЛЬ

Об авторе «Пригласительного билета» мы уполномочены сообщить лишь следующее:

Эдель Михаил Владимирович, писатель-сатирик, родился в гор. Вознесенске, Николаевской области. В прошлом активный комсомолец, ныне член КПСС.

М. В. Эдель служил в пограничных войсках, окончил литературный институт имени Горького, участник Великой Отечественной войны. Он же издал несколько сборников юмористических рассказов и два романа-фельетона «Срочная телеграмма» и «Чем вы недовольны?».

А вот год рождения, а также личные приметы сообщить не можем: редакционная тайна. Вот так!

НЕ ТА МАШИНА

Я слыл человеком обязательным. Очевидно, поэтому каждый норовит дать мне поручение…

– На обратном пути заверни, пожалуйста, в лесхоз и поспрошай, продают ли они декоративные саженцы, – попросил мой коллега, заведующий музыкальной частью нашего театра.

Из района я возвращался на попутной «Волге». В голове засели саженцы, и я попросил шофера завернуть в лесхоз. Водитель странно улыбнулся, словно хотел сказать: «Понятно, зачем вы туда заворачиваете».

В конторе лесхоза мне охотно объяснили: частным лицам саженцы не продаются.

Уже в городе я назвал шоферу свой адрес. Подъехав к дому, он почему-то устремил «Волгу» во двор. «Любезный парень», – подумал я. Соответственно любезно поблагодарив его, я взял свой чемоданчик и направился к подъезду.

– Куда же вы?! Забирайте свой…

Я оглянулся. Шофер извлек из машины увесистый мешок.

– Что забирать?

– Вроде не знаете… – опять как-то странно улыбнулся шофер. Он поднял тяжелый мешок и опустил его на крыльцо.

– Это не мой… Что здесь?

– Ну чего вы изображаете? Тушка… Поросенок. Килограммов на тридцать.

Шофер в третий раз неприятно ухмыльнулся, сел за руль и сердито захлопнул дверцу.

– Позвольте! – Я ринулся к машине, махал руками, что-то изрекал, хватался за крыло «Волги»… «Волга» удрала. Ну, что делать? Потащил двухпудовую свинью на четвертый этаж с привалами на каждом марше.

Когда я со свиной тушей вполз в прихожую, у меня, очевидно, был вид ночного разбойника, которого долго преследовала городская стража. Иначе жена не спросила бы меня:

– Боже! Что здесь?

– Свинья… Поросенок, – поправился я, – Тридцать килограммов.

Я никогда не видел жену столь восторженной и энергичной. Деятельно развязав мешок, она пропела своим прелестным меццо-сопрано:

– Какая прелесть!.. Впервые в жизни ты совершил что-то разумное…

Жена спешила в театр, а у меня не было ни мужества, ни сил объяснять, а тем более выслушивать нелестные имена существительные, коими в иных случаях жена награждает меня своим прелестным меццо-сопрано.

Я остался наедине со свиньей и стал творчески размышлять: человек я не административный, в любое учреждение вхожу исключительно как проситель. Я дирижер, музыкант-педагог. Свинья предназначалась явно не мне. Налицо подлинное недоразумение. Надо по звонить в лесхоз, меня, несомненно, поблагодарят и немедленно пришлют за свиньей. Позвонил. Трубку взял директор лесхоза.

– Мне в вашем лесхозе подложили свинью… Поросенка. Двухпудового, – сказал я.

– Какую свинью? О чем вы говорите?

Я стал объяснять. Меня перебили:

– Надо закусывать, гражданин. Неплохо поросенком. Тем более с хреном.

Я еще что-то кричал в трубку противным фальцетом, кому-то грозил… И остался при свинье.

На втором этапе размышлений пришел к выводу: никто тик не разберется в этом деле, как милиция. В пылу схватил мешок и направился в наше отделение.

На улице убедился: для ношения двухпудовой свиньи под мышкой, вероятно, требуется тренировка. Я брал мешок с тушкой то под правую, то под левую… Прошел квартал, не чувствуя обеих рук.

В отчаянии перебросил мешок за спину. Прохожие удивлялись: идет по виду интеллигент, в модном пальто, в шляпе и тащит мешок, как базарный спекулянт-мешочник.

Увидев меня, дежурный лейтенант милиции, еще не услышав от меня ни одного слова, произнес:

– Успокойтесь, гражданин. Выпейте воды.

Очевидно, у меня в самом деле был вид начинающего сумасшедшего.

– В этом мешке!.. – воскликнул я. (Лейтенант побледнел.) В этом мешке… поросенок.

– Ах, поросенок? – обрадовался дежурный.

Я ответил на все вопросы лейтенанта. Он позвонил в лесхоз. Выслушав директора, лейтенант объяснил мне:

– Директор лесхоза собирается привлечь вас к суду за клевету. Требует записать вашу фамилию и адрес.

Дежурный осмотрел розового, упитанного поросенка и не без удовольствия заявил:

– Свежий.

– Я его оставлю у вас, – бойко произнес я.

– Как это оставите?! Если бы вы его нашли на дороге, другое дело… Мы бы разыскивали владельца. А то привезли на своей машине свинью и хотите ее подложить милиции.

– Не на своей. У меня нет машины.

– Тем более. Человек вы культурный, надо смотреть, что везете. Паспорт при вас?

В общем, из милиции я вышел как человек, который сел не на тот поезд и едет в обратную сторону. На третьем этапе творческих размышлений нашел выход: отнесу свинью в детдом. Подарю ее детям, благо, знаю адрес детдома. Остановил такси и покатил – через десять минут избавлюсь от свиньи.

Заведующая детским домом, улыбаясь, уже хотела поблагодарить меня за подарок ребятам, но как бы мимоходом спросила:

– Это лично ваш поросенок-то?

И тут я свалял дурака, рассказал все как есть.

– Не могу принять его, – сказала заведующая. – Сперва отнесите его к ветеринарному врачу, возьмите справку, что он пригоден в пищу, а потом я приму подарок по акту.

– Зачем же… Сами пригласите врача.

– Сегодня уже поздно. Так что забирайте вашего поросенка, а завтра снова принесете его. Да, еще захватите справку домоуправления, я ее приложу к акту.

И снова я потащился с мешком. Дотащил свинью до трамвая, затем пересел в троллейбус. Переживал морально и страдал физически. Я взмок, ныла спина, стучало в голове.

И как положено в несчастных случаях, в троллейбусе меня увидели знакомые. Каждый трогательно интересовался, что за мешок у моих ног.

Я заикался, врал: правда в данном случае была явно бесполезна. Знакомые подозрительно покачивали головами и спешили отойти от меня подальше. За спиной я услышал громкий шепот:

– Подобрал где-то чужой мешок и тащит его домой того, чтобы сдать в милицию.

Кондуктор зорко следила, чтобы я не оставил свинью в троллейбусе.

Жене я смело рассказал все, ибо она сообщила, что спектакль прошел с успехом.

– А ты не запомнил номер машины? – спросила жена.

Этот вопрос не догадался задать даже дежурный милиции.

– Это же ясно, тебе подложили свинью, потому что ты приехал на машине какого-то деятеля, которому подносят упитанных поросят, – заключила жена прелестным меццо-сопрано.

Уже весной, снова возвращаясь из районной музыкальной школы, я намеренно завернул в лесхоз.

Целый час гулял по саду и терпеливо ждал, пока мне снова подложат свинью. Но, увы! Я приехал в лесхоз на такой же машине «Волга». Но… жена была права: это была не та машина.

НАЗНАЧЕНИЕ ПУНЬКИНА

В просторном кабинете их было двое. Оба с располагающей внешностью, умные, образованные (вместо «культурные»). Оба обладали чувством юмора.

Сидевший в большом кресле, обозначавшем, что его занимает лицо руководящее и решающее, с грустью произнес:

– Ну вот… Опять надо кого-то назначать.

После этой реплики занимавший одно из двух кресел по другую сторону стола откинулся на спинку.

– Кто-то умирает, а мы, извольте радоваться, должны подыскивать ему замену. И главное, где покойничек соизволил убыть в мир иной? На Печоре, у черта на куличках.

– Думайте, Борис Иванович. Кого?

– Вот именно – кого? Вот в чем вопрос. Кто согласится отправиться в столь поэтический, но весьма далекий край! Даже на пост директора крупного деревообделочного предприятия. Федор Сергеевич, а что, если предложить Пунькина?

– Решили рассмешить меня? Вам это удалось. Предложим Никонова. Для него это – значительное повышение, руководитель большого предприятия. Самостоятельная работа.

– Не поедет. У Никонова отличная квартира, садовый участок, на котором он возвел дачу, дети учатся… Дочь только в институт поступила, сын почти вундеркинд, будущий Ойстрах, по мнению его жены. Я бы поговорил с Сенюшкиным. Молод, энергичен, умница, всесторонне развит, деловит…

– Сенюшкина? Правильно. Кандидатура вполне… Правда, па днях он переходит на работу в НИИ. Смешно?

– Очень. Тогда Орлова.

– Прекрасная кандидатура. Нет, серьезно. Но она не поедет. Вторая жена товарища Орлова чересчур модная дама. Не дли Печоры она его «отбила» или «оторвала» у первой жены. А вообще Орлов справился бы. Черт знает, кругом столько талантливого народа, а назначать некого.

– Тогда Пунькина.

– Хватит шутить. Я вижу, у вас жизнерадостное настроение.

– Как всегда.

– Это же дуб!

– Лучшая древесина для деревообрабатывающего предприятия.

– Заносчивый, тупой, самовлюбленный. Ваш Пунькин там такое натворит…

– Не больше, чем покойный… А мы его терпели восемь лет.

– М-да! Попортил он нам кровушки, царствие ему небесное. А может, кого-либо из местных?

– Что ж… Давайте отсюда организуем междуродовые раздоры в районе бассейна Печоры… На комбинате работают, как вам ведомо, в основном две фамилии – Ерофеевы и Черных. Всякие зятья, братья, сватья, тетки, дяди, племянники. Назначим из рода Ерофеевых – его будет «съедать» живьем род Черных. И наоборот. Сейчас там сравнительно спокойно, ибо главный инженер – Ерофеев, зато главный технолог – Черных и так далее.

– Что же делать?

– Пунькина.

– Хватит! Хватит веселиться. Думайте. Кого?

– Пунькина.

– Уходите, я один буду думать. Неужели вы серьезно предлагаете кандидатуру этого сухаря?

– Определенно.

– И вы уверены, что он поедет? Ошибаетесь!

– Еще как поедет. Давно рвется в начальники.

– Нет, нет… Там же большой коллектив, полторы тысячи человек.

– Федор Сергеевич, сейчас я такое скажу, что вы согласитесь.

– Не говорите. И слушать не хочу.

Федор Сергеевич украдкой глянул на Бориса Ивановича, па его лукавые глаза и отвернулся, как бы спасаясь от искушения.

– Сказать?

– Молчите. Не искушайте меня без нужды.

– А нужда есть. Во-первых, назначение Пунькина на Печору вызовет всеобщий восторг работников нашего управления. Обрадуемся и мы с вами. Хороший, слаженный коллектив укрепит нервную систему, избавится от нудного штатного оратора, святоши, желчного завистника. А дело Пунькин знает. Все-таки десять лет проработал в производственном отделе, этого у – него отнять нельзя. И честный. На общественное добро не зарится.

– Но он же будет руководить людьми.

– Мы десять лет терпели? Пусть теперь они потерпят хотя бы годика три. Назначаем?

– Постойте. А что, если предложить Касимова? Великолепный человек, отличнейший инженер, авторитетен… Из него получится первоклассный директор. Впрочем, я знаю, что вы сейчас скажете.

– Скажу о том, о чем вы сами подумали. Касимов самим нужен.

Оба рассмеялись.

– Неужели придется Пунькина?

Федор Сергеевич энергично потер ладонями виски, тяжко вздохнул и наконец сдался.

– Только прошу вас, Борис Иванович, избавьте меня от разговоров с ним. Вы его назвали, вы и имейте с ним дело.

Назначили Пунькина. Для вида он полторы минуты куражился, отнекивался, затем произнес: «Раз нужно» и всякие прочие слова в этом духе – и согласился. Причем добавил: «Что ж, биография у меня подходящая».

После этих слов Пунькина Борис Иванович залпом выпил полстакана нарзана. И позвонил Федору Сергеевичу.

– Пунькин едет.

– Так я и знал! – огорчился начальник Главного управления. – Самое обидное, что этот… будет считать, будто мы выбрали лучшего из лучших. Смешно?

– Безусловно.

Федор Сергеевич как в воду глядел. Пунькин сказал жене:

– Три часа уговаривали меня. Сам Федор Сергеевич заявил: «Вы самая приемлемая кандидатура. Через два года вернем вас. Обстановка на комбинате тяжелая, вам придется все выправить… Мы на вас надеемся». Пришлось согласиться… Квартира наша, конечно, бронируется.

Через полтора года Пунькина отозвали. После трехкратного выступления областной газеты, которая исчерпала все эпитеты, имеющие отношение к бюрократизму, чванству и самодурству.

И тогда Пунькина назначили… директором более крупною и более благоустроенного комбината на Каме. (Директор камского комбината ушел на пенсию.)

Опять Федор Сергеевич с грустью произнес:

– Думайте, Борис Иванович, кого будем рекомендовать?

– Пунькина.

– После всех его художеств?!

– Пермская область. От комбината до магистральной железной дороги – двести двадцать километров. Ровно столько же до оперного театра и театра музыкальной комедии. Кто поедет? Местного – еще хуже. И, во-вторых, не возвращать же Пунькина в Главное управление! Также следует учесть, что он уже номенклатурный. И, заметьте, выполнял план. Смешно?

– Очень.

Федор Сергеевич энергично потер виски.

Вторично представляя Пунькина, Борис Иванович, как и в тот раз, писал: «Дело знает, скромен в быту, имеет опыт руководящей работы.

И, главное, все это соответствовало действительности. Вот в чем вопрос.

ЗОЛОТЫЕ ЧАСЫ

К моему соседу по купе подходили определения: импозантный, располагающий. Выше среднего роста, не слишком тучный, подвижной, в отличном костюме, свежей сорочке – этакий деловитый, симпатичный мужчина. Такие обычно предпочитают самолет. Но погода… Пришлось сесть в поезд.

Поведав мне об этом, он аппетитно закусил и наглядно стал томиться. Можно было понять, что его распирает, ему хочется поговорить и, возможно, рассказать о чем-то необычном.

Я увиливал. Делал вид, что мне не до разговоров. Еще до посадки в вагон я вывернул из лацкана эмблему нашего журнала, которая нередко приносит излишние огорчения. Особенно в поезде. Заметив значок – крокодил с вилами, – иной пассажир немедля начинает чугунно острить, полагая, что только так следует вести себя в компании сатирика, юмориста.

Но это еще полбеды, другой подсядет и старательно изматывает тебя, по его мнению, ужасно смешным рассказом жилищно-склочного характера. И никуда не денешься. Поезд. Слушай. Будь учтивым.

В купе нас было двое, за окном моросил дождь. Сосед вертелся, тосковал.

– Не возражаете, если я выключу радио? И так нудно… – сказал он и добродушно, с юмором прошелся по адресу радиовещания. Я поддержал его и… попался. Сосед втянул меня в беседу, пер. нее, заставил слушать себя. Мне стало известно, что он металлург, доктор технических наук, возглавляет управление крупного совнархоза.

Приятно было думать: какое великолепное сочетание – ученый, хозяйственник и ко всему, видно, обходительный человек.

Уважаемый читатель, не пытайтесь угадать, а на деле, мол, оказался совсем иным. Так вы подумали? Естественно, не станет же сатирик, «крокодилец» кого-то восхвалять.

Нет, я не ошибся. Сейчас и вы убедитесь.

* * *

«Вам, безусловно, известно, – начал свой рассказ сосед, – что едва вы очутились на территории санатория, то лишаетесь всех прав и вашим начальством являются все, начиная от санитарки до начальника лечучреждения. Вы обязаны слушать всех, кто делает вам пусть деликатные, но все же замечания, дает вам указания, в том числе «не дышите»… И если ты нарушил «правила поведения», то, как в далекой юности, стараешься не попадаться на глаза медсестре, врачу и тем более самому директору. И вот… Перед самым отъездом мне говорят:

– Вас просит зайти директор санатория.

Признаюсь, я стал размышлять: кажется, ничего такого я не натворил. Прихожу. «Извините, что побеспокоил вас, – начал директор. – Мне сказали, что отсюда вы летите в Д. К вам просьба. Не откажите… Один отдыхающий забыл в душевой часы. Золотые. Вас не затруднит взять их с собой и в Д. позвонить по этому телефону? Кстати, забыл их художник Пантелеев А. Ф. Он придет, вы вручите ему часы… И очень обяжете нас».

Я взял часы. Почему? Во-первых, в это время я, рядовой отдыхающий, не мог отказать высокому начальству. Во-вторых, что самое главное, во время отдыха читал Чехова. И большей частью о нем, какой это был чудеснейший человек. А классики влияют, должен вам заметить. И тебе хочется быть сердечным, отзывчивым, благородным, демократичным. Я вычитал, одна ялтинская дама попросила Антона Павловича отдать в починку ее часики. Московские часовые мастера советовали Чехову не чинить их, мол, напрасная трата денег. Тогда классик не посчитал за труд, продал старые часики своей знакомой и купил для нее новые. Мало того, изрядно торговался и добился: ему уступили несколько рублей.

Мог ли я после классика не взять из рук директора забытые художником часы? Глянув на них, я понял, что художник – порядочный растяпа. Это был великолепный, дорогой хронометр. Каюсь, в самолете я уже жалел, почему я не отказался от этой миссии.

В самом деле, звони какому-то художнику, уславливайся о встрече, жди его и удостоверяйся, что явился именно он.

Сперва я хотел положить драгоценные часы в чемодан. Нет, не годится. Мало ли что может случиться с чемоданом! Сунул их во внутренний карман пиджака. Опять же опасно: в самолете я по обыкновению снимаю пиджак… Сунул часы в кармашек брюк и всю дорогу ощупывал их.

Прилетел в Д. Летел туда по семейному делу. Едва вошел в номер гостиницы, тотчас позвонил художнику по телефону. Никто не отвечает. Позвонил вечером – ни звука. Специально проснулся пораньше, позвонил – молчание. Поехал по своему делу. Возвращаюсь, звоню – бесполезно.

Решаю: рядом почта, отправлю злополучные часы директору санатория с язвительным письмом, пусть знает, как затруднять отдыхающих.

Но… на почте у окошечка длиннющая очередь: южане отправляют северным родичам фруктовые посылки. И еще милейшая деталь: часы надо упаковать, желательно в коробочку, четко написать адрес, снова стать в очередь…

На работе я любое письмо диктую стенографистке, а тут ищи коробочку, упаковывай чувствительный хронометр…

– Нет, я не Чехов, – пришел я к выводу.

Принимаю иное решение: часы директору санатория отправит моя секретарша. Отличная мысль. Но тогда ей придется объяснить, как они ко мне попали. Сказать ей правду – не поверит. Чтоб я, столь ответственная персона, взялся доставить часы какому-то малоизвестному художнику?! Конечно, она начнет додумывать, и пойдет писать губерния… И этот вариант отпадает.

Снова воодушевляюсь примером классика и шагаю к киоску местного справочного бюро. Мол, узнаю адрес Пантелеева Александра Филатовича, сяду в такси и доставлю ему часы на дом.

Девушка из бюро справок задает мне всего четыре вопроса: сколько художнику лет, где родился, откуда прибыл в Д. и где примерно проживает. Вот и все. Заискиваю, убеждаю ее навести справку без неумолимых вопросов, чувствую себя трепещущим просителем ордера на жилплощадь…

Девушка не сжалилась, нет. Очевидно, я ей просто надоел. Она подняла трубку, назвала имя, отчество, фамилию художника и через минуту буквально получила точный ответ: Пантелеев Александр Филатович проживает… Первая строительная, дом 2, квартира 28.

Оказывается, Первая строительная – это на краю света, в новом районе, рядом с Северным полюсом. Выхожу на площадь и ловлю такси. В Д. поймать такси – лотерейная удача. Бегаю по площади с простертыми руками, шляпой на затылке, взмокший и чувствую, что худею на глазах у прохожих. Словом, го, чего не мог добиться санаторный врач, успению добиваются шоферы такси в городе Д. Мимо меня мчатся свободные машины – и никакого внимания: они спешат к пригородным поездам, где их ждут бойкие клиенты, везущие фрукты на рынок.

И о, удача! Вскочил в такси, шофер не успел удрать. Прибыл на Северный полюс, нахожу улицу и дом. Квартира 28 на пятом этаже, дом без лифта. Подымаюсь поэтажно. С привалами, не взирая на счетчик, такси я не отпустил. Звоню. Открывает миловидная, симпатичная, молодая женщина. Спрашиваю:

– Здесь живет Пантелеев Александр Филатович?

– Да. А что?

– Вы Пантелеева? Видите ли, Александр Филатович забыл в санатории золотые часы… Я их привез. Прошу получить… Расписки не нужно, – галантно заявляю я.

– Спасибо. Вы очень любезны.

Меня дополнительно благодарят милейшей улыбкой, я расшаркиваюсь, кланяюсь – и вниз, к такси.

Вернулся в гостиницу поздно вечером, в начале первого. Звонок. Мужской голос называет меня по имени, отчеству.

– Да, это я.

Говорит Пантелеев:

– Вы привезли мои часы?

– Да, привез. И вручил их вашей жене, Первая строительная, дом 2.

– Вас никто не просил. Вам поручили только позвонить по телефону…

– Во-первых, мне не «поручили», а просили. Во-первых, я звонил, и не раз.

– Это телефон театра, вчера был выходной.

– Но я их вручил вашей жене.

– Мы с ней уже год, как развелись. Я там только прописан. У пас теперь ничего общего. Так что потрудитесь получить часы и вручить их мне.

– И не подумаю потрудиться.

– Тогда я подам в суд. Я звонил в санаторий, и мне сказали, кто взялся доставить часы. Не надо было браться. У вас есть расписка?

– Не-е-ет, – промямлил я.

– Понятно.

– А почему бы вам самому не поехать на Первую строительную и получить свои часы?

– Она мне их не вернет. Так что либо поезжайте за ними, либо ждите повестку суда. Я позвоню вам завтра в два часа дня. – И положил трубку.

Представляете себе: этот наглец подает на меня в суд, санаторий сообщит ему мой домашний адрес. Я предстаю перед судьями по обвинению в присвоении золотых часов. «Море комизма», как сказал бы Антон Павлович, некоторым образом виновник моего бедствия.

Да что там суд! Узнает об этом моя жена. Ей ты никак не объяснишь, почему я, номенклатурный работник, снизошел до роли порученца – это раз. Моя жена скорее всего Чехова нс читала и не собирается. Так что ссылаться на него бесполезно.

Итак, снова ловлю такси. Снова мчусь на край света. На пятый этаж взбираюсь гораздо легче, уже сказывается тренировка: шел пешком на почту, в справочное бюро, дважды ловил такси…

Пантелееву не застаю. Девочка лет десяти объясняет мне: мама– начальник смены на телеграфе.

Мчусь на телеграф. Вызываю Пантелееву. Она заявляет: ее бывший муж – наглец. Охотно соглашаюсь. Он художник, декоратор, работает по договорам, имеет значительные заработки, но алименты платит с какой-то мизерной ставки. На ее руках престарелая мать и дочка. У дочери нет зимнего пальто, а он даже не хотел помочь несколькими рублями, чтобы снарядить дочку в пионерский лагерь. Часы она продаст и купит девочке пальто. Тем более, что эти часы Пантелееву подарил ее покойный отец. Тут же написала расписку, что часы вручены ей.

Не знаю, как поступил бы классик, но я поступил так. В два часа позвонил художник-декоратор.

– Часы у меня. Приходите, – сказал я.

Он явился. Добротно, франтовато одетый, худощавый, с белесыми глазами, тонким, злым ртом.

– Пишите расписку, – потребовал я.

Я положил на стол ручку и листок бумаги. Он покорно писал под мою диктовку, в руке я зажал свои часы, он это видел. Я властно взял расписку и приказал:

– А теперь убирайтесь. Никаких часов вы не получите. Часы остались у вашей бывшей жены, вот ее расписка. Она их продаст и купит дочке пальто. Я всё знаю, вы даже пожалели для своего ребенка несколько рублей, чтобы купить необходимое при отправке девочки в пионерский лагерь. Уходите!

Он не опешил, не смутился. Презрительно на меня посмотрел и злобно процедил:

– Я пойду в милицию.

– Идите. Я буду дома. А пока напишу письмо в газету, как вы ведете себя по отношению к родной дочери.

Я демонстративно шаркнул ногой и открыл дверь.

Он ушел. Я ждал милицию. Она не явилась.

На другой день, садясь в самолет, я убедился: классиков небесполезно перечитывать.

ПЛЕМЯННИК

Зампред райисполкома Николай Гаврилович Чук тягостно переживал: он точно знал, что директор магазина «Рыба – мясо» Сумкин готов вручить ему, выражаясь деликатно, финблагодарность. За что? Об этом потом.

Но как ее получить – вот в чем вопрос. Теперь это не так просто, – а вдруг этот Сумкин подведет?.. Заранее сообщит куда следует, и тогда крах по всем линиям? Нет, взять надо, но с умом. Есть выход. Эту финоперацию можно поручить Борису, племяннику. Парень он лихой, сообразительный и лично знаком с Сумкиным, бывал у него в доме, учился с сыном директора «Рыба – мясо» в одной школе. Борис встретится с Сумкиным в нейтральном месте, возьмет и передаст финблагодарность дяде.

Конечно, придется вознаградить Бориса несколькими рублями, но что поделаешь, все-таки племянник.

– Сделаешь? – спросил Николай Гаврилович Бориса.

– Для родного дяди…

– Встретитесь в час дня у телефонной станции, получишь и принесешь мне на работу.

Но вот уже без четверти два, а племянника все нет. В половине третьего Чук хотел было позвонить Сумкину: как обстоит дело? Но не решился: неудобно, нельзя ронять свой авторитет, зампред райисполкома не должен кланяться какому-то директору «Рыба – мясо». Несолидно.

Пять часов, а Борис не появляется. Неужели этот Сумкин подвел, и племянник сию минуту дает показания? Кому позвонить? Куда идти? Николай Гаврилович почувствовал, что у него заныла печень. Не надо было вчера пить эту «Кубанскую». Зря ее хвалят.

Но на сей раз печень ныла по другой причине: мучила неизвестность, что содеялось с этим шальным племянником.

Он решил зайти к матери Бориса, сестре жены.

– Боря уехал в Москву, в театр. Будет ночевать у своего товарища, – сообщила его мамаша.

Лишь в половине шестого следующего дня Чук затащил племянника в свой служебный кабинет.

– Где ты пропадал?!

– Как где? На работе был.

– А вчера?

– Ах, вчера… В Москву ездил. Купил себе плащ-пальто, новую кепку, туфли… Маме – вязаную кофточку, шелк на платье…

– Это на какие деньги? – вскрикнул Николай Гаврилович, с гневом глядя на бесшабашного племянника.

– На известные… Полученные от директора «Рыба – мясо».

– А кто тебе позволил их тратить?

– А кто мне должен позволять? Кто их получил? Я. Значит, они мои.

– Ты что, вздумал дурака валять?

– Это вы, дорогой дядя, сваляли дурака, поручив мне такое дело. Думали, я для вас буду рисковать свободой? И, во-вторых, зачем вам деньги? Человек вы обеспеченный, зарплата приличная, тетя тоже, как говорится, дай боже… Директором кондитерского магазина. Зачем вам взятки брать? Ведь попадетесь рано или поздно и еще нас опозорите. Нехорошо поступаете, товарищ зампред…

– Ты что, выпил лишнее?

– Откуда? Я же прямо с работы, даже переодеться не дали.

– Хватит разговорчиков! Давай сюда, сколько осталось.

– Ни рубля я вам не дам:. И на что вам деньги? Думаете, не знаю… Сразу же подхватите Марию Павловну, диспетчера нашего гаража, – и айда в Москву, в ресторан, и так далее. А тете скажете, что вызывают на срочное областное совещание. И тю-тю денежки директора «Рыба – мясо».

– Вот я сию минуту позвоню ему, что ты присвоил их, а он такой, шутить не любит.

– Только попробуйте.

– И попробую. Может, пойдешь в милицию жаловаться иа своего дядю?

– Зачем в милицию?.. Просто скажу тете Наде, вашей жене, что вы не раз ездили с Марией Павловной в Москву. Я ведь лично видел вас с ней в ресторане «Прага». Вот только не понимаю, почему тетя Надя в таких случаях бросается на вас с табуреткой.

Просто интересно, почему она предпочитает табуретку. Другие воспитывают своих мужей, например, каталкой для теста или половой щеткой. Правда, привычка – великое дело. Так что, как вы сами понимаете, мне в милицию ходить незачем.

Чук несколько секунд смотрел на племянника, как озадаченный бык, затем, когда до него дошло, что тот не шутит, сразу как-то обмяк, посерел, лицо его потеряло гневно-бычье выражение, он замигал глазами и, наконец, нашелся:

– Слушай, Боря… Хватит шутить. Давай поделимся.

– И не надейтесь. И вообще, товарищ зампред, предупреждаю вас: если я услышу, что вы взяли, то прямо приду к тете. И тогда… сами знаете…

– В таком случае я для твоего Сумкина не сделаю того, что обещал ему!

– А что вы не сделаете? Сумкину отвели участок, он построил дом по утвержденному проекту, ничего не нарушил, а вы потребовали от него мзду за то, что не занимались волокитой.

– Тогда почему ты взял у него деньги?

– Потому что он такой же… – Борис запнулся. – Словом, такой, как вы, одного поля ягода. Если хотите, я могу сейчас пойти куда следует и все объяснить…

Чук понял: племянник не шутит. Он повертелся в кресле, побегал по кабинету, снова сел в кресло, снова встал. Наконец, выдавил из себя:

– Ну, ладно. Ты меня проучил. Забудем об этом.

– Забудем, – согласился Борис. – Только с вас двадцать пять.

– За что?!

– За урок.

– Как? Мало того, что ты получил…

– Мало.

– Знаешь, кто ты такой?..

– Дядя, давайте не будем обмениваться комплиментами. Гоните двадцать пять, или я иду к тете Наде.

– Значит, ты еще и вымогатель?!

– Есть с кого брать пример. Ну, как? Даете двадцать пять?

Расстроенный и подавленный напоминанием об увесистой табуретке, которой жена владела в совершенстве, Чук швырнул на стол двадцать пять рублей.

– Спасибо, – сказал племянник. – А то я в Москве в самом деле потратился: купил себе плащ-пальто, маме вязанку. А вашего директора «Рыба – мясо» гражданина Сумкина я, между прочим, в глаза не видел. Не такой я дурак, чтобы влезать в ваши грязные дела. Салют! Привет тете Наде, а заодно и табуретке.

Борис поправил шевелюру, надел кепку и с подчеркнутой независимостью вышел из кабинета.

РОМАНТИЧЕСКОЕ СВИДАНИЕ

Отдельные представители общественных организаций не раз предостерегали Николая Гавриловича, главного бухгалтера облпотребсоюза:

– Не бегай, ради бога, за каждой юбкой. Не то время.

– Я романтик. Поэт на это имеет право, – парировал нападки главбух.

Н. Г. Прохорчук уже несколько лет писал стихи. За счет своего досуга. Писал самозабвенно, с упоением. Тем более, что изредка его стихи печатала ведомственная газета под рубрикой «Творчество читателей». Напечатанные стихи составляли 0,01 процента к написанным Н. Г. Прохорчуком. Остальные широким каналом наводняли редакции газет и журналов и таким же путем возвращались автору.

– Опять Прохорчук! – горестно восклицали в редакциях. Однако стихи главбуха способствовали успеху его чисто романтических увлечений. Именно благодаря ореолу поэта жена председателя облпотребсоюза, убывшего на республиканское совещание, разрешила Николаю Гавриловичу навестить ее в тихий летний вечер.