Текст книги "Пригласительный билет"

Автор книги: Михаил Эдель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Отправляясь на свидание, лирический главбух, как человек воспитанный, из лучших побуждений захватил с собой букет цветов, средних размеров торт с кремом, бутылку десертного вина и, вдохновенный, переступил порог председательского особнячка на нешумной и непыльной улице.

На первых порах романтическое свидание шло в духе всяческого взаимопонимания. После чтения стихов, посвященных хозяйке дома, Олимпиада Корнеевна и Николай Гаврилович за столиком у торшера обстоятельно обсуждали события в Южном Вьетнаме. Лежавшая на ковре домашняя овчарка Друг спокойно созерцала беседующих, ибо находила, что ни стихи, ни тема беседы ничем не угрожают доверенному ей семейному очагу. Но стоило главбуху-поэту протянуть руку к талии Олимпиады, чтобы под звуки магнитофона сделать первые па блюза, как семейный страж вежливо, негромко, по предупреждающе зарычал.

– Успокойся, Друг, – озабоченно произнесла хозяйка, увлеченная танцем.

Однако знающий свои обязанности Друг, ощетинившись, приблизился к левой штанине романтика и вторично предупредительно рявкнул. Чтобы избавиться от надоедливого стража, Прохорчук стал уводить свою даму подальше, в глубь комнаты. Друг не отставал. Тогда догадливый главбух-поэт решил переместиться с партнершей в соседнюю комнату, чтобы танцевать там за закрытой дверью.

Но блюститель порядка был не менее догадлив, чем романтик, и пресек подобное коварство в корне, вцепившись зубами в штанину романтика. При этом взволнованный Друг, очевидно, не рассчитав, захватил часть икры хитреца.

Главбух, конечно, чисто инстинктивно попытался наказать ретивого хранителя семейных устоев ударом правой ноги, но Друг, также инстинктивно, успел вцепиться в правую штанину гостя и, опять же в пылу, захватил часть правой икры.

Первая реакция поэта свелась к ужасающей мысли: «Пропали выходные брюки!» Ужаснулась и Олимпиада Корнеевна. Всплеснув руками, она трагически воскликнула: «Что вы наделали?! Смотрите, на паркете кровь!» Тут же устремилась на кухню за тряпкой, чтобы спасти навощенный паркет.

– Стойте на месте, – явившись в фартуке, с тряпкой в руке, приказала Олимпиада прижатому к дверям гостю, которого сторожил Друг. – А то вы мне своей кровью весь паркет испортите.

– Уберите эту проклятую собаку! – громко потребовал романтик.

– Что за выражение – проклятая собака? А еще поэт! – обиделась за питомца хозяйка, продолжая неистово тереть тряпкой запятнанные места.

Друг, удостоверившись, что гостю сейчас не до лирики, вернулся на свое место. Воспользовавшись перемирием, Прохорчук ринулся вон из комнаты, на улицу. Следует упомянуть, что главбух был мнителен, как оперный тенор, и глуп, как гостиничные правила. На улице его посетила устрашающая мысль: а вдруг эта овчарка взбесилась? Тем более, что Олимпиада, действуя тряпкой, упомянула: «Друг, ты, наверное, с ума сошел! Зачем ты хватал гостя за штаны?»

С рваными штанинами и покусанными икрами Прохорчук побежал на станцию «Скорой помощи».

– Кто вас покусал? – без всяких эмоций спросил дежурный врач.

– Конечно, собака. Только что…

– Чья собака?

Подавленный главбух уже хотел назвать Друга, но своевременно осекся. Как он может сказать, чья собака, если дежурный врач – родной брат его начальника, супруга Олимпиады?!

– Не знаю, чья… Наверное, бродячая! – выпалил поэт.

– Бродячие так не кусают. У них другой подход. Бродячая кусает один раз и удирает. А ваши штаны и икры терзала сторожевая. Мы вас не отпустим, пока не скажете…

Не помня себя, романтик сорвался с медицинской кушетки с целью прибегнуть к помощи другого медучреждения. Вырвавшись из рук врача «Скорой помощи», он побежал по улочке особняков. Но за ним на тихом ходу следовала машина с красным крестом. Из открытого окошечка слышался голос дежурного врача:

– Чья собака?

– Вас это не касается! – фальцетом выкрикивал Прохорчук.

– Вы можете взбеситься.

– Это – мое личное дело, – отвечал романтик.

И тут случилось невероятное: Прохорчук резко повернул назад и хромающим галопом побежал в сторону особняка председателя облпотребсоюза. Он вспомнил, что на спинке стула в комнате, где пролилась его кровь, остался пиджак выходного костюма. Явиться домой с покусанными икрами – еще туда-сюда, это можно объяснить хотя бы бездеятельностью горсовета, который якобы не ведет борьбы с бродячими собаками, но как объяснить, где ты оставил свой пиджак?

Вновь увидев своего клиента, Друг поднялся и с чисто профилактической целью зарычал. «Два укуса и две рваные штанины тебе мало?» – слышалось в его рыке.

– Отдайте пиджак! – потребовал с порога романтик. – Приглашаете гостей и натравливаете на них собак. Мы с вами поговорим в другом месте, – выпалил поэт.

– Я хотела бы знать, в каком это месте? – подбоченилась Олимпиада, точно как Хивря в «Сорочинской ярмарке», и обозвала романтика словами, которые были вполне под стать гоголевской героине. Следует заметить, что супруг Олимпиады в домашней обстановке пользовался не большей властью, чем Солопий Черевик из того же произведения.

Главбух-поэт побледнел и онемел. Образ досель романтической дамы мгновенно померк, безнадежно потускнел, у него даже не нашлось слов, чтобы выразить свое изумление, вызванное ее далеко не поэтичными выражениями.

Трудно сказать, что произошло бы дальше, но в комнату вошел брат председателя, дежурный врач. Ошеломленный Прохорчук Н. Г. настолько поник, что не в состоянии был надеть пиджак. Зато не растерялась Олимпиада – Хивря, в свое время пригласившая в гости лицо духовного звания, а в данном случае служителя муз.

– Погляди на него, Алеша! Ни с того ни с сего явился в гости и стал дразнить Друга. И еще запачкал кровью паркет. Я терла, терла тряпкой, и все-таки пятна остались, – сокрушалась Олимпиада.

– Так чья собака? – без всяких эмоций спросил врач «Скорой помощи».

Настойчивый вопрос врача вывел романтика из оцепенения, он словно во сне взял со стола коробку с нетронутым тортом и побрел домой.

С того вечера, если в его поэтической душе и вспыхивают лирические искорки, он первым делом осведомляется:

– А у вас есть собака?

– Есть. А что?

Искорки моментально гаснут. Но стихи Н. Г. Прохорчук продолжает писать. Даже Друг не отучил его.

КАК Я ВОСПИТЫВАЮ МЛАДШЕГО БРАТА

Не понимаю, чему их учат в школе! Я говорю о моем младшем брате Вове, ученике второго класса. Вообще Вовкой занимаются все, а, по сути, воспитывать его приходится мне.

Недавно мой воспитанник спросил меня:

– Саша, ты, наверное, считаешь себя гением?

– А ну-ка повтори!

Вовка повторил слово в слово.

– С чего ты взял? – спокойно, педагогично спросил я.

– По телевизору говорили, что все гении неважно учились.

– Кто сказал?

– Мария Владимировна Миронова, заслуженная артистка республики.

Объясняю ему:

– Мария Миронова нарочно говорит все наоборот.

– Почему наоборот?

– Это такой жанр.

– А что такое жанр?

Извольте радоваться: ученик второго класса – и не знает элементарных вещей. Теперь он меня зовет – Жанр. Его, видите ли, мое объяснение не удовлетворило.

А неделю назад Вовка соизволил сделать мне замечание.

– Может ли молодой человек первым протянуть руку взрослой женщине? – как бы между прочим спросил он.

– Конечно, нет, – отвечаю. – Не только взрослой женщине, но и девушке. Неужели ты этого не знаешь?

– Я то знаю, а вот ты, – говорит он мне, – вчера первым протянул свою лапу Татьяне Сергеевне.

Вообще за слово «лапу» ему следовало дать педагогический подзатыльник. Но известно, что Макаренко иными методами воспитывал трудных ребят. Подзатыльник я ему, конечно, дал, правда, по другому поводу. В порядке профилактики.

Возвращаюсь из школы домой и вижу: ходит мой Вовка страшно таинственный и хитро глядит на меня, словно хочет сказать: «А я про тебя что-то знаю».

Посмеивается, но молчит. И все ходит за мной. Я с чисто педагогической точки зрения делаю вид, что меня его усмешки не трогают. А Вовка не отстает, все следует за мной, держа «руки в брюки». Сколько раз я говорил ему: держать руки в карманах неприлично. Это дурная манера.

– По-жа-луй-ста, – отвечает Вовка. Вынимает руки из карманов, но с таким видом, будто сделал мне громадное одолжение. Наконец мне это надоело, и я спрашиваю его:

– Ну, говори… Что ты знаешь?

– Интересная картина? – неожиданно спросил он.

– Какая картина?

– Которую детям до шестнадцати лет смотреть не разрешается.

– О какой картине ты говоришь?

– Сам знаешь.

– Во-первых, – говорю, – мне шестнадцать лет.

– Нет, тебе исполнится шестнадцать только через шесть месяцев и десять дней, – парирует Вовка. Он ведь все знает.

– Во всяком случае, тебя это не касается, – сказал я.

– По-жа-луй-ста, – отвечает Вовка и назло мне сует руки в карманы и хочет уйти. Вообще его любимое слово – «пожалуйста», этим он показывает, что Володя Морозов – воспитанный и весьма вежливый товарищ.

– Хорошо. А как ты узнал, что я был в кино?

– Очень просто. Сегодня утром я видел, как ты и Толя вместо того, чтобы повернуть в сторону школы, побежали на остановку и сели в автобус. Я подумал, значит, поехали в кино и, наверное, будут смотреть «Аферу в казино».

– Значит, ты дошел до того, что научился шпионить? – вскипел я.

И, представьте себе, Вовка надулся, обиделся! Подглядывание за взрослыми он считает нормальным поведением. Я уже сказал, что тут же дал ему крепкий подзатыльник с чисто педагогической целью. Нельзя же, в самом деле, поощрять нездоровое любопытство.

Отлетев на три шага, Вовка повернулся ко мне, сложил свои могучие руки на груди, как это делает папа, когда читает мне нотацию, и, задрав свой нос, сказал мне:

– Так вы воспитываете младших?! Мало того, что не пошли в школу, мало того, что смотрели такой ужасный фильм («ужасный фильм» он, безусловно, слышал от мамы), вы еще деретесь…

И ушел с высоко поднятой головой, как оскорбленный рыцарь. Мне пришлось весь вечер думать, нервничать: скажет ли Вовка маме или не скажет? Готовить уроки, как вы сами понимаете, у меня уже не было никакого настроения. Но что Вовке до того, что у меня экзамены на носу и мне дорог каждый час?

Я уже подумывал, как задобрить его, подарить ему что-либо. Но это же Вовка-праведник. Неподкупная личность. Не глядя на меня, он вздумал расхаживать по квартире и громко повторять стихотворение. В другое время я бы прикрикнул на пего: «Замолчи! Надоел!» А сейчас я в его руках. Вернется папа – и Вовка-дипломат, как бы между прочим, скажет:

– А Саша говорит, что «Афера в казино» – интересная картина.

И мне тут же придется сознаться во всем, ибо для папы всякая ложь – тягчайшее преступление.

Вдруг Вовка подходит ко мне и, точно копируя маму, говорит:

– Почему ты не готовишь уроки, я хотел бы знать? У тебя ведь завтра математика. – Это же Вовка, он все знает.

Чтобы не обострять наши отношения, я сел за стол. Минут через двадцать он появляется и торжественно-официально заявляет:

– На этот раз я ничего не скажу пи маме, ни папе. Но если это повторится, на меня не рассчитывай.

И надо сказать, Вовка умеет сдержать слово. Я его спрашиваю:

– А почему ты не скажешь? Просто любопытно.

– С чисто педагогической точки зрения.

– Интересно, откуда ты знаешь, что это означает?

– Я слушал по радио лекцию кандидата педагогических наук Людмилы Викторовны Соболевской, она говорила, что не всегда следует наказывать.

– А почему ты слушаешь чисто научные лекции?

– По радио ведь не объявляли, что такие лекции детям до шестнадцати лет слушать нельзя.

Ну, что ему ответить? Чтобы закрепить наши мирные переговоры, я предложил Вовке:

– Хочешь… я подарю тебе мой электрофонарик с запасными батареями?

– Задабривать детей не-педа-го-гично. – Последнее слово он еле выговорил. Но, сказав его, повернулся и добавил – Не буду тебе мешать. Даже телевизор не стану включать.

Надеюсь, вам теперь понятно, как трудно воспитывать таких, как Вовка. Вовкой занимаются все, а, по сути, его воспитанием приходится заниматься мне. Что поделаешь!

СЕВЕРНОЕ СИЯНИЕ

Завидовать Васе Кислову не следовало. Общее горестное выражение лица и печальный взор имели свое оправдание.

Васю назначили заведующим клубом поселка, в котором живут лесорубы, трактористы-трелевщики, шоферы тягачей, мастера лесного дела. Не жалея энергии, Кислов привел клуб в порядок, организовал мощное трио баянистов, повесил транспаранты со стихотворными текстами (правда, иногда рифма стихотворной строчки выпирала из размера, как сучки на дереве), а в общем, новый заведующий потрудился, полностью использовав опыт начальника клуба плавучей морской базы, на которой он служил до демобилизации… Но…

Об этом «но» и весь разговор. И упирается оно в поведение тракториста Кости Синявина. И досадно и обидно. Досадно, ибо Костя Синявин – работяга, хороший механизатор, а обидно… Об этом и речь.

В субботу в клубе должен состояться молодежный вечер. Сперва самодеятельный концерт по новой программе, ее репетировали под руководством Васи Кислова, затем показ документальных фильмов и бал. Самый настоящий. Под музыку трио баянистов. А сам клуб? Картинка. Стены окрашены в приятные колеры, в люстру ввинчены сильные лампы, полы вымыты, как корабельная палуба.

Но… (это самое «но»). В клуб непременно явится Костя Синявин. Шикарный, с шелковым шарфиком на шее (лично Костин шик), с напомаженной золотой шевелюрой и, конечно, навеселе. Сперва Костя пройдется по залу, пристально поглядит на каждого, как бы выбирая жертву, затем подойдет к ней, жертве, и спросит:

– Ты видел северное сияние?

Независимо от утвердительного или отрицательного ответа, Синявин стукнет ребром ладони по лбу жертвы, да так, что у нее в глазах действительно вспыхнут огни «северного сияния».

За обиженного начнут заступаться, поднимется шум, Костя стукнет защитников… Девушки начнут покидать клуб, умолкнут баяны, парни потрусливей кто куда, и конец веселью.

Вот почему у Васи Кислова уже в среду были печальные глаза. Что делать?

Гениальную мысль подала жена Васи, счетовод конторы:

– Вася, поговори с участковым, пусть он изолирует Синявина на субботний вечер.

Но завклубом поступил в соответствии с восточной мудростью: «Выслушай жену и поступи наоборот». После совещания с Варей Солдатенковой, председателем правления клуба, они решили: допросить Костю Синявина быть распорядителем вечера, ответственным за порядок.

Синявин внимательно выслушал Варю и Васю, хитро прищурился и усмехнулся:

– Чего придумали?! Перевоспитать решили?

– Кого, тебя? Ты достаточно воспитанный. Просто хотим использовать твой авторитет, – откровенно призналась Варя.

– Ага! Понял.

Облеченный нежданным доверием, Костя покинул комнату завклубом, вышел на улицу, снял пушистую ушанку, пригладил шевелюру, надел ушанку и отправился в общежитие.

– Привет, Константин Филимонович! – подобострастно провозгласили обитатели комнаты номер четыре, увидев Синявина, ибо некоторые не раз лично видели «северное сияние», зажженное ладонью богатыря-трелевщика.

– Объявляю вам: в субботу в клубе будет молодежный бал. Предупреждаю: кто придет на вечер подзаправившись и будет выкомаривать, тот персонально увидит «северное сияние»… Трудящиеся хотят отдохнуть культурно.

Слесарь-ремонтник Петя Стукалов, хлипкий, но достаточно задиристый парень, ехидно усмехнулся.

– Ясно… Наконец одолели молодца профорги и комсорги. Теперь нас заставят ходить по струнке. Вот что могут наделать всякие чувства к прекрасной Варваре… Об этом даже стихи можно писать.

Костя встал с табуретки, снял ушанку, пригладил шевелюру, надел ушанку и, приблизившись к все еще ухмыляющемуся задире, «сотворил» ему «северное сияние»…

Стукалов выпучил глаза, с трудом уловил дыхание и в заключение стал икать.

– Всем понятно мое разъяснение? – спросил Синявин, застегивая шалевое полупальто.

– Понятно! – бодро ответили обитатели четвертой комнаты.

– По всем вопросам обращаться ко мне, ответственному распорядителю вечера. Начало – ровно в семь, в девятнадцать пятнадцать, вход в клуб будет прекращен. Поняли?

– Так точно! – дружно ответил личный состав четвертой.

В шесть вечера Костя явился в клуб шикарный, с шелковым шарфиком на шее, надушенной шевелюрой и красной повязкой на рукаве пиджака.

Контролерами у входа он поставил двух своих дружков. Баянистов Синявин предупредил:

– Играть исключительно по моему личному указанию.

После концерта и кинофильма Синявин ходил по залу, как капитан на мостике.

– Вальс! – отдал очередную команду ответственный распорядитель. Затем Костя подошел к Варе и, сверхгалантно поклонившись ей, сказал: – Прошу…

Варя кивнула головой. Костя манерно поправил шелковый шарфик, слегка тряхнул шевелюрой и повел свою даму.

Но тут же все услышали замечание Пети Стукалова, у которого блестели хмельные глаза:

– Теперь пропал наш ухарь-молодец… Обкрутила!

Костя «притормозил», галантно привел даму к стульям и направился к Стукалову. Баянисты умолкли, все притихли.

– Прошу, – сказал скандалисту Синявин, указав на дверь. Дебошир заупрямился. Тогда Синявин показал ему «северное сияние», да с таким мастерством, что стоявшие за его спиной и не заметили, когда он его сотворил.

Стукалов даже не успел икнуть, как уже оказался на улице. Это уже сделали назначенные Синявиным помощники ответственного распорядителя.

– Вальс! – снова дал указание баянистам ответственный распорядитель.

После бала, провожая Варю, Костя у самых дверей женского общежития вдруг сказал ей:

– У вас, Варя, глаза, как северное сияние…

Услышав последние два слова, Варя испуганно отпрянула. Но тут же сообразила, что в данном случае эти слова имеют совсем другое значение.

И не ошиблась. Одним словом, великое дело – доверие.

ПОЭМА

Мой коллега, Викторина Станиславовна, по виду не весьма симпатичная, но энергичная и решительная, обратилась ко мне:

– Вы хорошо знаете композитора Богородского?

– Приблизительно. В каком, аспекте он интересует вас?

– Решила выйти за него замуж.

– Он знает об этом?

– Даже не подозревает.

Я знал, что Викторина полгода назад развелась с мужем, заводским инженером.

– Почему вы намерены стать женой Богородского? – осторожно осведомился я.

– Хочу быть женой композитора.

Я знал, что Богородский далеко-далеко не Хачатурян, по характеру человек безвольный, бездеятельный и время от времени сочиняет заурядные песенки, спортивные марши, вальсы.

– Викторина, по-моему, это не то, что вам хочется. Вряд ли, позвольте заметить, вас устроит его ежемесячный гонорар, – довольно бесцеремонно сказал я, зная о некоторых взглядах и чаяниях своего коллеги.

– Пусть вас это не тревожит.

– Что ж, Богородский тихий, порядочный, скромный, – добавил я.

– Благодарю вас. Вполне удовлетворена вашим отзывом.

Опытный охотник расставил капканы, и композитор попался, бракосочетался с целеустремленной Викториной.

На свадебном ужине рядом с царицей-повелительницей Викториной жался плененный Богородский, словно его привели сюда под усиленным конвоем.

Единственный человек, кому дано было право в любое время посещать квартиру новобрачных, был я. Викторина возложила на меня обязанность играть с мужем в шахматы и прослушивать его новые произведения.

Богородский содержался словно под домашним арестом. Его постоянное место было у рояля. Прикованный композитор работал… С утра до вечера. Ежедневно.

Сперва он, как и раньше, писал невыразительные песенки, вальсы, торжественные марши… Сперва вид у него был по-прежнему невеселый, безразличный…

Постепенно его замкнутая, подконтрольная жизнь довела до отчаяния, вместо бодреньких песенок и маршей он стал писать грустные баллады, в которых явно слышалась тоска непонятого сердца, мечтательность, стремление к свободе.

Баллады обратили на себя внимание коллег Николая Богородского. Следующая ступень отчаяния вызвала к жизни ноктюрн, в нем уже звучала страстность, предвестник большого чувства, кстати, замеченный музыковедами.

– Что ты успел сегодня, Коленька? – ежедневно неумолимо спрашивала Викторина супруга, возвращаясь с работы.

Коленька добросовестно докладывал. В свободные вечера я прослушивал творческий отчет композитора-затворника. Нас угощали коньяком, вином. И разрешали прогулку по бульвару.

– Я столько работаю! – жаловался мне Богородский.

– Что поделаешь, – сочувствовал я ему, – такова наша участь.

– Если я не покончу с собой, то напишу что-либо значительное.

– Лучше второе, – советовал я.

Через год – Викторина устроила – Богородскому заказали ораторию для хора, солистов и оркестра. Дирижер перед самой премьерой поссорился с дирекцией концертной организации. И тогда Викторина добилась: дирижировал ораторией сам композитор.

За пюпитром стоял не угнетенный супруг Викторины, а гордый сокол, готовый вспорхнуть, чтобы ощутить радость полета.

– Оказывается, он более дирижер, чем композитор, – единодушно решили знатоки.

Еще через год воспрянувший Богородский написал симфоническую поэму «Эльбрус» и снова сам дирижировал оркестром.

Поэма достойно прославила Богородского как композитора и дирижера.

И он развелся с Викториной.

И НАСТАЛ ДЕНЬ

Великолепный синяк на левой скуле, отлично рассеченная губа, роскошно изорванный ворот рубашки успешно подчеркивали победоносный, счастливый вид Антона Филимонова, шагавшего домой.

Осчастливили Антона кулаки родного дяди, Ивана Порфирьевича, колотившие племянника в течение двух минут. Ровно. Антон, принимая удары дяди, торжествующе приговаривал: «Бей! Бей! Я тебя морально не так ударил». Притом улыбался. Надо заметить, ехидно. Ядовито.

И верно, моральный удар, нанесенный племянником родному дяде, был куда более чувствительным, чем его кулаки. Об этом и говорить нечего. (Вообще, близкие родственники мастера наносить моральные удары, в особенности племянники. Конечно, если этого хотят. Но это между прочим.)

Ровно два года Антон Филимонов мечтал об этих двух счастливых минутах.

Произошло это в позапрошлом году в день рождения тети Маруси, супруги дяди Ивана. Антон в тот день был физически изгнан в присутствии гостей. Прямо из-за стола.

– Вон! – прогремел Иван Порфирьевич и простер неумолимую длань в сторону дверей. – Вон из моего дома!

А дом у дяди Ивана был отменный. Хоть и деревянный. Стеньг крепостные, под шифером, сараи и пристройки фундаментальные, под железом, сад обширный, пасека завидная, одну корову дядя содержал в своем дворе, другую (неучтенную) – во дворе свояченицы, вдовы лесника. Свиньи Ивана Порфирьевича паслись в лесу, в нехоженых местах, где густо росли дубы.

В шестидесятых годах нашего времени дядя Иван отлично вел свои частные дела: прибыльно торговал свининой, медом, овощами, фруктами, молочными продуктами. И сам выглядел неплохо – пятидесятилетний крепыш с завидным ровным румянцем на тугих щеках при маленьких сереньких глазках из-под кустистых бровей.

Охраняли дядю справки двух родов. Одни свидетельствовали, что Иван Порфирьевич – заготовитель дальнего райпотребсоюза, уполномоченный неведомого южного колхоза по заготовке леса, собиратель лечебных трав для организаций здравоохранения. Другие – что у дяди радикулит, гипертония, сердечный недуг и язва желудка.

Необходимое примечание: ни одна справка (обоих родов) не соответствовала действительности, о чем доподлинно было, известно племяннику Антону, члену сельсовета, электромеханику лесопункта. Не раз похвальные попытки сельского Совета опровергнуть эти справки, как это бывает, оказывались тщетными.

Сознательному Антону также доподлинно было известно, что тетя Маруся и ее младшая сестра, старая дева 38 лет, артистически торгуют на районном базаре, куда их и свинину, и мед, и овощи, и масло, и творог, и прочее доставляет на грузовой машине другой племянник, тоже Антон, шофер районной автобазы, на рассвете каждого базарного дня.

И всем – дяде, тете, старой деве и несознательному шоферу – недурно живется при справках двух видов.

И надо было Антону, члену сельсовета, электромеханику лесопункта, за праздничным столом такое сказать:

– Ты, дядя Иван, настоящий лесной фермер, капиталист… И вообще кулак. Торгуешь и наживаешься за счет трудящихся.

Дядя Иван хотел было сманеврировать, налил племяннику Антону крупногабаритную рюмку и, насупившись, предложил:

– Ладно, ладно. Тут не сельсовет. Давай выпьем.

Но племянник, в ком не угасало общественное сознание, мало того, пояснил:

– Ты, дядя Иван, пошел в своего отца. Рассказывают, он тоже был жадным кулаком. Но ничего, настанет день…

Племянника прервала ершистая тетя Маруся, более решительная, чем дядя Иван.

– Помолчи, дурак!

А так как Антон все же не умолкал, то, наконец, раздался грозный, повелительный возглас дяди Ивана:

– Вон!

Изобличенный Иван Порфирьевич в пылу самолично вытолкал племянника из дома. При гостях. Под их пьяный смех. В позапрошлом году. И вот сегодня, в день рождения тети Маруси, член сельсовета, электромеханик лесопункта, намеренно отправился к дяде Ивану незваным гостем, чтобы нанести ему моральный удар с явным расчетом на успех.

Стол уже был накрыт в ожидании гостей. Конечно, Иван Порфирьевич не ждал морального удара со стороны Антона, который явился в его дом нежданно.

Но раз явился, дядя усадил племянника за стол. Но нежданный гость, даже не пригубив из крупногабаритной рюмки, приступил к сокрушающей информации.

– Тебе, Иван Порфирьевич, известно, что рядом с нашим селом начинает строиться большой лесохимический комбинат в порядке большой химии? – полуофициально спросил Антон.

– Как же… Известно. Дело хорошее. Государственное. Приветствую.

Дядя Иван имел в виду личную поставку рабочим будущего лесохимкомбината мясо-молочных продуктов, а также овощей. В порядке частной инициативы.

– Правильно. Такое строительство следует приветствовать. Так вот, мне, как члену сельсовета, поручено опросить граждан, кто как пожелает… Например, на месте твоего дома, Иван Порфирьевич, будет построен комбинатский автогараж на шестьдесят грузовых машин…

– Ладно, ладно… Брось шутить. Давай выпьем.

– Кроме шуток, дядя. План утвержден.

– Что, другого места нету?

– Тут вопрос водоснабжения комбината. Через твой двор пройдут трубы водопровода.

– А дом мой? А сад?

– Перенесут на другую сторону реки.

– Вы что?

– Не «вы что», а интересы государства.

– Как это «на другую сторону»? Там же низина, мокрота…

– Тогда, если пожелаешь, тебе предоставят хорошую квартиру в новом доме, с газом, ванной, балконом… А сам будешь работать на комбинате.

– Так я же болею. Кто этого не знает.

– Ладно, ладно… Люди знают, как ты на рассвете грузишь мешки картофеля на машину и в лесу тайком косишь траву для своих коров. И лес рубишь и дрова пилишь для своего дома.

– Нет на это моего согласия. И не будет!

– Как желаешь, дядя Иван. Только впритык к твоему двору все равно построят гараж, так что саду твоему не цвести, пчелам не летать, чистым воздухом тебе не дышать, покоя не видать: самосвалы круглые сутки спать не дадут.

– Вот за чем ты пожаловал, дорогой племянник?!

– Ага, – усмехнулся Антон. Ядовито. Ехидно.

Тут подслушивавшая тетя Маруся подала голос уже с порога:

– Мерзотник! Пришел обрадовать? Не посчитался с днем моего ангела.

– Он нарочно сегодня пришел! – возвестил дядя Иван. – Припомнить за то, что я выгнал его.

А дальше случилось то, что случается в такой неприятной для именинницы обстановке. Более решительная тетя Маруся приказала:

– Выгони его, Иван!

И без того распаленный безвыходным положением – так или иначе «лесная ферма» рухнет, – Иван Порфирьевич, не имея под рукой ни обреза, ни железных вил или другого оружия, двинул по скуле племянника кулаком, а затем торопливо стал колотить Антона как попало. В течение двух минут. Ровно.

И лишь тогда, когда прижатый к стене Антон, очевидно, не рассчитав, сильно толкнул дядю ногой в живот, а тот полетел на стол и рухнул вместе с ним на пол в сопровождении закусок и бутылок, печальному вестнику удалось выскочить в прихожую. Переводя дух, он уже оттуда крикнул:

– С днем ангела, тетя! Привет от лесохимкомбината.

Изгнанный (вторично) электромеханик уже не стал слушать, как запричитала тетя, завизжала ее сестра, старая дева, поднимавшие повергнутого Ивана Порфирьевича.

Покинув владения дяди, Антон Филимонов браво шагал по улице, все же огорченный. Он явно сожалел, что в сумерках никто не заметит его синяков, изорванную рубашку и не услышит вопросы любопытных: «Кто это тебя так?..» И ему не придется испытать полного удовольствия – поведать встречным, как он обрадовал родного дядю строительством мощного лесохимкомбината в районе их села.

Я ЖЕ ГОВОРИЛ ВАМ…

Это был удивительный день! Все хотели быть красивыми.

Три недели назад в селе Большие Березы столичная киногруппа снимала фильм «Песни весны». Заведующий сельским клубом Мартын Слива не отходил от режиссера и оператора. Шутка сказать, не каждый же день в Большие Березы приезжают мастера кино! Фильм снимали на берегу речки Синюхи на фоне в самом деле великолепных высоких берез. Сто раз в день с берега слышалось: «Я требую правду! Не позируйте. Зритель не поверит вам. Больше правды!»

Мартын, как руководитель самодеятельного искусства, точно знал, что все режиссеры требуют только правды, но никак не постигал, откуда же берутся неправдивые фильмы.

Не успела киногруппа покинуть живописнейшие Большие Березы, как – извольте радоваться – прибывает письмо: областной отдел культуры просит принять участие в смотре любительских фильмов. Мартын, естественно, расстроился: в Больших Березах нет не только любительских фильмов, даже ни одной кинокамеры. Все есть: духовой оркестр, ансамбль баянистов, танцевальный коллектив, даже кружок художников. А киногруппы… Увы! И как он до сего дня не догадался организовать ее!

К счастью, председатель правления колхоза Герасим Петрович Соловьев – поборник культуры, кандидат сельскохозяйственных наук и вообще душа.

С его помощью приобрели кинокамеру и все принадлежности к ней. Целую лабораторию. Итак, есть кинокамера, есть киногруппа. Главным режиссером и сценаристом, конечно, становится сам Мартын. Ассистенты?.. О, их предостаточно, от двенадцати до четырнадцати лет. Но Мартын пригласил самых одаренных – Толю и Колю. Толя несет кинокамеру, Коля – штатив. И не подходи близко – кинооператоры идут. Нос задран выше больших берез.

Мартын сочинил сценарий «День нашего колхоза». Отличный сценарий, насыщенный исключительно жизненной правдой. Как положено. Первые его кадры – утро на молочной ферме № 1, где коров доят с помощью плодотворной установки «Карусель», молоко из доильного аппарата по прозрачным трубам течет прямо в автоцистерну и на колхозный молочный завод. Замечательная это штука – «Карусель»! А еще замечательней девушки на ферме номер один.

Киногруппа прибыла на ферму на мотоцикле с коляской. Тут есть что снимать: отличное светлое помещение, образцовый порядок. А доярки – одна красивей другой, веселые, задорные, краснощекие.