Текст книги "Достигая крещендо"

Автор книги: Михаил Байков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Поднявшись наверх, на меня что–то накатило. Возможно, из–за осознания всей палитры эмоций предстоящего дня, от которого сердце и так трепетало. Мне стало как–то очень печально и я даже всплакнул. Сначала несерьезно, но потом, понимая, что моему прогулу урока нужно увесистое алиби, я дал волю чувствам и в таком виде вошел в кабинет Валентины Геннадьевны. Рассказав ей все подробности, показав тетрадь и указав на непрофессиональное поведение Альдегидовны, я вышел от нее, оставив вещдоки и получив поддержку и защиту. После этого своими переживаниями я поделился со многими учителями (в последнее время всем было интересно слушать про Альдегидовну), и, конечно же, с Миланской, наделившей меня правом прогула урока и осудившей поведение Снежаны Петровны.

В это время, пока я плел интриги, Снежана провела урок и отказалась принимать работы над ошибками у остальных, мотивировав это моим хамским поведением. Сказала, что всех наказывает из–за меня. Это справедливо вызвало взрыв возмущения всех одноклассников, который и застала Валентина Геннадьевна, пришедшая разобраться в ситуации. К несчастью Альдегидовны, завуч, кроме моего обиженного видения ситуации, познакомилась еще и с другими нелестными высказываниями и громовыми изречениями Кленова, достойно перебивающими любые попытки наивного оправдания Снежаны Петровны. В результате всего переполоха оценки были исправлены, а Альдегидовна пристыжена еще и директором. В ее рожу мне все равно хотелось плюнуть.

В таком настроении я шел с Кленовым до остановки. Он продолжал потешаться над Снежаной и называл ее последней дурой. Настроение мне это не поднимало…

– Жаль, воевать мы с ней открыто не можем сейчас… Арина Валерьевна все равно по ушам ездит за Альдегидовну, – говорил он бодро, – Хотя надо бы надавать ей за все хорошее.

– Ну уж. Теперь все косяки ее будем записывать…

– И на выпускном зачитаем!

– Более того, скажем: «Снежана, либо увольняйся, либо все твое служебное несоответствие отправится в прокуратуру».

Артемию эта шутка понравилась.

– А еще баннеры закажем и по городу развесим, – не унималось мое негодование, – «Хочешь относиться к химии как люди Средневековья? Любишь инквизицию и считаешь науку магией? Тогда тебе в нашу гимназию! Химичка здесь – ведьма, когда–то превратившаяся в лягушку и не вернувшаяся в первоначальное состояние»!

Артемий засмеялся неукротимо. Тут же я повеселел – высмеивание прекрасный способ унять свое честное негодование.

– Или по радио закажем: «Саша рос любознательным мальчиком, стремящимся познать тайны бытия через науку. Но преподавание естественных наук в гимназии перевернуло сознание Саши! Способностям химички посочувствовал бы даже древнеримский травник. А основатель химии – Роберт Бойль – даже поверил в Воскресение мертвых, чтобы дать Снежане с того света по башке.... Гимназия – вместе с верой в науку вы потеряете веру в педагогическое образование и адекватную кадровую политику наших школ».

Этот экспромт был силен. Все бабульки на остановке испуганно смотрели на нас.

– Повесим эти баннеры вдоль всей Красногвардейской! – смеялся Артемий. Успокоившись, он спросил:

– Домой сейчас?

– Практически, – пробубнил я. Артемий посмотрел любопытно, будто знал и понимал все.

– Ну, ну, – прищурился он. – Удачи тогда.

– И вам не хворать, вот твой шестьдесят пятый ненаглядный…

С таким противоречивым настроением я выдвинулся на встречу с Ингой, у которой закончился последний урок. Ее просветленное лицо вызывало желание успокоится и наслаждаться только предстоящим мероприятием, но человеческая гниль Альдегидовны портила даже такую бочку меда…

Скажу честно, Инга не одобряла моего отношения к химичке. Поэтому, щадя ее чувства, повторять всю палитру эмоций, вызванных Альдегидовной, я не собираюсь. И все равно от Инги, явно ожидавшей от кино большего, я получил огромную поддержку и успокоение нервов – совместно мы решили, что лучшим способом усмирения моих эмоций будет разговор с директором до того, как мстить пойдет Альдегидовна… Инга даже взяла мою руку, чем сразу же привела в чувства, я постарался успокоиться и сосредоточиться на фильме и собственно настоящей королеве того дня для меня.

Уютно расположившись на четырех креслах последнего ряда (интервал между твоими местами и зрителями довольно приятная вещь, говорить легче, хоть люди и думают о чем–то неприличном), я краем глаза смотрел за недурным сюжетом красивого фильма, погрузившись в разные раздумья. Не помню, что именно я передумал тогда, но пространства между мною и Ингой практически не осталось, совершенно иррационально я гладил ее тонкую очаровательную и мягкую руку, а она с энергией, походившей на энергию сексуальную, принимала это. Изредка она поворачивалась ко мне и внимательным ласковым взглядом смотрела в глаза, то ли считывая меня, то ли просто играя. Фильм для меня был не так интересен, как Инга, хоть в обратной дороге я вновь вспомнил и пересказал сюжет и все вопросы к сценарию. Вышло эпатажно и критично, но она все поняла и оценила мои шутки.

– Конечно, искусство нынче часть системы, – подводил итог я. – А с такими тупорылыми руководителями культурной отрасли шедевров ждать не приходится…

– Почему же тупорылыми? – справедливо спросила она с вечным скепсисом.

– Ну, интеллектом такие товарищи не блещут. И это на уровне страны! А местные руководители департамента культуры вообще об этой самой культуре знают только из названия своей должности. С их внешность и манерами только пивом в ларьке торговать…

– Разве это как–то характеризует их управленческие качества? – улыбнулась Инга.

– Так и управлять не умеют! – с чисто кленовской прямолинейностью сказал я. – Даже на примере национальных проектов – зарплата сотрудникам положена одна, а директор департамента усердно пытается сэкономить федеральные средства для неясных целей. Экономит ведь на сотрудниках, артистах, а не на себе любимой…

– Кажется, это оценочное суждение. Все–таки, у тебя семейный интерес, Саш. Не значит, что департамент культуры в Лимске на столько плох.

– Да они везде плохи, – махнул рукой я.

– Непрошибаем ты и упрям, – засмеялась она.

Видимо, критиковать неэффективных на своей должности женщин, мне нравилось. Хотя реакция Инги мне казалось странной – в каком месте факт, отражающий неисполнение руководителем регионального ведомства федеральной программы, является оценочным суждением? От того, что я привожу факты из личного опыта, они менее ценными не становятся. И пусть сэкономленные деньги на зарплатах артистов перечисляются хоть детям Африки, но этим нарушается распоряжение президента… Уволить всех и расстрелять в общем… Вместе с Альдегидовной.

И все же с Ингой мы попрощались ласково – она посоветовала мне успокоиться и отпустить ситуацию с химичкой, сказала спасибо за просмотренный фильм. Благодарить же стоило мне ее…

Как же только я вошел к себе домой, она прислала мне новое стихотворение… Вот в нем–то вылилась вся краска чувств. Хоть оно и сохранилось у меня, но приводить его здесь считаю не честным, к тому же, темными вечерами, перечитывая его, мое сердце греется от осознания своей уникальности… Ее чистое и возможно даже вымученное признание читалось мною с удивительным восторгом, будто только этого я и ждал. Конечно, я предложил отложить разговоры на личные темы до живой встречи, ведь дистанционно отношения между людьми не формируются. Но этот ее шаг вдохновил меня и заставил думать только о ней, забыв даже химичку. Я не мог по нормальному уснуть и ворочался, вспоминая каждое наше совместно проведенное время, каждую встречу, каждый разговор, каждую перемену, на которую приходила либо она ко мне либо я к ней, и, конечно, вспоминал ее горящие интересом ко мне глаза. Только написав стихотворение, уснуть стало возможным:

Ты мне нужна… Давно такое чувство

Цветет в моей встревоженной душе.

Мне и легко, и тяжело, и грустно,

Я счастлив – на девятом этаже…

Не знаю, сколь давно к моей персоне

В тебе родился тонкий интерес…

Предполагать могу на общем фоне,

Но оставляю в тайне сей процесс.

В тебе все мило, здорово и чудно,

Ты так спокойно рядом говоришь,

И вдумчиво послушаешь, уютно,

И ловко суть беседы подсластишь…

Характер чистый, светлая душевность,

И томный взгляд твоих прозрачных глаз,

Убийственно прекрасный взор на повседневность

И очень точный жизни Идеал.

Признаться честно, не могу стихами

Стихию мыслей полно передать.

Хотел ответ писать понятными словами,

Но не туда ведет меня февраль…

Прости меня, прими души порывы,

Своей улыбкой доброй улыбнись,

Открой весь мир, услышь мои призывы:

«Ты мне нужна! Со мною будь. Влюбись…»

Сразу же отправлять не стал, но мысли были честными. Действительно она была нужна. Светлая и чистая девушка с умом, красотой, Юмором, душевностью и благородством впечатляла. Ее внимание ко мне льстило. Поэтому, засыпая и обдумывая все произошедшее, забыв о проблемах школьной жизни, я думал о Ней, вспоминая ее спокойную и участливую реакцию на мои бесхарактерные причитания, не забывая и о конструктивной критике, к которой хотелось прислушиваться, и просто представляя ее красивое лицо с выразительно светящимися глазами, и в первый раз четко проговорил: «И я тебя»…

15

Дистанционная

Как гром среди ясного неба

Звучал министра приказ:

«На время всего карантина

Школы закрыты у нас!»

Радости нету предела:

«Ну, наконец отдохнем!

Дома ж другое дело –

Не в здании тухнуть днем!»

(Тут все ошиблись, конечно,

Что в школе сидеть, что в дому,

Как и обычно ученье

Напоминает тюрьму).

Каникулы пролетели,

Был издан новый приказ:

«Из–за HANTI –220

Дистанционка для вас!»

Правда о сути процесса

Приказ предпочел умолчать:

«Мы лишь порекомендуем,

Вам же за все отвечать!»

Так вот и получилось,

Что с шестого числа

Все столкнулись с проблемой –

Не фурычит ДО, нифига!

В этой ситуации каждый

Был только сам за себя.

Но все подготовили планы –

Никто не сбежал с корабля.

Что же на деле выходит?

Честно, какой–то п****ц

Как в понедельник садишься,

Так до субботы процесс.

Тонны домашних заданий,

Центнер ненужных работ…

Я за эти недели

Вкалывал больше, чем в год!

А педагогам все мало:

«Тут напишите конспект,

Тут вы составьте задачу,

Здесь потяните билет»…

Разве же это учеба?

Это какая–то дичь.

С таким идиотским подходом,

Нам ничего не достичь.

Каждое ваше заданье

С легкостью можно списать,

Даже не вынимая,

Из пыльных портфелей тетрадь.

Все, что не знаем загуглим,

Спишем чужие труды,

И все равно нам поставят

Пятерки в «журналы мечты».

Учителя же безвинные:

«Трудимся, ведь работ вал!» –

Вы бы детей научили,

А не пятерки в журнал!

Таким стихотворением я отреагировал на испытание, вновь выпавшее на долю школьников, учителей, да и вообще всех граждан России. В мире забурлила новая эпидемия вируса HANTI–220, угрожавшая действительно смертельной опасностью каждому пятому заболевшему. В лучших традициях власти всю ответственность за борьбу с эпидемией взял на себя вовсе не президент Лапин, точно также спрятавшийся где–то в бункере и напоминающий своими видео–обращениями дядюшку–стримера, а премьер–министр Божесов. Правда последний начал гнуть совершенно неожиданную для всех линию, выступив с жесткой стратегией борьбы:

«К сожалению, человечество столкнулось с той проблемой, которую предсказали нам в 2020 году после эпидемии коронавируса. В мире появилась более смертельная инфекционная болезнь… В этой ситуации мы в первую очередь должны заботиться о людях и бороться с распространением болезни. Поэтому, во–первых, зарплаты всех медиков будут выплачиваться из федерального бюджета, при необходимости с привлечением средств фонда народного благосостояния. При этом списки медиков должны быть предоставлены региональными органами власти. Сами региональные власти в кротчайшие сроки должны организовать инфекционные больницы, используя сэкономленные предыдущей мерою средства» (как я узнал позже, с регионов все же стрясли зарплаты медиков, хоть и негласно).

«Аналогичная мера коснется сотрудников полиции… Настоятельно рекомендую главам субъектов Федерации подходить к этому вопросу серьезно и избегать самодеятельности. Прокуратуру прошу контролировать действия властей и в кротчайшие сроки реагировать в соответствии со статьей 293» (эта «просьба» была раскритикована всеми, но Божесову было наплевать).

«Во–вторых, выезд за границу запрещен. Пока мы только призываем граждан ограничить свою активность и перемещения по местам скопления людей. Не исключаю, что в скором времени будет введен режим самоизоляции без сохранения заработной платы, но с разовыми выплатами в размере полуторного МРОТ. Также все пенсионеры получат в этом месяце двойную пенсию. Все коммунальные платежи будут погашены в счет региональных бюджетов. Торговые центры закроются…

В–третьих, уже создан оперативный штаб и рабочая группа. Министерство обороны разворачивает госпитали, министерство здравоохранения готовит все необходимые указания к правилам поведения, которые будут носить обязательный, а не рекомендательный характер. В настоящий момент число заболевших в России составляет 232 человека, все прибыли из зарубежных поездок и находятся в московских больницах. Для всех прибывших действует десятидневный карантин. Это были все новости к этому часу и, как говорил знаменитый россиянин: "Прошу отнестись к этому с пониманием!"».

В этом обращении Божесов был уверенным и сиявшим от полноты доставшейся ему власти. Эпидемия – серьезное испытание для людей, власти и экономики. В не всякого сомнения, настоящими героями были врачи, которые боролись за каждую жизнь, достигая в этом поразительного успеха. Мудрили ли с официальной статистикой? Наверное. Но точно не Божесов. Он любил состоянии полной открытости перед народом, поэтому даже несколько раз критиковал данные, в прямом эфире сообщая цифры из своих настольных отчетов. Было очевидно, что он зарабатывает политические очки и вполне успешно – он окружил себя врачами, уволил министра здравоохранения, назначил на его место настоящего врача и вообще заполнил это ведомство знающими профессионалами, а не логистами–халтурщиками. Более того, провел реформу вертикали управления медициной со словами: «Уже давно было очевидно, что администрирование системы здравоохранения совершается людьми, далекими от тонкостей профессии – логистические проблемы с доставкой лекарств, развертыванием коек и другие сложности материально–технического и практического обеспечения деятельности, говорят нам о том, что пора чистить органы власти от непрофессиональных людей, выполняющих свою работу спустя рукава. Лично возьму на контроль вопрос кадровой реформы здравоохранения в регионах и увольнения всех халявщиков и халтурщиков. Тем более все возможные проблемы с лечением HANTI есть следствие некачественной работы чиновников от медицины».

Хоть все и предсказывали, что из числа врачей появятся новые политические деятели, которые воспользуются своей героической борьбой с заболеванием, но по–настоящему пропиарился только Божесов, записавший (довольно справедливо) все успехи себе и оставивший все промахи Администрации Лапина и нерасторопным медикам. Божесов вырвался за рамки, пользуясь кризисом, и навсегда обеспечил себе репутацию жесткого, дисциплинированного, эффективного и харизматичного политика. Многие консервативные избиратели, ранее считавшие его слишком горячим, наглым и молодым, начали смотреть на него по–другому. Он же не боялся мнения людей и делал то, что считал нужным, смело и с юмором реагируя на любую критику. Благодаря этому, в том числе, он удержался и после эпидемии…

Меры коснулись и системы образования, которая технически все еще не была готова к вызовам дистанционного обучения с коллапса 2020 года. Объявление Божесов сделал в понедельник, а значит, через неделю учеба переместилась бы в дистанционный формат, но через две недели нас и так ждали законные каникулы. Поэтому я посчитал нужным обратиться к руководителям областного образования и в письменном виде предложить сделать каникулы досрочными, не переходя на дистанционный формат так быстро (все и так понимали абсолютную неспособность и неэффективность такого образования).

Первым делом я поделился своей выходкой с Ингой, встретив ее прямо у дверей в школу. Мы с ней проводили много времени вместе, болтая про разные вещи и смотря друг на друга уже совсем иным взглядом, она даже подарила мне термос по существенному поводу, окончательно войдя в мое сердце таким простым, но милым, жестом. С ней было хорошо. Но все равно я думал, куда нам двигаться дальше.

Впрочем, мою активность вокруг каникул она приняла с холодным скепсисом. И в этом проявлялось ее особое обаяние – во многих вопросах, связанных с социальными инициативами и устройством гражданского общества, она занимала позицию, прямо противоположную моей. Не понимала смысла рассуждений, часто называя их словами на ветер (и вообще она часто указывала на мое идейное упрямство и неготовность слушать собеседника. Хотя, кажется, не столько я не принимал ее мнения, сколько она специально не соглашалась с моими тезисами или отвечала на них сомнением, не принимая ни одно мое слово, как вещь, имеющую право на существование. Думаю, даже с этим высказыванием она бы не согласилась)). Хотя в тот день ее отстраненность была объяснима – голову занимала практическая неприятность, связанная с плакатом для физкультуры, которому срочно был нужен ватман. Ингу же ожидал урок английского. Я сделал вид, что пропустил эту информацию мимо ушей, но в голове сразу же промелькнула задорная мысль воспользоваться окном в собственном расписании…

Поэтому, проводив Ингу до кабинета и перекинувшись с присутствующими людьми парой фраз о литературе и некорректных примерах для итоговых сочинений, я выскользнул на Божий свет из темных коридоров школы. День только начинался, но в моей голове шел лихорадочный поиск канцелярских магазинов, открывающихся в такой ранний час. В конце концов я завернул в кофейню и, пока мне готовили раф, элементарно загуглил необходимое место. Никакой проблемы с ватманом я не испытал. Даже напротив, возвращаясь с ним в одной руке и со стаканчиком кофе в другой, я подумал о мизерности своего жеста для Инги, хоть внутри и удивлялся своему поведению. Движимый иррациональным чувством, я прошел в школу через цветочный магазин, в котором купил несколько роз нежного цвета и заботливо завернул их в ватман, чтобы их было не видно. Цветы я дарил всегда внезапно, но удачно и повод находился, хоть это немного умаляло значение неожиданного проявления внимания. Инга же, надеюсь, мою спонтанность ценила.

И вот, с радостными и игривыми чувствами я в припрыжку поспешил обратно в школу, понимая, что урок вот–вот закончится. На крыльце я столкнулся с выбегающей Ингой… Она не сразу поняла, что я уже принес ей ватман, но все же мне удалось ее смутить. Почему–то именно такая застенчивая реакция последовала за моим чувственным жестом. Когда же из этого рулона выглянули розы, удивление ее достигло нового уровня.

– Вместе с ватманом в комплекте шли, представляешь! – с небрежной улыбкой произнес я, хоть и мог сказать что–то более значительное.

– Саш… – смутилась она. – Спасибо, но незачем было куда–то ходить…

– Да что ты, мне это только в радость! – говорил я, улыбаясь.

Все–таки мною вкладывался смысл в это простое действие, и, кажется, она этот смысл поняла… Я с удовольствием смотрел на Ингу и ее искренние смешанные, но радостные чувства, и очень сильно хотел поцеловать ее, но не мог даже просто обнять – от любого прикосновения, даже случайного, по мне пробегал жар и волнение, чего не происходило раньше… Сейчас же я только мог любоваться ею и чуть–чуть собою, думая о поцелуе, так и не решаясь. Странно было это, но тепло, и восторг обволакивали мою голову.

16

Чуть позднее мы сидели с Кленовым на физике и, как всегда, развлекались. Не то чтобы физика была скучной, даже наоборот, но у нас сложились определенные традиции и отношение к необязательным для нашего профиля предметам (хоть необязательными они должны были стать лишь через три года по реформе Божесова). Я положил голову на руки у края парты так, чтобы утреннее солнце грело мою голову, и краем уха слушал азартный рассказ Ангелины Николаевны. Она вела уроки с энтузиазмом и могла привлекать внимание учеников, допуская шутки и создавая обратную связь с аудиторией. Среди заинтересованной аудитории такому лектору не было бы цены, но у нас было сонное царство и только первые две парты каждого ряда смотрели на доску с интересом. Впрочем, для школьного учителя и трое интересующихся учеников уже рекорд.

Кленов развлекался с моим телефоном, умудрившись установить на него приложение для анонимного общения с противоположным полом. Флирт у него был своеобразный, но до того уморительный, что, взглянув на его переписку одним глазком, я сразу же избавился ото сна.

«Прив. Ск лет», – писал он первому анониму, при этом двигая головой в такт насвистываемой песни Меладзе, ничуть не стесняясь урока.

«16. Тебе?» – следовал ответ.

«17».

«Как тебя зовут?»

«Артемон».

«Я Зоряна».

«Я друг Матвея Фиолетова, известного журналиста», – Артемий не любил Фиолетова и пользовался любым случаем, чтобы выстебать его своеобразное поведение.

«У меня есть его автограф»

«Прикинь».

«Я сам о****л».

«Даже сфоткался».

«Слышала вообще про такого?»

«Зоряяяна».

«Нет((» – отвечали нам скромно.

«Да ты что!!!»

«Как такого можно не знать!»

«Я в шоке!»

«Это самый популярный журналист».

«У него 50 подписчиков в инсте».

«Прикинь».

«)))» – аноним явно пребывал в легком шоке от такого потока непонятной информации.

«Он такие статьи пишет».

«П****с.

«До слез».

«У нас в Лимске все, кто его увидит будет счастлив на века».

«Прикольно».

«Приезжай познакомлю» (пикап–мастерство у Кленова своеобразное).

«Хах» – отвечали.

«Автограф возьмешь сфоткаешься».

«Статьи послушаешь».

«Его даже ректор нашего ВУЗа уважает!»

«Уж лучше без меня))».

«Блин, зря»

«Хотел тебя познакомить с ним»

«Ладно тогда, как хочешь. Пока»

Артемий был очень доволен собой, и мое настроение поднялось высоко. Юмор пусть и специфичный, но все равно смешной и для нас актуальный. Проблемно только то, что Фиолетов бы не смог оценить его самоиронично – не было у него ни чувства юмора, ни формируемой им легкости отношения к жизни. Про урок же мы забыли…

– Сейчас другой напишем, – весело говорил Артемий.

«Привет».

И в этот момент его вызвали к доске, в отместку за слишком шумное поведение. Мой телефон он захватил с собой, чтобы я не развлекался без него – очаровательная наглость. Как только же он вернулся после непродолжительных мытарств, приложение вновь открылось, там был наглый ответ на наше затянувшееся приветствие. Артемий начал реагировать эмоционально, но для меня это казалось очень комичным со стороны.

«Ну?» – был ответ.

«П***у гну».

«Не нукай не запрягала».

Собеседница попалась борзая и попыталась противостоять напору Артемиевской скандальности, но с эти соревноваться невозможно:

«Я тебе сейчас **й согну».

«И в ж*** засуну».

«Попробуй» – Артемий не растерялся.

«Пиявку обкуренная» (гениальная реакция – неожиданное оскорбление).

«Привет кстати».

«Пробывала. Не разогнули потом» – не унималась собеседница.

«Ага».

«Оно и видно» – писал Артемий.

«Неразогнутая».

«Я то разогнутая. А ты скоро нет».

«Не вякай тут. Со мной базар короткий <3»

«Слышь бл***» – выходил из себя Кленов.

«Курица»

«Я хоть курица, а не *** знает что» – держалась собеседница.

«Ты еще не знаешь кто я» – ворчал Артемий.

«Мымра».

«Недодел общества» – вякнул аноним.

«Ты меня не видел что бы п***ть»

«Боюсь даже посмотреть» – сделал удачный выпад Артемий.

После этого наша собеседница покинула чат. Честно, я очень смеялся над каждым мгновением набора ответа Артемием! Осуждай школьников, читатель, но из такого юмора в таких обстоятельствах тоже состоят те одиннадцать лучших лет жизни, и помнить их стоит наравне с историями о песнях и чае под Новый год с классным руководителем. Душевности нам в жизни всегда хватает, а посмеяться над чем–то глупым порою мы считаем недостойным себя. Зря… Несчастны такие люди.

В этот момент мне пришло уведомление от сайта новостей, которое Кленов сразу же продекламировал, перебив громким голосом лекцию Ангелины Николаевны:

– Дети! «Министерство образования назначило начало каникул на следующий понедельник». Russia tomorrow.

– «По словам министра, каникулы продляться на неделю больше запланированного», – добавил я живо.

Так начался период настоящего заточения, разрушающего не только привычный уклад жизни, но и связи между людьми, которыми ты дорожил в нормальное время…

17

Думаю, мое стихотворение чудесно отражало всю сущность дистанционного обучения. Говорить о нем много вообще не стоит – имеющиеся проблемы делали его просто неэффективным. Нам сулили занятия по расписанию, уроки в формате конференций в онлайн–формате, а на деле мы получили обязательные домашние работы, длящиеся с 9 утра до 9 вечера. Задавать начали тоже нещадно больше, особенно по тем предметам, делать которые я не хотел, да собственно и не делал никогда раньше – информатика, физика, даже литература и МХК (вещь грозная). И все это торжество училок, ценящих в первую очередь сам факт наличия сделанной работы, а не ее качество, омрачалось одним «но» – практически все работы в условиях дистанционного обучения списывались или, и того проще, пересылались друг от друга в почти одинаковом виде. Лично я для литературы пользовался Риммой, эксплуатировать которую считал своим моральным правом обиженного и зафрендзоненного человека (хотя в литературе я понимал гораздо больше нее, справедливости ради). Артемий же пользовался ситуацией, чтобы исправлять свои оценки.

– Представляешь, Леонидовна написала мне, чтобы я сочинения прислал все! – жаловался он по телефону.

– И что?

– Так что–что. Сейчас "ctrl+c" "ctrl+v" и все. Пятерки в журнале!

На этом можно закончить описание дистанционного обучения. Ничего по–настоящему ценного оно нам не дало. Божесов, кстати, понимал это, и после завершения всех этих образовательных изысков нашел способ уволить министра образования и устроить федеральную (и чрезвычайно репрессивную) прокурорскую проверку всем причастным.

Больше же всего страдал я от отсутствия нормального общения и нормальных эмоций. От общества, которое было основным потребителем моей экспрессивности, я зависел очень серьезно. При этом сидеть дома мне было не так уж и тягостно – гулять было лень – но все равно нехватка общения убивала желание творить и двигаться вперед, вела к деградации. Было тяжко, но странные опасения личного характера развлекали мою эмоциональность.

Буквально за несколько дней до преждевременных каникул Миланская устроила еще одно театральное мероприятие. Оно прошло в очаровательной форме. По удачному стечению обстоятельств, нам с Ингой удалось заполучить отдельные места в партере, пока другие одноклассники сидели на третьем ярусе… Ничего особенного, к сожалению, из этого не вышло – мы просто приятно провели время под двусмысленные взгляды одноклассников с верхних этажей. Но дело в том, что именно в тот вечер в кармане у меня аккуратно лежало длинное и пространное письмо, написанное мною ночью в предчувствии неотвратимой разлуки, которая не сулила ничего хорошего нашим чувствам.

Спецификой, странной спецификой, наших отношений было то, что мы ни разу не говорили откровенно. Все получалось как бы само собой и обсуждений не требовало. До карантина – ни одного искреннего разговора начистоту. Да, я видел какие–то внутренние противоречия в ней, какие–то странные поиски смыслов и постоянный труд по убеждению не столько окружающих, сколько самой себя в том, что она талантливее остальных. Я же верил в это и без доказательств – просто любовался ею, скрывая свой восторг за потоком ироничным и местами глупых речей. Но сейчас понимаю, что было множество моментов, когда следовало прекратить болтовню, задумчиво обвести взглядом ее волосы, которыми играл ветер, дувший со стороны реки, с задорным огнем в глазах посмотреть на нее и произнести, пусть с некоторой легкостью, простую фразу: я тебя люблю. Постоянно оттягивал этот момент и вот дотянул до карантина! Конечно, я писал пару раз эту фразу сообщениями – прямым текстом или в стихах, но в переписках совершенно необязательно отвечать на подобные «выкрики». Если бы я сказал это на набережной, в парке, театре, концерте или даже в школе, когда совершались мною какие–то поступки – о, тогда слова о любви были бы ценны. И более того, она бы не могла на них не отреагировать. Случаи были – в кино, театре, по дороге домой из школы, за стаканчиком кофе под холодным воздухом и серым небом Лимска, – но я ими не воспользовался…

В день мероприятия в театре я решил сделать попытку откровенного разговора по душам, о нас. В письменной форме, с особенно красивым для этого почерком я делился с ней своим видением нашей взаимной заинтересованности. Не стану приводить письмо полностью (есть некоторые интимные подробности, подверженные удалению для спокойствия сюжета), но основные моменты упомяну.

Дорогая Инга!

Не имея внутреннего ресурса выйти за собственные рамки в живом разговоре, я обращаюсь к Тебе в подобном романтическом формате письма от руки. В некотором роде это письмо пытается открыть новую дверь галереи наших развивающихся отношений.

Выходить за рамки сложившейся модели чувственно–молчаливого общения я начну со стихотворения. Пусть оно довольно коряво, но написано в небывало эмоциональном состоянии:

Я люблю.

Люблю давно,

Проникновенно.

Я люблю,

И глупо, и надменно.

Я люблю,

Взаимности желаю.

Я люблю,

Но не переступаю.

Неизвестности боюсь жестокой,

Страшно, больно и опасно это.

Надо мной висят большие тучи,

Развивая тормоза для человека.

Я не прав, я часто ошибаюсь,

Я художник, я писатель, я поэт,

Музыкантом быть не собираюсь,

Знаю только – нужен Человек.

Очень рядом он со мной явился,

Он прекрасен, чувственен, не строг.

Как давно же я в него влюбился?

Знаю лишь, что это знает Бог.

Что любовь? Не состоянье результата,

В ней гораздо больше полноты,

Нет, она не горечь, не утрата,

Вся должна гореть от теплоты.

Да. Любовь – это процесс познанья,

Да. Анализ через этажи.

Это два божественных созданья,

Строящих гармонию души.

Я сказать хочу в стихах корявых,

Что люблю тебя давным–давно,

И не надо ожиданий атмосферы –

Будь со мной, Мы сотворим добро! 

Любовь – не результат и не состояние, с которым можно смириться и жить дальше. Любовь – движение, начало взаимного познания, изучения и построения гармонии душ (5 строфа). Во всяком случае, мне кажется, что диалог: «Я люблю тебя, Глаша» – «А я люблю тебя, Ваня» нельзя считать развязкой или кульминацией романтических чувств двух людей…