Текст книги "Достигая крещендо"

Автор книги: Михаил Байков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Я как творческая и (по приятным словам окружающих) глубокая личность, испытываю постоянную необходимость в человеке понимающем, с тонкой душевной организацией и эстетическим чутьем… Уже давно таким Человеком я считаю Тебя… Твою выдержанность, рассудительность, спокойствие, скромность, социальный и духовный ум, безусловную для меня красоту, самоуважение, доброту, творческую одаренность, воздушное очарование – и многое другое, что одним словом я называю «аристократичностью» – от этого у меня возникает сердечный трепет и благоговение пред Тобою…

…

При всем романтическом настрое и смелости не могу не сказать и о своих страхах (прости, если мое послание кажется эгоистичным). Во–первых, я боюсь неудачи чувств и очередного попирания своей душевной открытости; во–вторых, неизвестности и неясности в том, как наши отношения станут развиваться и чем будут наполняться. Тем не менее, все страхи существуют лишь на эмоциональном уровне. С первым, я уверен, мы не столкнемся – у нас уже достаточно взаимного уважения, чтобы не причинять друг другу душевных страданий. Второе продиктовано отсутствием опыта взаимных чувств, а потому с легкостью решается практикой, временем и совместными мыслительными усилиями.

Если у Тебя тоже есть страхи с похожей природой, то знай – я никогда не плюну в душу и всегда буду готов поддержать (да, возможно, в своей специфической ироничной манере, но с ней нужно смириться, все равно это по–доброму). Примерно об этом первые четыре строфы стихотворения.

…

Завершая попытку слома рамок, говорю искренно, с полным осознанием ответственности за свои слова: я люблю Тебя. Ты мне нужна, и поэтому я предлагаю «строить отношения» – «Будь со мной, Мы сотворим добро».

P.S.

Я старался убрать завуалированность и говорить откровенно. Если что–то остается туманным – спрашивай. Если я чем–то тебя задел – прости. Главная цель моего письма – открыть себя и сделать разговор «глаза в глаза» неотвратимым.

P.P.S.

Возможно, все это немного глупо и наивно, а местами вульгарно–драматично, но я пытался, чтобы получилось мило и романтично. Надеюсь, Тебе понравилось)

Прости, пожалуйста, что много говорил о себе – без этого я не могу, но стараюсь бороться, для Тебя…

Бесконечно преданный, открытый, честный, готовый к разговору, все еще немного ироничный, но от этого не менее прекрасный; любящий

Я

Честное письмо. Хотя, возможно, и глупое, и наивное. К тому же все равно у меня не хватило духу вручить его. Наверное, мы бы наконец поговорили откровенно, ничего не стесняясь и называя вещи своими именами. Но письмо до сих пор со мной.

Дойдя до написания этих строк, я четко осознаю, что все ступеньки, по которым прошла Инга, двигаясь ко мне, неслучайны. Я ее интересовал, иногда вдохновлял и мотивировал. В ней было уважение ко всем, не позволявшее даже думать о причинении боли окружающим. Она уважала меня просто так, за счастливые моменты прошлого. Она с теплотой помнила все и не могла вычеркнуть это из своего сознания, даже если бы хотела. Также и для меня она все равно оставалась первой, доверившейся настолько сильно, что рискнула на отношения со мной. К тому же она была допущена в самые заветные уголки души, я открывался перед нею, страстно желая получить то же взамен, но…

Через несколько дней с уже начавшимися санитарными ограничениями нам удалось встретиться с ней и долго гулять по городу, разговаривать, обсуждать перспективы предстоящего с интересом, и даже заниматься неким подобием социальной поддержки незащищенной категории населения… Я и не думал о письме – момент упущен. Мы просто проводили время вместе, и каждый из нас чувствовал, что заточение в самоизоляции принесет расставание.

Раньше со страхом я думал о летних каникулах и тонкостях наших отношений, которые, несомненно, будут испытаны расстоянием. А сейчас эта проблема появилась гораздо неожиданнее и обостреннее. Страшно было за то, что никакими действиями я не мог подтверждать чувства, а действия основная опора человеческих отношений.

18

Каждый день карантина походил на предыдущий – встать, сесть за дистанционные задания, что–то сделать, что–то выпросить у друзей, что–то обменять у знакомых, что–то подарить врагу, и вот уже вечер, а в журнале пять пятерок. Дико странно. Конечно, я не слишком активничал и не нарушал божесовский карантин – а вот Кленов гулял свободно, получая удовольствие от свободы. Инга тоже дышала воздухом намного чаще меня, но и ее активной душе переносить отсутствие нормального живого общения было не совсем комфортно, поэтому всяческими способами она развлекала себя, занимаясь самым адекватным – самообразованием и саморазвитием. Этому можно было только завидовать.

Я остро ощущал, как мне не хватает ее и как я скучаю, когда ее нет рядом. Да, мы вели переписку, да, говорили о каких–то вещах. Я даже сделал для нее домашние задание по географии, неожиданный и безумно приятный в условиях постоянной учебы подарок. Но живого эмоционального общения нельзя было заменить никаким образом. И от этого было тяжело. Переживания обладали удивительной и в целом надуманной силой, и все равно я записал в своем дневнике небольшую молитвенную беседу–обращение: «Она прекрасна, Господи, и именно она нужна мне. Не знаю, какие планы на мою жизнь есть у Тебя – их выполнять я полностью готов… Но прошу, если нельзя ей быть со мной, сделай так, чтобы она не оставила меня уничтоженным. Она очень нужна мне, прошу, сделай и меня нужной ей… Помоги установить доверие. И пожалуйста, не отбирай ее у меня, это слишком мучительно и именно этой очередной неудачи я боюсь… Господи!»

Страх был эгоистичным – по большому счету я просто боялся стать неинтересным. Это вполне могло случиться, ведь львиная доля моей природной харизмы приходилась на общение с визуальным контактом. Часть привлекательности заключалась в умении говорить провокационные вещи, одновременно способствующие возникновению дискуссии и обладающие безаппеляционностью. Вся моя заботливость (думаю, она была), все совместно проведенные часы, все эмоции, все разговоры и все подарки – словом, все то, что я делал исключительно для нее, все это было перечеркнуто карантином. Всю спорность и противоречивость своих слов при устном общении я мог с легкостью скрасить жестом, интонацией или выражением лица – в условиях же переписок я был беззащитным чванливым эгоцентриком, не совершающим действий. Во всяком случае, такой образ представлялся способным оттолкнуть ее от меня.

Телефонные разговоры представлялись лучшим способом как–то поддерживать связь. Но на самом деле становилось только хуже.

Дозвониться до нее было трудно – как до Кремля. «Вас приветствует автоответчик» – стандартная фраза, которую я слышал по несколько раз за день. И она не перезванивала мне. Конечно, она извинялась, но происходило это поздно. Вполне объяснимо, но мое воспаленное сознание реагировало болезненно.

«Вдруг у меня проблема, с которой я решил обратиться к тебе? – ходил я по комнате. – И нет ответа! Конечно. Я потерплю! Даром он нужен…»

Слишком категоричные выражения, да и сам это понимал. Все же решил набрать номер еще раз, вдруг она не увидела пропущенный… Я стал пролистывал нашу переписку, и глаза намокали, вновь вспоминая те дни, когда первой писала она, начиная разговор со слова «Привет». Счастье тогда переполняло душу и такая система отношений, когда она интересуется мною, казалась самой притягательной. Но все рушила жестокая реальность. «К чему я довел это общения?» – вопрошал я, читая искренние и легкие сообщения.

Мне казалось, что она просто не хочет разговаривать со мной. Из–за страха потери интереса ко мне с ее стороны у меня появлялась истеричность. Я в полной мере осознавал всю нелепость своей сердечной мягкости. Казалось, я тот человек, который считает фразы «люблю», «скучаю», «мне тебя не хватает» невообразимой пошлостью и неприемлемой ванилью. Однако в эти долгие дни божесовского карантина меня преследовала мысль – я понимал, что не могу жить без Ее присутствия рядом, без Ее взглядов, жестов, слов и мыслей.

Честно сказать, со многими выводами сейчас я не согласен – нервы и только нервы. Даже крупица ревности в этом имеется. Простите. Я такой не всегда. Вообще, пожалуй, крайне редко…

Когда же нам удавалось поговорить, душа успокаивалась, видя, что на самом деле все нормально. Однако от безумного восторга и торжества упрямого осла, добившегося своего, 90% времени от наших разговоров составляла моя болтовня. При чем говорил я о какой–то ерунде, выдавая бесконечные мысли сомнительного философского качества. Я затыкал буквально каждую ее мысль, мгновенно наваливая исключительно свое мнение. Идиот. Так разговор не строится, и виноват, конечно, я, как инициатор. Ну не силен я в беседах по телефону, не могу быть интересным! И страшно это в таких условиях, когда телефон единственный источник общения… Не доволен был я собою и чувствовал, что вовсе не в мою пользу они проходят. Правда сама возможность услышать ее голос радовала – дозвониться было сложно…

Удивительна мотивация, получаемая от бесед с ней: независимо от результатов и хода диалога, она всегда меня вдохновляла и побуждала что–то делать. Если честно, когда она писала «Спасибо за разговор. Почувствовала себя живым человеком на этой самоизоляции», то я в больше степени расслаблялся и с радостной улыбкой предавался вялому творчеству. Но когда разговор не имел огня, и говорил в основном я (да, это неправильно), а завершалось все сдержанным прощанием, тогда мои порывы достигали удивительной силы. Видимо, русский писатель (я не отношу себя к их числу) действительно черпает азарт в боли, страхе и разочаровании, нежели в счастье и радости…

И все же разговоры «ни о чем» ей были скучны. В то время как я мог трепаться, просто выгляну в окно и описывая действия людей. Это для меня философия в формате блаблалогии превосходила все познания физического устройства мира. Но для Инги, девушки целеустремленной и практичной, пустословие ничем хорошим не являлось. Так и получилось, что говорить нам попросту не о чем. Да, во время дистанционного обучения можно было обсуждать проколы системы и критиковать организационные моменты, но только один раз. Можно было обсуждать литературу, но Инга не принимала на веру мое мнение о писательском труде и мыслях автора. Словом, искра потухла. Без огня в глазах и возможности видеть этот огонь, чувствуя энергию друг друга, существовать было невозможно.

Поэтому со временем наши разговоры сошли на нет. И это казалось мне каким–то глупым происшествием – неужели все, что нас связывало разбилось о простую разлуку? Ведь было время, когда мы каждый день ходили от школы до дома, проводя время с удовольствием, смеясь, шутя, болтая и, наверное, даже испытывая счастье – как тяжко вспоминать эти славные времена! Боже, куда привел нас карантин?…

И я страстно желал, чтобы заточение закончилось, чтобы мы вышли на свободу, и чтобы я смог исправить все ошибки – стать лучше, потушить свою развязность и эгоизм, начать слушать ее, начать работать над этими отношениями и вести их на качественно новый уровень, да и просто меняться. Зачем? Не знаю… Просто чувствовал, что она мне нужна. Чувствовал, что без нее плохо. Чувствовал, что она мой человек…

Вместо эпилога

«Дорогие граждане, – обращался Божесов через три дня после начала паузы наших отношений с Ингой. – С радостью сообщаю вам, что штрафы и сроки за нарушение режима самоизоляции возымели благоприятное действие».

Он говорил это с едкой иронией.

«Наконец–то уже третий день на улицах практически нет людей, а значит, что уже через неделю распространение вируса будет снижено в несколько раз. Я благодарю всех сознательных граждан и ругаю всех нарушителей… Через неделю постепенно начнем восстанавливать работу предприятий и разрешать выход на улицу для прогулок. А через две недели, возможно, начнем открывать учебные заведения для старших классов, учеников профессионального образования и студентов…

Позволю себе дать вам наставления и поделиться с вами своими мыслями, на прямую не относящимися к теме борьбы с эпидемией, но затрагивающими нашу жизни и отношение к ней.

Главный вывод, который все смогли извлечь, находясь на карантине – большая часть нашего повседневного окружения, которую мы считали неотъемлемой и обязательной, оказалась совершенно для нас ненужной; мы прекрасно обходились без нее и поняли, что только семья по–настоящему наша, а друзья, начальники, вторые половинки и просто знакомые не создают мир вокруг нас… Но это неправильный вывод! Если бы вы проводили время самоизоляции вне своей семьи, то скорее всего вообще забыли бы о ее существовании или поняли, что и не она создает комфорт. Правильный вывод проще: ценны те, кто находится близко и те, о ком вы думаете и кто, находясь далеко, думает о вас и скучает по вам.

Да, за месяцы карантина мы забыли о своих друзьях, о том, как они выглядят, о том, как они изо дня в день делают нашу жизнь лучше, дарят искренние и светлые эмоции, забыли о самой ценности дружбы, сделав большую половину своих «друзей» просто «знакомыми». Мы забыли о наших вторых половинках, находящихся далеко–далеко, посчитав их любовь недостаточно крепкой, чтобы уверенно пройти испытание отношениями на расстоянии, да и самих их не очень привлекательными и нужными. Мы забыли ценность практически всех добрых, ласковых, любящих, честных и открытых людей, которые раньше каждый день окружали нас и дарили нам чувство полной жизни.

Да, семья важна. Семья – это те, кто несмотря ни на что любит вас и не может от вас отвернуться. Но прошу вас всех – не забывайте о людях из своей прежней жизни. Восстановите значимость каждого человека и обнулите отношение к нему, полученное за время разлуки, смотрите на каждого таким же ласковым и любящим взглядом, как делали это до карантина. Помните, что мир и люди не изменились, просто мы все ненадолго уснули и начали достраивать несуществующие черты своим знакомым, делая из них совершенно других людей…

Продолжайте дружить и любить. Спасибо за внимание».

Слова Божесова воодушевляли и содержали совершенно настоящий и правильный смысл – действительно, мир не изменился. Почему, не видясь с человеком по безусловно уважительной причине, наши отношения должны резко поменяться? Божесов сказал чистую правду, главное, прислушаться к этому и не разрушать свои и чужие жизни, быть проще – продолжать дружить и любить! Ведь правда – люди не изменились, просто наше сознание стало само определять им характер и присовокуплять черты, которых раньше в них и не было! Все это продукт «оценочных суждений» о человеке, с которым лично не виделся уже очень давно и считаешь это за «переосмысление отношения» к нему. Ложь. Все это надуманные и вышедшие из лишенного социального питания сознания вещи – прежние мы, прежние…

Одно дело, менять отношения с человеком, если вы с ним спокойно общались, а потом он исчез на два месяца, пока ваша жизни ни в чем не изменилась – тогда человека можно назвать неблагодарным предателем… Другое дело, когда разлука приходит неожиданно и нежеланно, разделяя людей неотвратимой волей. Конечно, мы должны думать о близких, размышлять над отношениями с ними, но не подвергать их критики и не делать выводы, основанные на чем–то призрачном и надуманном. Все мы в карантине сидим и всем нам делать нечего… Не время карантин для мыслей о других людях – время для себя. О других можно строить мнение, исключительно встречая их каждый день, ведь человек всегда разный – в одну неделю такой, в следующую совершенно иной. И пока вы на расстоянии осуждаете его дурной склад характера, возможно, он старается меняться… Я это четко понимал и знал, что такой же прежней осталась Инга, таким же остался Артемий, Герман и остальные. Я понимал, но они сами? Мы же не думаем об учителях на летних каникулах, так почему мы должны выстраивать отношение к человеку, который не может мгновенно отреагировать на твое изменившееся мнение с тем, чтобы переубедить или, что тоже справедливо, дать в морду?

Я радовался, слушая эти слова от Божесова – всем моим терзаниям о потухших и «бесполезных» (по оценочному мнению) отношениях с Ингой подходил конец и впереди ждали нормальные встречи, нормальные разговоры, нормальные обсуждения и нормальные чувственные отношения. Я уже представлял радость встречи, свои робкие объятья, желал слушать только ее (а не свои!) ласковые и приятные слова, которых был так долго лишен… Уже видел, как смотрю в ее глаза, как наши головы находятся рядом, как она наконец отвечает хоть что–то на впервые произнесенное мною вживую выстраданное и сотню раз передуманное «Я тебя люблю!»

Наверное, читателю не совсем понятно, почему я прерываю эту историю сейчас, но в тот момент и я не понимал, что ждет нас впереди. Ясно только одно – с нормальным и свободным течением жизни у нас с Ингой все наладится. Ничто не помешает. Ведь неужели напрасно эта сложная и многогранная девушка увидела во мне нечто притягательное, рискнула связаться со мной и побудила меня к саморазвитию?! Потому именно о ней, несмотря на все возможные вызовы будущего, я буду говорить: она моя первая любовь.

Часть третья

Глава I

Российская политическая элита справедливо относилась к фонду «Благословение» критически. Кто–то боялся, кто–то восхищался, кто–то откровенно считал недопустимым создание подобной структуры, но абсолютно все желали увидеть его учредителя, редко показывающегося широкой публике и не позволяющего себя снимать.

Михаил Александрович с радостью принял приглашение, доставленное ему Орловой, и потому находился на благотворительном концерте фонда в Большом театре. Он размеренно прохаживался между многочисленными гостями – федеральными чиновниками, крупными бизнесменами, известными артистами–исполнителями, огромным количеством дорогих украшений, развешенных на шеях спутниц деловых мужчин, и собственно деловых женщин, с гораздо более эстетичными аксессуарами.

– Сергей Авраамович, ‏шалом, – улыбнулся Божесов, подплывая к Нарьевичу. – Что вас занесло в этот Храм искусства? Вы же в музыке ничего не смыслите!

– Шалом у–враха, Михаил Александрович, – невозмутимо отреагировал Нарьевич. – То же, что и вас. Желание увидеть епископа вживую.

– Мне–то хоть не ври, Аврамыч, – хитро посмотрел на него Божесов. – Будто я не в курсе, что он в твоём особняке живёт в Приморских Альпах.

Нарьевич безнадёжно улыбнулся, но в глазах проскочила искорка оскорблённости.

– Лапин будет сегодня? – поинтересовался он после короткой паузы.

– Да вроде, живёт он близко… – ответил Божесов, осматривая глазами собравшихся в зале. – Я сегодня с народом пообщаться хочу, так что можете отвлечь Лапина от меня, его твой «AnnaBank» со всеми причитающимися, как и всегда, сильно интересует. Буржуины…

– Вы на коммунизм часом не подсели? – неуклюже подтрунивал Сергей Авраамович.

– Не беспокойтесь, батенька, вы перекраситься успеете всегда.

– Вот и Лапин. С женой вашей…

– Бывшей, – пригрозил пальцем весёлый Михаил Александрович и направился к Президенту, но обернулся и спросил, демонстрируя свою осведомлённость. – Вы ведь с ней встречались у епископа, так?

Не дожидаясь ответа, Божесов проскользнул к Сергею Николаевичу.

– Hello, mister President! Елизавета Николаевна, вы сегодня неотразимы! – раскланялся премьер–министр, взглянув на красный северокавказский костюм Орлово, состоящий из длинного распашного платья и плотной рубахи, украшенной золотыми галунами в три ряда. Он целомудренно закрывал всё тело, всё равно подчёркивая соблазнительную красоту линий Елизаветы Николаевны. Длинные расклёшенные рукава и стоячий воротник завершали королевский образ Орловой.

– Ну, надо же тебя перещеголять, – заулыбалась она довольно, кивнув головой с короткой причёской.

– Божественно выглядишь, – искренно произнёс Михаил Александрович.

– Вы тут давно? – рассеяно поинтересовался Лапин, осматриваясь.

– Достаточно, – отвечал Божесов незаинтересованно, а Лапин пошёл здороваться с гостями.

– Где твоя? – спросила у Божесова Орлова.

– Пьёт шампанское, наверное. Что–то у Мари нервы сдают. Не выдерживает накала перед началом…

– А он что здесь делает?! – прервала Михаила Александровича Орлова, кивнув в сторону Клёнова.

– Вообще–то друг епископа, ты же знаешь? – иронично ухмыльнулся Божесов, добавив уже подозрительным тоном: – Но я думаю, что не от любви к симфонической музыке он сюда пришёл…

– Не с твоей поздоровался? – спросила сквозь зубы Елизавета Николаевна, наблюдая за Клёновым.

– Может быть… Хотя, как они могут быть знакомы?

– После гибели Мировича расследование вяло продвигается, – шептала Орлова, смотря совершенно в другую сторону. – Твоя решительность выиграла время…

– Брось, мы действуем для России, и всё это часть масштабного плана!

– Ох уж твой эпатаж…

– Кто бы говорил! – заулыбался Михаил Александрович. – Сама пришла в кавказском свадебной костюме красного цвета! И мне ещё эпатаж в вину ставишь, ха–ха!

К развеселившимся Божесову и Орловой вернулся Лапин в компании Нарьевича, какого–то нефтяника и Красенко, захватившего с собой Клёнова.

– Здравствуйте, Елизавета Николаевна, – поздоровался Клёнов, восторженно глядя на Орлову. – Михаил Александрович… – он протянул руку с видом давнего приятеля. Красенко и Лапин хитро переглянулись при этом жесте.

– Здравствуйте, – невозмутимо отвечал Божесов. – Рад знакомству, Лиза, это?

– Капитан Службы безопасности Клёнов, – молниеносно подыграла Орлова. – Я с ним познакомилась у епископа…

– Вы друг епископа Евгения? – спросил Лапин, как будто не знал этого.

– Да, школьный, – также спокойно участвовал в спектакле Артемий.

– Михаил Александрович сторонник сокращения влияния Службу безопасности на экономическую сферу, но при этом хочет передать контроль отдельному ведомству, хоть и не знает какому! – сказал Красенко, выставляя Божесова в невыгодном свете одновременно перед Клёновым, преданным сотрудником, и Нарьевичем с нефтяников, которым контроль в принципе не нравился.

– Не вижу ничего плохого в независимом контроле, хотя возможно ваша критика продиктована собственными интересами… Тогда это похвально, – ядовито ответил на выпад Красенко Божесов.

– Мы рады вас видеть здесь, отдыхайте, – распрощался он деликатно с Артемием.

– Всё–таки страшные люди, гэбисты… Не обижайтесь, господин Красенко, – засмеялась Орлова, развеивая лёгкое напряжение.

– И не говори, – с лёгким раздражением согласился Михаил Александрович.

Начали обсуждать текущие вопросы экономики. Красенко подозрительно смотрел на Божесова. Божесов за этот взгляд все подколы направлял в его сторону.

***

– Я не сильно опоздала? – спросила Мари, занимая своё место в зале рядом с Орловой.

– Ничего серьёзного, – ответил Михаил Александрович, устремляя свой взгляд в зал.

– Здравствуйте, Елизавета…

– Добрый вечер, Мари, – шепнула Орлова, наблюдая за Божесовым.

– А! Вот туда пойду, свободно вроде… – он направился из VIP–зоны к простым зрителям.

– Ну и позёр он, – усмехнулась Елизавета Николаевна, взглянув на Мари, одетую слишком откровенно по сравнению с нею.

На сцене появились музыканты, начавшие рассаживаться под сопровождение аплодисментов зала.

– Здравствуйте! Здравствуйте дорогие гости сегодняшней благотворительной акции, – вышел на сцену под гром аплодисментов епископ Евгений, облачённый в чёрную рясу с красным продольно–вышитым узором. – Огромное всем спасибо за посещение нашего мероприятия. Радостно отметить, что уже на данный момент с вашей помощью мы собрали более шестидесяти миллионов… Все деньги пойдут в отдел социального благополучия фонда «Благословение» и будут использованы, – епископ сделал паузу, обведя глазам зал Большого театра, взвешивая, как следует пошутить. – Впрочем, не буду портить ваше настроение, сообщая о целях благотворительности…

– Куда деньги пойдут? – спросил Лапин у Орловой.

– На погашение кредитов населения… – шёпотом ответила она.

– Возмутительно! – шикнул тихонько Нарьевич, сидевший рядом.

– Сергей Николаич, – обратилась Орлова – Божесов уже два месяца назад предлагал заплатить за кредиты населения, а вы всё против были… Теперь фонды будут выплачивать и никаких политических бонусов для власти!

– Слава Богу, что это крайне мало…

– Долгов у россиян, Сергей Николаевич, больше двадцати триллионов. И пусть сегодняшние деньги это капля в море, но людям всегда приятны подобные акции, тем более от православных организаций…

– Вот видите, – говорил в это время Божесов своему случайному и оттого слега шокированному соседу, – Не любит епископ богатых, говоря про то, что благотворительность им не нравится. Милая шутка…

– Ну, теперь пора поговорить о прекрасном. О музыке, объединившей нас всех в едином благородном порыве помощи ближним. Сегодня прозвучит несколько произведений, но откроет концерт исполнение симфонической поэмы Бедржиха Сметаны «Влтава» из цикла «Моя родина». По моему глубокому убеждению Музыка является одним из редких откровений Бога с людьми, а потому при прослушивании Музыки следует включать сердце и открывать душу для понимания и духовного исцеления… Выбор этого патриотического произведения не случаен, через него вы сможете прочувствовать красоту природы, восхваляющей её музыки и увидеть всё очарование силы любви, любви к Родине, любви к искусству, любви к людям, к Богу… Так что закрывайте глаза и представляйте радостные для сердца картины умиротворения… Исполняет симфонический оркестр Большого театра, дирижирует, для вас это сюрприз, учредитель фонда «Благословение», епископ Сервский Евгений! То есть, я.

Все зааплодировали. Епископ Евгений подошёл к дирижёрскому пульту, хищно осмотрел музыкантов и сделал едва заметный, лёгкий взмах правой рукой. Зазвучали флейты, переливаясь друг в друга, словно течение вод чешской Волги. Зрители скользили по течению реки, погружаясь в её изгибы, двигаясь вперёд мимо поселений. Бодрое вступление струнных инструментов перенесло сознание от воды к лесам, окаймляющим береговую линию и золотым просторным полям.

Божесов сидел с закрытыми глазами и улыбкой на лице. Поза Лапина была похожей, но он скорее всего просто спал. Орлова внимательно слушала, искоса наблюдая за Мари, которая в свою очередь искала кого–то в зале. В один момент их взгляды встретились, Елизавета Николаевна покровительственно улыбнулась Мари, на что та ехидно осклабилась. Епископ Евгений в движениях дирижёра разводил руками, и широкие рукава его рясы придавали его фигуре схожесть с парящим и контролирующим всё орлом.

Глава II

После концерта Президент и свита исчезли из театра с невообразимой скоростью, но Михаил Александрович без охраны несколько минут стоял в гардеробе для рядовых граждан, весело помахивая им рукой и даже обмениваясь парой слов о прошедшем концерте. Блаженное пребывание среди настоящих людей прервалось отыскавшими Божесова сотрудниками Службы охраны, поспешившими вывести его на улицу. У бокового входа толпилось множество работников спецслужб, что казалось странным, ведь Лапин уже уехал, но Красенко всё ещё стоял о чём–то говорил с офицерами.

К Божесову подъехал автомобиль Орловой.

– Садись, – прозвучал задорный голос. – Познакомишься с Евгением…

– Лиз, моя очаровательная охрана такого не простит, – улыбнулся Божесов, показывая руками на своих телохранителей. – Впрочем… Девочки, следуйте за нами.

Он сел к Орловой. Личная отряд охраны Премьер–министра состоял из 30 женщин–военнослужащих, отобранных из лучших специальных подразделений различных служб. Все девушки обладали красотой, умом, профессионализмом, а главное личной преданностью; чувство юмора у них тоже было – Божесов ласково называл свою охрану «эскортницами». Кортеж Премьера последовал за автомобилем Орловой.

– Здравствуйте, Ваше преосвященство, – потянулся Божесов.

– Добрый вечер, Михаил Александрович, как концерт?

– Душевно–с, – отвечал Михаил Александрович, заглядывая в свой телефон и с удивлением добавляя: – Вообще вам крупно повезло, что мы были приглашены…

Елизавета Николаевна и Князев посмотрели на него вопросительно.

– Чуть теракт не произошёл, представляете? Хорошо, что Президента охраняют те же, кто изучает всю террористическую деятельность…

– Мы избежим утечки, не волнуйтесь, – успокоила епископа быстро сориентировавшаяся Орлова. Божесов же показал абсолютно невозмутимому Князеву сообщение от Екатерины Алексеевны: «Повезло тебе, пиарщик, чуть Большой не взорвали».

– Мы с вами встречались в Лимске, – улыбнулся Михаил Александрович. – Хотя плохо вас помню.

– А вот вы совершенно не изменились.

– Да, как был Премьером, так и остался, зато у вас и проекты новые, и друзей много интересных, и с деньгами нормально, и работа уважаемая – хорошо устроились.

– Не жалуюсь, в Европе уютно и можно заниматься творчеством и всем, что нравится.

– Да… – мечтательно протянул Михаил Александрович, любуясь ночной Москвой, добавив доброго сарказма с чуть уловимой насмешливой улыбкой: – Зато мне на звонки отвечают с первого раза.

Орлова незаметно закатила глаза и закрыла улыбающиеся губы ладонью, не желая смутить епископа такой шуткой. Но реакция Евгения оказалась спокойной, он понял «клёновскую» манеру Божесова:

– Я могу вам только позавидовать, Михаил Александрович. Сколько бы проблем я избежал, если бы на мои звонки отвечали или перезванивали.

– Какие у вас проблемы? У вас были такие перспективы в юриспруденции, политике, может и экономике, но вы выбрали духовный путь, лишённой драйва…

– Почему же? Есть у нас легенда корпоративная, что все архиереи попадают в Рай, – посмеялся Евгений. – Путь же политика, увы, в любом случае ведёт в Ад.

– Хах! Как жестоко вы шутите, – произнёс Божесов. – Мы всё–таки людям помогаем!

– К сожалению, злые поступки перевешивают добрые намерения.

– Ну, а вы прямо Божий одуванчик, – усмехнулся Божесов. – Даже кальян не курили в студенческие годы (мне Елизавета Николаевна так сказала)!

– А мне Клёнов! – тоже оправдываясь закивала Орлова. Выглядел этот момент комично.

– В общем, думаю, нам определённо нужно будет встретиться и поговорить, – сказал после повисшей ненадолго паузы Божесов. – Исповедь устроите, а то много страшного я совершал. Но только тогда, когда всё закончится…

– Что именно закончится?

– Смотря, на сколько вы в курсе событий? – спросил Божесов, отсылая вопрос Орловой.

– Без подробностей, но на нашей стороне, – ответила она.

– В таком случае, успокою вас – на данном этапе мы побеждаем.

– А как всё–таки моя просьба? – спросил решительно Евгений.

Божесов с Орловой переглянулись:

– Я решила вам помочь. Книга подтолкнула…