Текст книги "Шахта"

Автор книги: Михаил Балбачан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

– Ты не тот номер назвал, этот список старый, – любезно сообщил Евгений чернявому.

– Ладно, а какой – тот?

Начальник шахты решительно крутанул ручку индуктора и закричал:

– Два – сорок два! Говорит начальник шахты Слепко! Немедленно высылайте наряд в контору. Шахта двадцать три!

Чернявый, так и не выпустивший трубку, свободной рукой врезал начальнику в челюсть. Евгений грохнулся на пол.

– Ты куда звонил, гад? – выдохнул громила, потрясая оторванной трубкой. – Обмануть вздумал? На! – и он пребольно пихнул Евгения сапогом под ребра. Хорошо еще, что не было места для нормального замаха.

Мужики, плотно набившиеся в кабинет, заголосили:

– Гад! Гад ползучий! Обмануть хотел!

В коридоре подхватили, причем громче других звучали тонкие бабьи голоса.

– Кому надо, тому и жвонил! – гордо прошамкал Слепко, за что получил новый удар под ребра. Послышался треск ломаемого стула. Кто-то взвыл:

– Бей!.. – и запустил в окно чугунным пресс-папье.

Зазвенело стекло. Теперь страшно закричали уже на улице, что-то невнятное, протяжное. Евгений приподнялся на локте. Стараясь говорить как можно убедительнее, он обратился к собравшимся:

– Пошлушайте, вы жа ш ума шошли, – он сплюнул кровь, – что вы делаете? Не жалко себя, подумайте хоть о них, – мотнул головой в сторону улицы. – Ребята! – попытался он возвысить голос, – не ломайте тут ничего, сейчас милиция приедет, могут быть неприятности. Давайте лучше выходите! Оставьте тут ваших представителей, а уж я с ними как-нибудь все улажу.

– Давайте, робяты, правда, на улице нас обождите, а то вишь как накурили, гражданин начальник даже в обморок бухнулись, – поддержал чернявый, глаза его затравленно бегали. – Ты, это, начальник, зла на нас не держи, всяко бывает, ты и сам виноват, не надо было… – он протянул руку и помог Евгению встать.

Шум начал стихать, некоторые бочком-бочком стали протискиваться к выходу. На улице опять закричали, но уже иначе, по коридору прокатился дробный топот, и в кабинет влетели три милиционера во главе с самим начальником отделения.

– Чего тут у вас? – риторически вопросил последний, держа руку на расстегнутой кобуре. Топот в коридоре резко усилился и затих. Толпа испарилась.

– Вот ентот, – вывернулась откуда-то баба, первой стоявшая в очереди, – товарища начальника в морду ударил и потом сапожищем два раза, а ентот, – показала она на татарина, опять сидевшего на корточках и качавшегося из стороны в сторону, – ентот окно разбил. А который кресло ломал, так тот убег, но я его, паскуду, хорошо запомнила!

– Понятно, – начальник отделения достал из планшета карандаш, книжку протоколов и, все еще тяжело дыша, уселся рядом с Шевцовым. – Разберемся. Сивкин! Сажай этих субчиков в грузовик.

В комнате кроме чернявого и татарина оставалось еще трое бузотеров. Всех пятерых без сопротивления вывели.

– Ты уж извини, Слепко, телефонистка нам сразу сообщила, потом ты и сам позвонил, да машина никак не заводилась, чтоб ей! Я уж было на своих двоих добег. Ну, давай пять!

Евгений выглянул из разбитого окна. Арестованные сидели уже в кузове. Начальник отделения вскочил на подножку, и грузовик, чихая, тронулся. В комнате оставался только Шевцов.

– Ты иди, Андрей, – Слепко осторожно потрогал разбитую нижнюю губу, – видишь, какие дела. Жавтра поговорим.

Шевцов встал, непонятно махнул рукой и вышел, переставляя ноги, как марионетка.

Дома он вытащил все из шкафа. Достал из-под матраса холщовый мешок с лямками, пришитыми его мамой, еще когда он, ее Андрюшенька, уезжал поступать в институт. Подумал, бросил мешок, выволок из-под койки чемодан, вывалил оттуда все, положил хорошую одежду, аккуратно завернул в газету штиблеты и сунул туда же. Внимательно оглядел комнату. Вытащил из-под подушки дневник, который вел время от времени, взял с подоконника любимую чашку, вытряхнув на пол присохшие чаинки. Вспомнил, что надо бы запастись едой, но идти на кухню не хотелось. В конце концов, он всю жизнь ждал чего-то подобного. Эфемерное его существование в качестве советского «командира производства» кончилось разом, просто и обыденно. От одного взгляда на кульман желудок скрутило, Андрей закашлялся. Сгреб рейсфедеры и прочую ценную мелочовку. «Какой же я был идиот! Изобретатель сверхскоростных электровозов для народного хозяйства! Воображал, пуская слюни, триумфальные арки в Москве и все такое прочее». Он присел на дорожку. Комната уже стала чужой. «Мы же пришли просто поговорить, а эти двое ни с того ни с сего начали кулаками размахивать. Ох нет, они не только кулаками махали, они и языками мололи. Многие слышали. Слепко. Хорошо, не о том совсем мы ночью говорили, не настолько же я пьяный был. Или – все-таки? Все равно решат, что я соучастник». Андрей взял чемодан и вышел. Дверь не запер, ключ так и остался торчать в скважине. «Неплохо, если товарищи пролетарии напоследок меня обчистят, – подумал он, – очень удачно получится». Денег у него имелось: рупь с мелочью. «А и были бы деньги? На поезд нельзя, там станут искать в первую очередь». Оставалось подаваться в леса, которых, впрочем, в округе не наблюдалось. Поставил чемодан на обочину, бегом бросился назад, в свою бывшую комнату, схватил с этажерки «Королеву Марго» и вновь скатился на улицу. «Теперь я еще и библиотечную книгу спер», – обрадовался Андрей и потопал куда глаза глядят.

Целую неделю исчезновения главного механика шахты никто не замечал. Слепко, как всегда, находился в запарке и, хотя вспоминал временами об Андрее, его всегда что-нибудь отвлекало. Подчиненные Шевцова только рады были неожиданному перерыву в потоке поучений и нахлобучек. На седьмой день после злосчастной заварушки Евгений поднялся пораньше на-гора и, предвкушая близкий обед, на минутку зашел к себе в кабинет.

У окна стоял высокий, подтянутый военный. Он обернулся. Оказалось, это Петр Иванович Савин, начальник местного райотдела НКВД и хороший приятель Евгения. Они дружески обнялись. Поинтересовавшись, как поживают Наталья и подрастающее поколение, Савин перешел к делу:

– Слушай, а где у тебя этот, как его, Шевцов? Я тут порасспрашивал малость, никто ничего не говорит.

– Не знаю, а в чем дело?

– Значит, ты тоже не в курсе. В комнате у него хоть шаром покати. Из вещей ни горелой спички не осталось. Соседи уверяют, что неделю уже его не видали. Кое-кто даже поет, что – месяц.

– Черт-те что! Нет, я вчера, кажется, его встречал. У него там все нормально… Да нет, я бы знал.

– Говорю тебе, неделю его нет! А ты, дорогуша, под самым носом у себя ни черта не замечаешь. Надо все-таки побдительнее быть.

– Куда уж нам. Это вы у нас такие пинкертоны, что остается, как говорится, встать и снять шляпу. А правда, что Кузьмин оказался польским шпионом?

– Вот и работай в таких условиях! Уже, значит, все об этом болтают?

– Обо всех не скажу. Мне вот жена рассказала, а она в магазине слышала.

– Что будешь делать с трепачами этими? Чего тогда от штатских ждать, если свои… – Савин раздраженно хлопнул ладонью по бедру. – Ну тебе-то я могу доверять. Сознался голубчик, во всем сознался. Целая система в районе действовала. Шпион, говоришь? Подымай выше! Резидент ихней вельможнопанской разведки!

– Ни хрена себе! Мне этот типус всегда был чем-то отвратителен. А Рубакин?

– Он Кузьмина и разоблачил. «Приезжаю, – говорит, – лезу с делами разбираться, а там, мама родная! Чего он только без меня не наворотил!» Ну, Рубакин – молодец, долго не раздумывал и сейчас же к нам. Да, кстати, тебя тоже поздравить можно. Ловко ты умудрился милицию-то вызвать! Смело. Хотя, если честно, довольно-таки безответственно.

– Это почему же?

– А ты не подумал, чего они могли с тобой сотворить? Ты, Жень, нам еще живым нужен.

– Подумаешь, по морде разок съездили.

– И сапожками чуток попинали… Что, кстати, при этом Шевцов твой поделывал?

– Шевцов? На диване сидел…

– Говорил чего?

– Ничего вроде.

– А зачем он вообще приходил?

– Я думал, совпадение.

– Думал он. Спиноза. Вот ты его помочь просил. Просил?

– Просил, кажется, сейчас точно не помню.

– Просил, просил. А он тебе помог?

– Нет. Очумел совсем от всего этого. Он и пришел уже какой-то сдвинутый. Вот черт, а потом, значит, пропал! Может, несчастье с парнем?

– Это точно. А приходил он к тебе, Женька, как организатор акта саботажа. Проследить за подельничками, чтобы все как надо исполнили.

– Да ты что? Быть не может! Он же наш, комсомолец! Отличную транспортную систему спроектировал…

– Это уж у них, сволочей, так заведено. До времени все они прекрасные работники. А между тем, если повнимательней посмотреть, гнилое нутро всегда просвечивает. Тебя кадровик предупреждал насчет Шевцова?

– Ну, предупреждал…

– То-то. Мягкотелые мы очень. Ты не обижайся, я ведь и сам такой же. Каждый вечер зарок себе даю: со следующего утра ни на йоту слабины не давать. Потом – то-сё, и пошло-поехало! Ладно, бывай. Кстати, о Зощенко. У тебя о нем какое мнение?

– А что? Что Зощенко? – всполошился Евгений. – Он прекрасный работник, знающий…

– Тоже, значит, прекрасный работник? Эх, Женька! Да не дергайся ты, нет пока на него ничего. Никаких связей с Кузьминым и вообще ни с кем. Столько вокруг народу привлекали, а он всегда ни при чем оказывался. И сигналы-то на него все какие-то несерьезные поступают, хоть плюнь да разотри.

– Так и что?

– А то, что странно это. Вот тебя, при желании, много за что прихватить можно. Такое сообщают… С Шевцовым, опять же, с этим… И любого так прихватить можно, поверь, я знаю, что говорю. А его – нет! Бережется старый хрен, сильно бережется. С чего бы?

– Ну, происхождение у него…

– Вот именно. Ладно, пошел, устал я нынче чего-то. Впредь осмотрительнее будь, как друг тебя прошу. Времена сейчас… Да, транспортную систему эту замечательную проверь, хорошенько проверь! Зощенке поручи, он землю копытами будет рыть. А если Шевцов сюда сам заявится, сейчас же позвони. Осторожно только, не спугни. Там такое дело, ниточки далеко потянулись. Помнишь, был тут вредитель такой, Бирюков?

– Ну?

– Одна это шайка. Очень даже может быть, что он сам заявится. Деньги в кассе недополучил, и вообще. Я распорядился, чтобы все пока тихо было. Решит, что пронесло, и высунется из норы. Есть шанс.

– Да его небось искать теперь, как ветру в поле!

– Обижаешь, Женя. Тут он где-то отсиживается. Но хитер, подлюка. Мы уже всех девок его перетрясли – дохлый номер, молчат! Ревут только да глазами хлопают.

– Девок? Его девок?

– Его, его. Обалденные, между прочим, девахи! Мы с тобой света белого не видим, вкалываем как проклятые, а эти деятели везде поспевают. Одна, там, евреечка, ну я тебе доложу! Ладно, договорились. Будь.

Савин, посвистывая, легкой походкой вышел на крыльцо. Из-за угла навстречу ему выдвинулся длинный черный автомобиль.

У Евгения голова шла кругом. «Саботаж? А ведь правда, они же пытались организовать массовый уход рабочих с шахты! Девки обалденные? У этого мозгляка? С ума сойти!»

О происшествии в кабинете начальника шахты никто вслух не поминал. Десятка полтора из задержанных по этому делу вернулись на шахту, но помалкивали. Наступило лето. Однажды, стоя под душем, Слепко увидал рядом с собой Шевцова. Тот стоял, натурально голый, под соседним рожком и яростно драил спину мочалкой. На начальника шахты он не обращал ни малейшего внимания. Стоял, отвернувшись.

– Здорово, Шевцов!

– А, здравствуйте, Евгений Семеныч!

– Как дела?

– Да так, ничего. Вот только из шахты вернулся. Почти две недели меня не было, а положение вполне нормальное. Кое-кому, конечно, пришлось немного всыпать. Самое удивительное: захожу сейчас в кассу – оказывается, никто вообще не заметил моего отсутствия. Даже обидно, – Андрей издал что-то похожее на смешок, глотнул воды и закашлялся.

– Так ведь сам говоришь, все нормально шло. Потом, чего ж ты хотел? Ты у нас главный механик, третий человек на шахте. Прикажешь прогулы тебе писать? Мы не знали, где ты и что, хотели даже с милицией искать, – говоря это, Слепко внимательно смотрел в лицо Шевцову, но из-за водяных струй ничего не разобрал.

– Несчастье у меня, то есть неприятность одна произошла. Я хотел отпуск за свой счет попросить, а у вас там такое началось…

– Так ты за этим ко мне приходил?

– Конечно!

– А что за несчастье?

– Приятель один, то есть знакомый тяжело заболел, и я должен был… Но я готов…

– Знакомый?

– То есть знакомая. Понимаете, Евгений Семенович, я бы не хотел… То есть я собирался у вас отпроситься, но… – Шевцов очень натурально засмущавшись, развел руками.

– И как, обошлось?

– Да вроде… Евгений Семенович, я готов понести, так сказать…

– Это хорошо, что готов.

– Так мне, может, все-таки заявление об отпуске написать задним числом?

– Задним числом, думаю, не стоит, а вот объяснительную – придется! Идем, побеседуем пока.

Они оделись и неторопливо прошли через двор в контору. Зощенко, невидимый за зарослями лебеды, изумленно взирал на них из своего окошка.

– Знаешь, Андрей, а ведь это просто замечательно, что в твое отсутствие, как я понимаю, внезапное, работа шла как по маслу.

– Ну, не совсем все-таки.

– Я вчера проверял и никаких нарушений не заметил. Должен признать, ты с этим своим особым журналом, заткнул меня за пояс. Поделись, в чем тут секрет.

– Какой там еще секрет! Я вам когда еще пытался объяснить. Секрет успеха в системе. Журнал это так, форма. Главное – это система!

– И в чем она, твоя система?

– В том, что я рассматриваю задачу руководства людьми как чисто инженерную и соответственно решаю вопросы.

– Интересно!

– Первым делом я систематизировал производственные операции, определил их сравнительную важность, трудоемкость, затраты материалов и времени.

– Иначе говоря, построил обыкновенный сетевой график.

– Не совсем все-таки, лучше не перебивайте меня. Работы оказались трех видов: регулярные, иррегулярные, то есть разовые и, наконец, аварийные. Теперь о журнале. Я подробно расписал задания каждому механику, в том числе на стандартные операции, независимо от того, что они вроде бы сами всё знали не хуже меня. Вот. Вначале не пошло, вы знаете. Я стал разбираться, почему они так себя ведут. Оказалось, что и к ним следует применить стандартный набор операций: одним нужны регулярные разносы, просто жить без этого не могут; с другими, наоборот, требуется по душам беседовать, а есть такие, Иванов, например, на кого, кроме угрозы увольнения по нехорошей статье, – Шевцов запнулся, – ничего не действует. Я внес в схему соответствующие коэффициенты, учитывающие все эти особенности. Без меня они нормально работали потому только, что я на месяц вперед все задачи расписываю. Если хотите, сейчас принесу журнал, покажу.

– Не нужно. Бузу ту ты тоже по своей инженерной системе организовал?

– Бузу? – Андрея словно мешком оглоушили, – не понимаю, то есть ничего я не организовывал!

– Да что ты говоришь! А не ты подбил рабочих на массовый акт саботажа? Скажешь, нет?

– Нет! Не может этого быть! Евгений Семеныч, мы действительно тогда обсуждали, но… В общежитии невыносимые условия, почему люди должны страдать? Мы хотели к вам пойти и обсудить всё. Вот и Федорчук тоже.

– Ты только Федорчука грязью не мажь. Не надо.

– Но остальные, они ведь тоже…

– Если ты о дружках своих, с которыми тут художества всякие вытворял, то вынужден тебя огорчить. Все как один – пьяницы, хулиганы и прогульщики.

– Я не знал, я только накануне с ними познакомился.

– И сразу же подбил их учинить тут черт-те что!

– Не подбивал я! Не может этого быть!

– Не может быть? – Слепко рассвирепел. – А о чем ты с ними беседовал, позволь узнать? О модных фасонах дамских шляпок?

– О том… Об общежитии. Чтобы к вам пойти или письмо написать… Нет, ничего такого вроде не было. Понимаете, я не все помню, я пьяный был! – детским голосом выкрикнул Шевцов.

– Пьяный был? Да кто ж тебе поверит? Когда это ты у нас пьяным бывал? Может, поведаешь заодно, где твоя «больная знакомая» проживает? Одного не понимаю: как это тебя угораздило? Что ты сознательный враг нам, я не верю.

– Не организовывал я, – Шевцов скорчился на диване, обхватив руками плечи, как будто был в смирительной рубахе. – Плевать я на них на всех хотел, так получилось, выпил я.

– А они в один голос изобличают тебя, говорят, что это ты их подбил. Они-то, точно, пьяными были. Ну, что скажешь?

Шевцов тупо продолжал отпираться.

– Мой тебе совет, хороший совет, давай двигай сейчас прямо в райотдел. Начальник там – парень неглупый, разберется. Не ври ему только. Мы тоже, со своей стороны, подумаем, как тебе помочь. Серьезного вреда вы нанести не успели. Может, обойдется еще.

– Обойдется? Ну да…

– Во всяком случае, деваться тебе некуда. Если думаешь опять в подвал свой спрятаться…

– В подвал? В какой подвал?

– Ну, или, там, на чердак, где ты две недели-то ховался. Только хуже будет. Дохлый номер. А так, если сам явишься…

– Хорошо, я, конечно, пойду. Только, Евгений Семенович, там, в общежитии, чертежи мои остались. Ну, электровоза скоростного. Вы посмотрите, пожалуйста, может…

– Ладно, гляну как-нибудь. Дурак ты Шевцов! Дурак невозможный! Что же ты наделал, зачем?

Андрей, качаясь, вышел. Подождав с полминуты, Евгений снял трубку.

– НКВД… Савина мне… Начальник двадцать третьей шахты, Слепко. Да. Петр, ты? Ну был он сейчас у меня. Да, Шевцов. Сам, гад, заявился, как ты и говорил! Стою, понимаешь, в душе, гляжу, – а он рядом, понимаешь, намыливается. Тебе-то смешно, а мне… Ну! Поговорили. Задерживать не стал, как ты советовал. Всегда готов! Вроде бы к тебе направился. Да, сам. Говорил что? Ну вилял, конечно, но ты был прав, его рук это дело. Признаю, признаю. Слушай, он, по-моему, еще не вконец испорчен, если можно, разберись там повнимательнее. Ах, даже так? Ни … себе! Может, послать людей вдогонку? Хорошо. Есть! Ну бывай.

Глава 11. В завале

Как всегда перед началом смены, просторное помещение «нарядной» Южного участка заполнял многоголосый гомон. Входящие высматривали «своих», шумно здоровались, рассаживались по скамьям, закуривали, обменивались новостями. Зябкая утренняя сырость, втекая через широко распахнутые двери, смешивалась с махорочной вонью, и над заплеванным асфальтовым полом колыхался желтоватый туман. Бригадиры солидно дымили в сторонке, образовав отдельный кружок. Вошел Федор Клименко, сменный мастер, и тоже присоединился к ним. Следом появился Хромов, начальник участка, молодой еще парень. Он только поднялся из шахты, и лицо его было совершенно черно, только ровные полоски зубов белели во рту. Завидев Клименко, Хромов, широко улыбаясь, подошел к нему.

– Здорово, Федор Иваныч, как сам-то?

– Да так, ничего, спасибо, Степан Алексеич, коптим помаленьку.

– Дела у нас неважные.

– Что такое?

– Лава все еще не села, чтоб ее. И затихла совсем.

– Приятного мало.

– Восьмого «коня» взяли, а она, зараза, все никак. Не знаю… Может, дополнительную крепь поставить? Как думаешь?

Федор Иванович с недоуменным видом пожал плечами.

Вытащив из планшета блокнотик, начальник стал царапать химическим карандашом схемку усиления крепежа, по ходу давая пояснения, типа: «здесь еще стоечек поставите, а вот тут рядок костров выложите». Клименко аккуратно сложил вырванный листок и сунул в нагрудный карман. После небольшой паузы он спросил:

– Добычу нам продолжать, что ли?

– В первую очередь крепеж! Это теперь самое главное. Рубить уголь я категорически запрещаю! Понял меня? Категорически! Ну, разве что уступы немного подровняйте, сам там разберешься по обстановке.

– А лесу хватит?

– Не знаю я… Может, и хватит. На месте посмотри, в случае чего – звони, я у себя буду.

Клименко, бормоча что-то неразборчиво, расписался за наряд и вместе со всеми вышел во двор.

– Передай бригадиру, – сказал он подвернувшемуся под руку забойщику Кудимову, – чтобы вел людей на вентиляционник и там меня ждал. Чтобы до моего прихода никто близко к лаве не подходил! Понял меня?

Распорядившись таким образом, мастер, не успевший вовремя переодеться, направился в опустевшую уже раздевалку. В длинном, жарком, тесно заставленном лавками и железными шкафами зале застоявшийся воздух переполняли густые испарения массы пропотелой одежды. Роба Федора Ивановича еще не просохла, но уже очень заскорузла. Кряхтя и матерясь, он сел и принялся наматывать вонючие портянки.

Спустившись на второй горизонт, Клименко, сам не зная зачем, задержался на несколько минут поболтать со стволовым, а распрощавшись с невзрачным собеседником, включил лампу и зашагал годами затверженным маршрутом через квершлаг и откаточный штрек. Вентиляционник встретил его мертвой тишиной. «Неужели все настолько плохо, что они убрались даже отсюда?»

Он зацепил крюк лампы за воротник робы, лег на живот, сполз вперед ногами в печь – круто падавшую выработку, соединявшую вентиляционный штрек с забоями, и с привычной сноровкой полез вниз. По крайней мере на верхних уступах не слышно было характерных щелчков, предупреждавших об опасности. Вообще ничего слышно не было. Лава затаилась. Крепь была в полном порядке, и ни одной трещинки не змеилось по блестящей, словно намазанной гуталином поверхности над головой. Он подобрался к крайнему ряду стоек и оглядел выработанное пространство. Две параллельные плоскости – кровля и почва – простирались, насколько мог достать свет его фонаря. Ни единой стойки не было между ними. Полутораметровая щель зияла жуткой алчущей пастью. Потную спину мастера продернуло морозцем, задержав дыхание, он прислушался, но ничего такого опять же не услыхал. Целый час ушел на тщательный, но бесплодный осмотр. Добравшись наконец до низу, он обнаружил, что «магазин» под завязку забит углем, добытым в предыдущую смену. «Тонн пятьдесят будет, не меньше, надо бы его сейчас отгрузить», – соображал мастер, торопливо карабкаясь вверх по лаве. Когда он, отдуваясь, вылез из печи, вокруг стояла «пропавшая» бригада: четверо отбойщиков, четверо крепильщиков, два отгребщика, отсыпщик и проходчик. Мастера встретили шумно:

– Чего робить будем, Федор Иваныч? Надоело тут торчать. Хотели начинать, да бригадир не дозволяет, грит, вы строго-настрого запретили.

– Ну чего там? Не коржит? – степенно поинтересовался бригадир Сидоренко, рыжебородый мужик средних лет.

– Нету там ничего, слыхать бы было! – встрял Кудимов. – Давай уже, Федор Иваныч, не томи душеньку, разрешай!

– Мы тут торчать будем без премии, а она, зараза, может, неделю еще не сядет, – поддержал один из крепильщиков.

Вытерев досуха лицо, Клименко достал листок со схемой и начал, с заметной неохотой, распределять задания.

– Ша, ребята, уголь нынче рубить не будем, приказано лаву дополнительно укрепить, – оборвал он недовольных.

– Так ведь лесу не хватит! – заартачился Сидоренко.

– Ничего, бери, что осталось, а там, может, новый подвезут. Всё, я сказал! И чтобы смотреть в оба! Чуть только что почуете – всё на … бросайте – и в штрек! Это вам не шуточки шутить.

Бригадир нахлобучил поглубже каску, поправил двуручную пилу, висевшую у него за спиной, и полез в печь. Остальные последовали за ним. Через минуту цепочка мерцающих огоньков исчезла в черной пропасти.

Лесу хватило на три часа. Лесогоны никак не доставляли новый запас, и Клименко вдрызг разругался с их косоглазым бригадиром, а заодно – с десятником транспортного участка. В это время Сидоренко отгружал уголь из магазина. Там у него получилась одна закавыка: погрузочный люк оказался вглухую забученым крупными кусками угля и обрезками стоек. Сколько отгребщики ни ковырялись ломами, заклинившаяся масса не поддавалась. Пришлось взрывать. Над самым люком заложили патрон динамита, сухо грохнуло, и уголь посыпался в первую вагонетку. Доставили в конце концов и крепежный лес. Мастер распорядился спустить его в лаву и разложить вдоль костров, чтобы хоть следующая смена начала крепеж без задержек.

А эта, слава богу, кончалась. Перед тем как пошабашить, Клименко решил на всякий случай еще разок слазать в лаву. Что-то давило ему на сердце. На первый взгляд все выглядело хорошо. Ножки уступов дополнительно закреплены, лес разложен, как он приказывал, и только где-то на самом верху пулеметной дробью стучал отбойный молоток. Ругнувшись, Клименко поспешил туда.

На пятом уступе он услышал свист «шипуна». Пришлось задержаться. Сжатый воздух бил из дыры в помятой трубе. «Странно, я всего час назад тут проходил, шипуна этого не было», – напрягся Федор Иванович. Причина сыскалась быстро – чуть выше, в кровле светлело пятно. Хороший «чемодан» вывалился оттуда и попортил трубу. При внимательном рассмотрении там же обнаружились волосяные трещинки. Они были еще едва заметны, но сердце в груди мастера запрыгало. Задрав голову и приподняв фонарь, он торопливо продолжил подъем. Чем дальше, тем гуще становилась сеточка трещин. На четвертом уступе две стойки были сломаны, а один из костров так сдавило, что торцы бревен расщепились в мочало. Федор Иванович охнул, присел, схватил кусок угля и начал колотить им по трубе, крича во все горло:

– Ребята-а! Кончай работу-у! Кровля пошла-а! Уходи-и! Конча-ай!

Никто не отозвался. Отбойный молоток наверху тарахтел по-прежнему. Там, вопреки его строжайшему приказу, кто-то обрушал пласт – вниз, с грохотом, катились угольные глыбы. К этому грохоту присоединился резкий, похожий на винтовочную стрельбу, треск раздавливаемых стоек.

Клименко продолжал орать и стучать. По-прежнему никто не отвечал ему, ни огонька нигде не виднелось, а молоток тарахтел, кажется, все сильнее и чаще. Он не мог сдвинуться с места, не в силах был уже и кричать, только колотил и колотил по трубе. Из этого постыдного состояния его вывела боль – сам того не заметив, он раскровянил костяшки пальцев. «Чего это я? Сдрейфил, как салага! Ну просела малость кровля, пара-другая заколов появилась – эка беда! Она ж так еще черт-те сколько простоять может». Заговаривая себе подобным манером зубы, Клименко кое-как пробирался дальше, едва уворачиваясь от прыгающих сверху угольных глыб. Ворвавшись на первый уступ, он споткнулся, больно ударившись коленкой, сорвал с шеи лампу и начал размахивать ею перед черной, безглазой мордой отбойщика, крича:

– Га-ад! Ты, что, б…, делаешь? Оглох? Кричу, кричу тебе, всю глотку надорвал! Кончай давай эту …ту, кровля пошла!

Тот, будто не видя и не слыша, продолжал исступленно лупить в стенку молотком. Пришлось пинком ноги выбить инструмент из ходящих ходуном мускулистых рук. Тогда Кудимов, это был он, как бы придя в себя, томно обернулся, размазывая по щеке угольную кашицу тыльной стороной рукавицы.

– Эх, Иваныч, какую песню ты мне спортил! Ведь я за час, почитай, две нормы сделал!

Но, разглядев трясущиеся губы мастера, Кудимов заметался, заверещал, как заяц:

– Ай? Чево? Кровля? Куда?

Клименко сразу же почти успокоился.

– Что, заб…л, стахановец ...ев? Ну садится кровля. Дерьма-то! Вылазь давай на штрек да молоток смотри не потеряй. Мне еще остальных ваших долбо…в предупредить надо. Кричу им, кричу, а они…

Пока виднелся отсвет кудимовского фонаря, Клименко спускался нарочито медленно. Потом, подстегнутый творящимся вокруг кошмаром, он заскакал со стойки на стойку, словно заправский циркач. Ему представилась редкая возможность услышать настоящую симфонию недр. Лава играла. Ритм задавал треск ломающихся стоек, по большей части сухой и звонкий, а иногда – протяжный, с жирным плотоядным хрупом. «Вот оно как», – подумал Федор Иванович. Ему стало даже смешно, – он оказался ровно посреди рушащейся лавы. Что вверх, что вниз – все едино. Вокруг отплясывала гопака пьяная смерть. Осознав, что застыл на месте, как завороженная змеей лягушка, он снова в панике поскакал вниз: с уступа на стойку, опять на стойку и снова на уступ, оступаясь, падая, но не чувствуя боли. В такт этим диким прыжкам, Федор Иванович орал:

– Ре-е-бя-а! Бе-ги-и! Кров-ля-а! Бе-ги-и!

Тут сверху на него свалилось что-то ужасно тяжелое, но не твердое. Перед самым носом высветилась мокрая рожа Кудимова.

– Эт-то ты тут? Я т-тебе чего сказал? Вылазь на штрек живо! Вылазь, …, пока цел!

– Забоялся я! Не могу! На штрек – далеко уже! Я лучше с вами! Я помочь хотел! Помочь!

– Кончай скулить, салага. Чуть не оглох от тебя. Ладно. Молоток где? Потерял? Сидоренко-о! Кровля садится-а! Уходи-и!

Федор Иванович спускался теперь гораздо спокойнее, чтобы не терять лицо. Прямо под ними, весь третий уступ, вместе с пластом кровли, стойками и кострами поплыл вниз и наискось, удаляясь от забоя. Оба как подкошенные упали на четвереньки. Впереди заскрежетало, что-то тяжко, трудно покатилось, ломая стойки.

– Вишь, Кудимов, как на автобусе съехали. А ты боялся. Шевелись давай!

Но Кудимов никак не мог подняться на ноги. Федор Иванович увидел наконец искры мечущихся внизу фонарей и опрометью понесся к ним.

– Ребя-ата-а, быстре-ей! Уходи-и! Где вы? Куда опять подевались? – надрывался он.

– Да здеся мы, здеся, начальник, – прозвучал, совсем рядом, флегматичный бас, – чего без толку шумишь? Уходим уже, вас вот только дожидали, – слева заалела подсвеченная фонарем огненно-рыжая борода бригадира.

– Ты чего? Не слыхал разве? Я все горло надорвал. Кровля рушится!

– Слыхали, конечно, как было не услыхать? Дык, пока догрузили, да струмент собирали, жалко ведь.

– Струмент! Вот она тебе сейчас покажет струмент! Жахнет так, что и пикнуть не успеешь! Струмент у него! Давай все в штрек! Все тут? Все твои тут, я спрашиваю?

– Да все вроде, куда они денутся.

Сверху грянуло. Упругий порыв воздуха, густо замешанного на колючей угольной пыли, сорвал Федора Ивановича с места, бросил куда-то в сверкающую мглу, шмякнул его там обо что-то и угас.

Очнувшись, Клименко не сразу понял, что висит в воздухе, подвешенный за воротник робы. В голове гудело. Возможно, гул шел извне, он не мог разобрать. Уши очень болели, из носа, из обеих ноздрей, шла кровь. В глазах мелькали огни.

– Э-е-ей! Масте-ер, ты где? Живо-ой? Отзови-ись!

Огни оказались фонарями рабочих. Он начал их считать, все время сбиваясь и шевеля для верности губами: «Один, два, три, четыре… Один, два, три… Один, два, три, четыре, пять, шесть… Один, два, три, четыре, пять…, восемь, девять, десять, одиннадцать. Одиннадцать! А где ж двенадцатый? Стоп! Я и есть двенадцатый! Все живы. Нет! Я – тринадцатый. Ах ты, …, чертова дюжина! Кудимов? Что такое? Зовут меня. Они меня не видят! Уйдут сейчас, оставят меня!» Он хотел закричать, но не смог. «Ничего, небось не бросят. Найдут. Кудимов был тут, а потом куда делся? Чтоб ему, поганцу!»

– Кудимов, Кудимов, – зашептал он, вроде бы, вслух. Словно в ответ, сверху донесся негромкий, но явственный стон:

– О-о-о-х… о-о-о-х…

Клименко, забыв о боли, извернулся, сорвался с расщепленной стойки, на которой висел, и пополз на карачках вверх по неустойчивым глыбам и обломкам бревен. Стон звучал непрерывно: