Текст книги "Почти кругосветное путешествие"

Автор книги: Михаил Каришнев-Лубоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава двадцать первая

Первым делом разбойники стали обыскивать пещеру, надеясь поймать храбреца, который осмелился войти в их жилище. Разбойники перевернули вверх дном все, что только можно было перевернуть – и никого не нашли. Тогда они решили проверить, а не пропало ли чего из их несметных богатств, но сокровищ было так много, что разбойники вскоре оставили это бесполезное занятие.

– Неужели мы так и не узнаем, кто осмелился войти в нашу пещеру? – спросил атаман, тяжело садясь на крышку сундука с изумрудами. – Мустафа, ты самый хитрый из нас, скажи: что нам делать?

Хитроумный Мустафа склонился в поклоне:

– Сначала, о мой неустрашимый атаман, нужно отдохнуть и пообедать. Прикажи своему чудесному рабу накормить нас всех, а заодно спроси: не видел ли он здесь кого? – и Мустафа, продолжая кланяться, отошел в сторону.

– И как я забыл о своем джинне Маруфе? – хлопнул себя ладонью по лбу атаман Ахмед. – Конечно, он укажет нам нашего обидчика!

Ахмед грузно поднялся с сундука и медленно, стараясь соблюдать важность и достоинство, направился к тому месту, где стоял сосуд, в который недавно нырнула со страху Уморушка.

Но не успел он и поравняться с заветным сосудом, как из него тонкой синеватой струйкой заструился дымок, на глазах удивленных разбойников принял форму стрелы и быстро исчез в распахнутом лазе пещеры.

– Сим-сим, закрой дверь! – запоздало выкрикнул атаман, и скала со скрежетом стала на место.

– Кажется, Маруф нас покинул, о неустрашимый Ахмед? – уже не кланяясь, а ехидно улыбаясь, проговорил хитроумный Мустафа. – Теперь у тебя нет раба и мы все стали равны?..

Заскрипев от злости зубами, атаман Ахмед протянул руку к осиротевшему, как он думал, сосуду и яростно потер его своей могучей лапой по выпуклому красновато-желтому боку.

– Я, атаман Ахмед, сын Ахмеда из Бухары, хозяин этой лампы и всех сокровищ пещеры повелеваю: раб лампы, выйди и сделай все, что я прикажу!

И снова синеватый дымок поплыл из горла сосуда, оказавшемся на деле старинной медной лампой, снова вытянулся он в прозрачную, колеблющуюся от дыхания сорока грабителей, ленту, но уже не стал превращаться в стрелу и уноситься куда-то прочь, а тихо завис над полом рядом с лампой и через миг обратился в Уморушку: бледную и перепуганную.

– Слушаю тебя, о мой повелитель! – согнулась она в глубоком поклоне перед атаманом, поднося по очереди обе ладони к груди, губам и взмокшему лбу. – Я, рабыня лампы, исполню все твои приказания!

– Уфф!.. – сказал атаман Ахмед и сел там, где стоял. – Ты кто?

– Я – Умора, рабыня лампы, – повторила послушно Уморушка.

– А где Маруф?

Бывшая лесовичка пожала плечами:

– Куда-то исчез… Велел мне быть рабыней лампы и исполнять желания ее владельца, а сам – пыхх! – и сгинул.

– И ты будешь послушно исполнять все, что я прикажу? – недоверчиво переспросил атаман Ахмед.

– А что мне еще остается делать? – грустно опустила голову новоиспеченная рабыня. – Знала бы – нипочем в этот кувшин не залезла!

– Так это ты отодвинула скалу и проникла в нашу пещеру? – догадался хитроумный Мустафа. – Признавайся, или я отрежу тебе голову!

– Режь головы своим джиннам, когда они у тебя будут, а моих не трогай! – резко осадил Мустафу грозный атаман. И ласково проговорил Уморушке: – Не бойся, джан, они тебя не тронут!

– Пусть хоть накормит нас… – пробурчал недовольно Мустафа, прячась за спины других разбойников.

– Пусть накормит, и тогда ни один волос не упадет с ее головы! – стали просить и клясться другие разбойники.

Атаман Ахмед тоже был голоден и сейчас, когда вся шайка напоминала ему об этом, аппетит разыгрался еще сильней.

– Умора-джан, – обратился он к застывшей в полупоклоне начинающей рабыне, – раз уж ты вылезла из лампы, то будь добра: разожги очаг и накорми нас – мы очень проголодались.

– Хорошо, я попробую… – и Уморушка принялась хозяйничать. Дел было не так уж много: нужно было запалить огонь под большим казаном, налить туда кувшин или два воды да накидать всевозможных продуктов, начиная с мяса и кончая щепоткой соли. Впрочем, до соли дело так и не дошло. С трудом добыв огонь, Уморушка поспешила завалить его сырыми ветками. Огонь зачах, зато дым весело и бурно повалил в пещеру. Разбойники с удивлением смотрели на загадочные действия могущественной джиннши, но помочь или наоборот помешать ей не решались.

– Сейчас разгорится… – шептала себе под нос юная шаманша, орудуя вместо кочерги дамасской саблей, – еще не взялось как следует…

Эти заклинания окончательно заворожили разбойников, и они с небывалым для них терпением дожидались, когда вся пещера заполнится едким дымом.

Единственный, кто попробовал нарушить коллективный сеанс гипноза, был хитроумный Мустафа. Робко склонившись к уху атамана, он прошептал дрожащим от понимания своего святотатства голосом: – О, неустрашимый! По-моему, она разжигает очаг неправильно!.. Джинн Маруф разжигал совсем иначе!

На что получил ясный и мудрый ответ:

– Сколько на свете джиннов, столько на свете и способов разжигания огня. Человеку никогда не понять того, что делает джинн, смирись с этим, Мустафа, и сядь на место.

Хитроумный разбойник поклонился атаману и, зажимая обеими руками рот и нос, отошел в сторонку. Глядя на него, зажали рты и носы и другие разбойники, а самые умные спрятали лица в полы халатов. Эти меры помогли им продержаться лишних пять минут. Наконец, когда процесс копчения был в самом разгаре, кто-то в дальнем углу пещеры не удержался и громко, как-то по-девичьи, чихнул. Этот чих прозвучал одновременно командой к всеобщему чиху и пробуждению от гипноза.

– Апчхи!.. Что ты наделала, негодная?!.. Апчхи!.. Какая ты после этого… апчхи… рабыня… гаси очаг немедленно… – атаман Ахмед подлетел к выходу и, задыхаясь, еле-еле сумел проговорить: – Апчхи!.. Открой дверь! – и долго, почти полминуты смотрел, вытирая слезы, на неподвижную скалу.

– Нас замуровали!.. – выкрикнул кто-то, и дружный пронзительный вопль вырвался из тридцати восьми глоток и потряс своды пещеры. Не вопили только четверо: атаман Ахмед, хитроумный Мустафа, невидимка Маришка и закопченная до черноты рабыня лампы.

Пока Ахмед думал, почему вход пещеры не открывается, Мустафа уже догадался о промашке своего предводителя и тихо, чтобы никто не услышал, подсказал атаману:

– О, неустрашимый!.. Слугу скалы зовут не «Апчхи», а совсем иначе!

– Сим-Сим!.. Открой дверь! – радостно закричал Ахмед, и скала со скрежетом поползла прочь.

Радостно бормоча слова благодарности за свое спасение, разбойники ринулись на свежий воздух. Выбежала из пещеры и наша бедная Уморушка.

– Мариш, ты где? – стала она тихо звать невидимую подругу. – Где ты, Мариш?..

Но Маришка, которая осталась в подземелье, не отзывалась.

Атаман Ахмед, придя в себя, крепко ухватил за шиворот неумеху-рабыню и, грозно топорща разбойничьи усы, прорычал:

– Ступай немедленно в пещеру и загаси огонь! А потом проветри наше жилище и полезай в свою лампу! И чтоб мы тебя больше не видели до скончания дней! Понятно тебе, Умора-джан?!

– Понятно, о мой господин… Слушаюсь и повинуюсь… – Уморушка поднесла чумазые ладошки к животу, груди и еще чумазому лбу и исчезла в дымящемся кратере.

– Маришка, ты где? – снова позвала она подругу, очутившись в подземелье. – Не бойся, мы здесь одни!

Маришка сняла шапку-невидимку и предстала перед Уморушкой такой, как есть: бледной и полузадохшейся от дыма.

– Что нам делать? – тихо спросила она, обнимая подругу. – Там – разбойники, здесь – дым… Неужто мы не спасемся?

– Еще как спасемся! – бодро сказала Уморушка и стала давать наставления. – Пока ни о чем не спрашивай, расскажу все потом. Сейчас ты одно сделай: потри эту лампу.

– Зачем? – удивилась Маришка.

– Потри и увидишь сама.

Сказав это, Уморушка вдруг побледнела, истончилась, превратилась в прозрачный синеватый дымок и втекла тонкой струйкой в волшебный сосуд. Маришка, не медля ни секунды, схватила лампу и стала с ожесточением тереть ее ладошкой.

И снова из медной посудины выплыл в уже задымленную пещеру небольшой клубок дыма, и из него возникла чумазая Уморушка.

– О, хозяйка лампы, – склонилась она в поклоне перед подругой, боясь поднять на нее свой взор, – приказывай, что желаешь, и я исполню твою волю!

– Я никогда не буду тебе приказывать! – рассердилась не на шутку Маришка. – Это еще что такое?!

– Ну, так положено… – зашипела Уморушка на свою госпожу. – Ты попроси, ну, как будто приказываешь, а я исполню. И поскорей, пожалуйста! – топнула она ногой от нетерпения.

– Что ж, ладно… – И Маришка скомандовала: – Перенеси нас отсюда как можно дальше! Быстро, а то у меня нет больше сил!

– Слушаю и повинуюсь… – еще ниже склонилась Уморушка и… исчезла.

И в этот же миг Маришка с удивлением обнаружила, что находится она не в задымленной пещере сорока разбойников, а на свежем воздухе, возле небольшой речки. Рядом, чуть левее от нее, виднелась высокая глинобитная стена, за которой высились причудливые здания старинных домов и минаретов.

– Если не промахнулась, – раздался за ее спиной Уморушкин голос, – то это – Багдад. Сейчас умоемся и проверим.

И Уморушка побежала к реке смывать с себя слой гари и копоти.

Маришка не спеша пошла за ней следом. Уже подходя к воде, ненароком спросила:

– А что же ты сразу Ивана Ивановича не перенесла вместе с нами?

– Но ты же мне этого не велела! – удивилась Уморушка, на секунду отрываясь от приятного купания.

– Так перенеси! – сердито сказала Маришка, злясь на свою и Уморушкину несообразительность.

– Пожалуйста. – Уморушка выпрямилась и вышла из речки. – Три лампу и приказывай!

И тут подруги одновременно вспомнили, что они в спешке оставили драгоценный сосуд в пещере сорока разбойников.

Глава двадцать вторая

– Я могу исполнять только по одному желанию, – сказала Уморушка, слегка опомнившись от пережитого потрясения, – после каждого пожелания нужно снова тереть лампу.

– Почему же ты ее не взяла? – спросила Маришка, все еще сердясь на себя и подругу. – Я-то в лампе не сидела, откуда мне все порядки знать?

Уморушка виновато опустила голову:

– Разве все упомнишь… Главное, от разбойников поскорее удрать!

– Вот и удрали… Мы в Багдаде, а Иван Иванович не известно где. Если птица Рухх его не склюет, так разбойники схватят. Одна надежда: на ковре улетит нас разыскивать… – Маришка махнула рукой и стала не спеша умываться: не ходить же по древнему Багдаду грязнулей!

Глядя на нее, продолжила свое купание и Уморушка. Теплая и прозрачная вода одного из притоков реки Евфрат взбодрила юных путешественниц и разогнала их дурное настроение. А чудом сохранившийся в кармане Маришки пирожок с визигой окончательно развеял грусть и печаль.

– Не такой человек Иван Иванович, чтобы разбойникам даться, – сказала Уморушка, дожевывая свою половинку пирожка. – Спохватится, что нас нет, сядет на ковер и – в Багдад! Мы же в Багдад собирались наведаться.

– Ну, не сразу махнет, сначала подумает, – возразила ей Маришка, но не привычно боевым, а мирным тоном, – а потом сообразит, что нас нигде нет, и в Багдад слетает, на всякий случай.

– А мы тут – в Багдаде! – весело поддержала Маришкину мысль Уморушка.

Но Маришка слегка остудила ее:

– Пока еще не в Багдаде, а в пригороде. Так что нам нужно спешить.

Они поднялись с прибрежного камня, на котором сидели, надели на чистые ноги обувь: Маришка – сандалии, а Уморушка – лапоточки, и отправились к городским воротам, около которых уже стояли повозки крестьян с окрестных селений, везущих свои фрукты и овощи на шумный и веселый багдадский базар.

Глава двадцать третья

Увы, Уморушка и Маришка ошиблись: когда Иван Иванович Гвоздиков очнулся от тяжелого сна и с ужасом обнаружил, что девочки исчезли, он не кинулся седлать ковер-самолет и мчаться в Багдад, а бросился обшаривать все близлежащие горы и пещеры, лелея в глубине души лишь одну зыбкую надежду – увидеть своих дорогих подопечных живыми и невредимыми.

Возле скалы сорока разбойников Иван Иванович чуть-чуть задержался: его привлек горьковатый запах дыма, сочащийся откуда-то из-под гигантской глыбы, и множество следов от лошадиных копыт и человеческих ног вокруг нее. Обойдя скалу и не найдя входа в предполагаемую им пещеру, Иван Иванович решил немного поаукать. Минуты две сиротливое «ау» металось среди персидских гор, мешая дремать полуголодной птице Рухх. Наконец, Гвоздиков оставил свое занятие и отправился дальше, даже не догадываясь о том, что явись он сюда чуть пораньше, его громкий призыв не остался бы безответным и нашел бы отклик в сорока пусть и пропавших, душах. Кружа между скалистыми горами, Иван Иванович старался не потерять ориентиры и не заплутаться в незнакомых местах: не хватало еще лишиться ковра-самолета и чудо-скатерки. Сапоги-скороходы, конечно, облегчали его задачу, но не намного: при быстром беге было плохо видно детали, и Гвоздиков, опасаясь просмотреть Маришку и Уморушку, передвигался крайне медленно.

Облазив весь здешний горный массив, он решил вернуться на прежнее место и уже с воздуха осмотреть этот район Персии. Торопливо прыгая с камня на камень, Иван Иванович двинулся к своему бивуаку.

Каково же было его удивление, когда он обнаружил в тихой пещерке, где хранил драгоценные вещи, незнакомого старца в восточной одежде и с явно восточной внешностью! Незнакомец сидел, прислонясь к скале спиной, и сладко дремал. Но услышав цоканье гвоздиковских сапог о камни, он быстро проснулся, поднялся на ноги и учтиво склонился в глубоком поклоне перед Иваном Ивановичем.

– Да ниспошлет тебе аллах еще тысячу лет славной жизни, о достопочтимый старец! – сказал он, не поднимая взора от носков сапог невезучего путешественника. – Прости, что вторгся в твое пристанище без приглашения, но только важное дело толкнуло меня на этот дерзкий поступок! Прости меня и выслушай, а потом суди, как тебе будет угодно!

Растерянный Гвоздиков тут же простил незнакомца и попросил его больше не кланяться. А в награду посулил охотно выслушать, хотя в голове были совсем другие планы.

– Я, Маруф, сын Маруфа, могущественный джинн и волшебник, раб проклятой лампы, припадаю к твоим стопам (тут незнакомец и в самом деле хотел было ткнуться носом в запыленные сапоги-скороходы, но только яростное сопротивление Гвоздикова помешало ему это сделать), припадаю к твоим стопам и дерзко молю: уговори свою подопечную по имени Умора вернуть мне мое жилище.

– Вы ее видели? – радостно вскрикнул Иван Иванович. – Где? Когда?!

Он усадил джинна на скатанный ковер, присел рядом сам и не столько попросил, сколько властно приказал:

– Немедленно рассказывайте!

И Маруф, привыкший беспрекословно выполнять чужие желания, стал рассказывать:

«Известно ли тебе, о достопочтимый чужеземец, о наших обычаях заточать несчастных джиннов во всевозможные сосуды? В кувшины, лампы, стеклянные бутылки и прочую утварь, предназначение которой совсем иное? Так вот, меня еще в юности, а это было две тысячи двести лет назад, обманом вселили в жалкую медную посудину, призванную освещать в темное время суток чье-нибудь жилище. Вселили и наложили страшное заклятье: служить тому, кто потрет стенку этой злополучной лампы. Что было делать? Я стал рабом! Две тысячи двести лет я исправно вылезал из этого сосуда по первому зову и исполнял все, что мне прикажут. О если бы ты знал, достопочтимый чужеземец, как опостылела мне такая жизнь!.. Одно желание – вырваться из проклятой лампы – горело в моей груди. Но я не мог покинуть презренного сосуда, не оставив в нем другого раба. Согласись, глупо было ждать, что кто-то по доброй воле залезет к тебе в твою жалкую медную посудину, – но я ждал! Две тысячи двести лет – и, о чудо! – я дождался! Недавно ко мне нырнула девчушка со странным именем Умора. Видимо, она испугалась разбойников, которым принадлежала злополучная лампа, я точно не знаю, потому что, как только она ко мне залезла, я тут же передал ей все свои права и обязанности и вмиг улетучился на свободу. Единственное, что я успел сделать, это спросить, кто она такая и откуда взялась.

О, чужеземец, если бы ты знал, как я жаждал свободы, сидя в проклятой лампе и только изредка появляясь на белый свет, чтобы исполнить желание какого-нибудь мошенника или грабителя!.. И вот я на свободе, на желанной свободе, но я не счастлив!.. Я отвык от нее, отвык совершенно! Оказывается, на свободе нужно думать о своем пропитании, о сотнях, если не тысячах других забот… И все сам, своей головой! Сидя в лампе я не знал таких хлопот, поверь мне. Готовя еду хозяину, я наедался сам, жилье – ты знаешь – у меня было, а самое главное – у меня был смысл жизни и мечта. И вот в единый миг я лишился всего! По собственной глупости! И если, о высокочтимый странник, ты не поможешь мне, я проведу остаток дней своих в тоске и печали!»

И с этими словами джинн Маруф все-таки повалился в ноги потерявшему бдительность Ивану Ивановичу и, изловчась, чмокнул его левый сапожок. Отскочив с легкостью серны в сторону, Гвоздиков сердито надул щеки и, пыхтя от негодования, спросил:

– Я не понимаю, голубчик… Вы что: желаете обратно в рабы записаться?

– Да-да, мудрый чужеземец! – радостно закивал головой коленопреклоненный Маруф. – Привычка – вторая натура, и я не могу от нее избавиться! Молю тебя: уговори свою спутницу Умору вернуть несчастному джинну его лампу! – и легкомысленный чародей боднул лбом каменистую землю.

– Я с радостью бы выполнил вашу просьбу, дорогой Маруф Маруфович, хотя мне и не понятно ваше желание вернуться в рабы, – сказал смущенный Гвоздиков, отдирая прилипшего к почве джинна, – но где я найду эту волшебную лампу и мою бедную Уморушку? Где они? Где другая девочка – Маришка?

– Они были в пещере сорока разбойников, – охотно ответил джинн и стал подниматься на ноги. – А сейчас они далеко: в Багдаде.

– В Багдаде? – ахнул Иван Иванович.

– Да, – повторил джинн Маруф, – в Багдаде. Перепугавшись озлобленных разбойников, они маханули в Багдад – ведь теперь Умора может делать и не такие чудеса. Правда, второпях они забыли взять лампу…

– Так в чем же дело? – удивился Гвоздиков. – Лампа пуста – влезайте в нее и живите!

Но джинн Маруф грустно покачал головой:

– Ты не знаешь главного, о добрый чужеземец! Пока Умора не передаст мне свои обязанности, лампа остается за ней. Умора – раба лампы, а я – жалкий бездомный джинн! – И, стукнув себя два раза ладонью по затылку, Маруф наклонился, взял щепоть земли и с удовольствием высыпал ее себе на голову.

– Тогда что же мы теряем драгоценное время?! – воскликнул Иван Иванович и стал раскатывать ковер-самолет, готовя его к полету. – В путь, уважаемый Маруф Маруфович, в путь!

– Зайдем за лампой сначала? – робко попросил джинн, сплевывая песчинки, попавшие ему в рот. – Багдад не улетит…

– Зато с девочками может случиться беда! – резко ответил Гвоздиков. И уже мягче добавил: – Да и некогда мне сейчас тратить время на разбойников, отнимать у них лампу. Сорок человек – не шутка – придется повозиться. В путь, дорогой товарищ Маруф, в путь! И, горя нетерпением поскорее увидеть Маришку и Уморушку, Гвоздиков решительно ступил на разостланный ковер. Джинн, не столько по принуждению, сколько в силу привычки, послушно присоединился к седовласому чужеземцу. Иван Иванович прошептал заветные слова, и ковер-самолет, взмыв в поднебесье, взял курс на древний город Багдад.

Глава двадцать четвертая

Опасаясь, что они привлекут нездоровое любопытство к ковру-самолету жителей Багдада, Иван Иванович совершил посадку за городом. Торопливо свернув ковер и взгромоздив его на плечо, Гвоздиков сделал несколько шагов по направлению к городским воротам и упал, придавленный тяжестью летательного аппарата.

– Позволь, о добрый странник, я понесу твою поклажу, – предложил любезный джинн и снял злополучный ковер с Ивана Ивановича.

– Благодарю вас, Маруф Маруфович, – сказал, поднимаясь, Гвоздиков, – но я не хотел бы утруждать вас…

– Пустяки! – перебил его джинн и весело улыбнулся, – Я таскал и не такие тяжести!

– Но вы же не сможете теперь быстро передвигаться, – сказал Иван Иванович, – а время не ждет!

– Если бы можно было потереть лампу, я перенесся бы в город в единый миг! – воскликнул Маруф и, горестно разведя руками, добавил: – но, увы, такое сейчас невозможно! – и он медленно побрел к городским воротам.

Гвоздиков достал из кармана свои старинные часы на цепочке, открыл крышку и тяжело вздохнул: «Боже мой: уже прошло три часа, как я ищу Маришку и Уморушку, целых три часа!»

Обернувшись, Маруф поглядел на незнакомый предмет в руках седовласого странника и спросил, не скрывая любопытства:

– Что это, всемогущий чужеземец? Я слышу голос мертвого металла, ты оживил его?

– Это часы, – объяснил Иван Иванович, – они показывают время. А стучат колесики внутри часов, их толкает пружинка.

– Как много интересного в твоих часах! – с восторгом произнес Маруф. – А в моей лампе пустота, там нет даже масла, которым питался бы жалкий фитиль, изъеденный молью!

И тут джинна вдруг осенило. Он прервал свой размеренный шаг и горячо зашептал седовласому спутнику, словно боясь, что их могут подслушать:

– О славный чужеземец! Я понял, что надо сделать, чтобы побыстрей и вместе с тем незаметно попасть в город!.. Я должен стать…

Тут Маруф наклонился к самому уху Ивана Ивановича и совсем тихо прошептал:

– Я должен стать рабом твоих славный часов! На время, пока не найдем лампу и твоих замечательных спутниц.

– Рабом часов?! – переспросил Гвоздиков и невольно отпрянул от странного джинна. – По-моему, это слишком… У меня не было и не будет рабов!

Маруф печально вздохнул:

– Тебе хорошо, чужеземец, идти в сапогах-скороходах… А каково мне? – и он взглядом пригласил Ивана Ивановича полюбоваться на свои босые ноги.

Пришлось пойти на уступки джинну. Гвоздиков снова открыл часы, и Маруф с радостным воплем обратился в столб дыма, а затем быстро исчез в недрах точного механизма. Самое удивительное – пропал в часах и огромный ковер-самолет.

– Будь любезен, о высокопочтимый чужеземец, закрой, пожалуйста, вход в мое жилище! – попросил кто-то невидимый голосом Маруфа.

Гвоздиков захлопнул крышку.

– А теперь потри эти великолепные часы и смотри что будет!

Гвоздиков послушно исполнил и эту просьбу. И тут случилось чудо: крышка часов открылась сама по себе, джинн синеватым дымком вытек обратно на свободу и через миг обрел свою телесную оболочку.

– Приказывай, о мой повелитель! Я, раб часов, охотно исполню все твои пожелания! – И он согнулся перед Иваном Ивановичем в глубоком поклоне.

– Прошу вас, Маруф Маруфович, не называйте меня больше «моим повелителем», – в свою очередь робко попросил Гвоздиков. – И еще: не называйте себя «рабом часов». Это унижает человеческое достоинство!

– Но я не человек… – тихо возразил Маруф. – Я – джинн…

– Тем более. Такой всемогущий – и раб. Вы мой товарищ по несчастью, вот вы кто! Товарищ! Понятно?

– Понятно, – снова поклонился джинн. И снова попросил Гвоздикова: – Приказывай, о мой дорогой товарищ, и я исполню все твои пожелания!

Иван Иванович укоризненно покачал головой, но больше заниматься воспитанием джинна не стал: нужно было спешить на помощь Маришке и Уморушке.

– Сможешь ли ты перенести меня и себя, уважаемый Маруф Маруфович, к моим пропавшим девочкам?

– Нет ничего проще, о любезный владелец чудесных часов! – улыбнулся весело джинн. – Ты еще не успеешь пересчитать пальцы на одной руке, как мы окажемся там, где находятся эти озорницы! – Маруф снова стал терять очертания, превращаясь в столб дыма.

Гвоздиков по привычке сунул часы в карман, а когда поднял голову, то с удивлением обнаружил, что стоит посреди огромного скопища людей, оживленно торгующихся друг с другом. «Кажется, я нахожусь на базаре… – подумал Иван Иванович, – Здесь можно оглохнуть с непривычки!» Он завертел головой в разные стороны, желая увидеть Маришку и Уморушку, и через минуту действительно их обнаружил, беззаботно прогуливающихся вдоль торговых рядов и глазеющих на россыпи экзотических товаров.

– Умора! Маришка! – крикнул Гвоздиков, что было силы, но его слабый голос все равно заглушил тысячи голосов купцов и зазывал.

«Еще чего доброго потеряю их в толпе…» – подумал Иван Иванович и ринулся напролом к своим подопечным.

– Пустите! У меня важное дело!.. Извините!.. Мне нужно туда!.. – выкрикивал он время от времени на всевозможных арабских языках и наречиях, пробиваясь сквозь заградительные отряды тысяч покупателей и продавцов. Но, странное дело: чем сильней он орудовал локтями, тем больше его относило прочь от желанной цели.

«Даже сапоги-скороходы не могут пробиться в такой толчее… – с грустью подумал Гвоздиков, теряя последние силы. – Придется снова обращаться за помощью к Маруф Маруфовичу. А в эдаком скопище людей крайне нежелательна паника…» – Он все-таки протянул руку к заветному кармашку и вдруг похолодел: часов с джинном не было!.. Лишь жалкий обрывок серебристой цепочки сиротливо свисал из пустого карманчика. «Несчастный Маруф!.. тебя похитили презренные воры!.. – ахнул тихо Иван Иванович и, страшась потерять сознание, прислонился спиной к огромному буйволу, привезенному на продажу в Багдад. – Ты снова станешь рабом у жалких ничтожеств, Маруфчик, и в этом будет и моя вина!..» – Гвоздиков закрыл глаза, но две жгучие слезинки успели скатиться по его щекам. Наверное, минуту он пробыл в таком полубессознательном состоянии, благо опора его стояла не шевелясь, и лишь изредка взмахивая хвостом. Но вскоре Иван Иванович вспомнил о гуляющих по базару Маришке и Уморушке и резко оттолкнулся от жаркого бока буйвола. «Где?.. Где они?…» – заметались его глаза по торговым рядам.

Но Уморушки и Маришки уже нигде не было видно.