Текст книги "В двух шагах от рая"

Автор книги: Михаил Евстафьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

…нас тьмы, и тьмы, и тьмы…

она проворачивала их, раздавливала, умерщвляла; ненасытная смерть требовала новых жертв; люди сопротивлялись ей, да не всегда это выходило у них.

После изнурительных боев, захвата высот и преследования разрозненных духовских групп, батальон вытягивался к основному лагерю, к бронегруппе. В замке шел взвод старшего лейтенанта Шарагина.

…только наш солдат может непонятно за какую идею и за десять

чеков в месяц карабкаться в горы, навьюченный оружием и

припасами, драться, как черт, и умирать с чувством «выполненного

долга» в этом проклятом Афгане!.. что это за взвод?.. кот наплакал!..

что это за взвод, мать его?!. двенадцать человек… склоны тех холмов,

как подбородок небритый, усеяны кустами… и я щетиной порос…

Шарагин снял с плеча автомат, понес в руке. Теперь и его короткая тень тоже вооружилась на всякий случай.

…двенадцать человек во взводе… ну и что?… бывало и хуже… так

точно, бывало лезли, усиленно матерясь, в горы, и хохотал от

счастья, что хоть десять человек… а здесь – две-над-цать!.. мы еще

повоюем!.. часок еще, наверное, и выйдем отсюда… за.бали эти

горы! домой тебе пора, Шарагин…

Он вытер грязным рукавом лоб и брови. Панама пропиталась потом, успела размякнуть и засохнуть, соль проступила на ней белыми разводами. Панама задерживала пот, но некоторые струйки стекали со лба по красному от солнца лицу, текли по шее.

…тяжело идти, дыхалка ни к черту, и войско мое устало, как воблы

вяленые… во рту пересохло, дерет глотку от сушняка… нельзя

останавливаться, надо выходить отсюда… стрёмно здесь, не

нравится мне этот гребень…

Обернулся – тянутся бойцы цепочкой, не совсем пока квелые, есть еще порох в пороховницах.

…Саватеев устал пулемет тащить… он также вот товарища раненого

тащил в свое время… Бурков ковыляет, ноги, небось,

стёр до залупы… Герасимов, это тебе не боевые листки для

замполита писать… Мышковский всех подгоняет… хм, не

заминировано ли здесь? поздно, однако, ты об этом задумался…

раньше надо было думать… теперь уж как выйдет… да нет, здесь еще

не ступала нога человека… надеюсь…

Впереди двое. Затылки и спины. Соль проступила на хэбэ. Ну и пусть, ему не обязательно видеть их лица. Он и по спинам знает своих гавриков, по затылкам.

…у Сычева щеки видны из-за затылка, наел харю, толстопузым будет

лет через десять… у Чирикова штаны болтаются, сутулый, спина

колесом… «ты не смотри, что у меня грудь впалая, у меня спина

колесом»…

…душ, хороший душ, вот что мне надо, стакан водки после бани… не

нравится мне это ущелье… буду стоять под душем целый час… чистая

одежда… где-то должен быть блок прикрытия, вот на том гребне, по-

моему… нечего переживать, нет здесь никаких духов! не может быть,

не должно быть, откуда здесь взяться духам?.. они все позади

остались… мы же добили всех духов… спустимся к руслу реки, а там

уж близко… курить хочется…

…солнце печет… терпи, казак!.. так, сзади у меня порядок, спереди

тоже… все устали, и я тоже устал… колючие нервные лица…

скисли, смякли… замена, скоро замена… не думай об этом!.. голый

гребень слева, не нравится мне этот гребень… где же обещанный

блок прикрытия?.. тихо как-то… где же наши?.. двухкассетник бы

купить, как у Зебрева… хорошо, что девчонкам моим почти все

купил… надо будет в город выбраться после операции… чего он там

говорит, какой привал!..

– Не останавливаться! Двигаемся вперед! Живей!

…солнце, чертово солнце, лучше бы холод и снег, чем жара,

а ночью, когда спишь в горах, замерзаешь до костей, наоборот

думаешь, мечтаешь, чтоб было тепло, мечтаешь, чтоб солнце

встало…

…быстрей отсюда, от беды подальше, гиблое место, и наших блоков

не видать, скорей бы отсюда выйти… туча налетела… солнце

скрылось, накрыла туча все ущелье, тенью накрыла…

С блока прикрытия, разбитого больше чем в двух километрах от гребня, под которым двигался взвод Шарагина, командир роты капитан Зебрев увидел в бинокль маленьких человечков с косматыми, смолянистыми бородами. Все равно что игрушечные выглядели на таком расстоянии люди. Быстроногие люди в чалмах и пуштунских шапочках перевалили через гребень, рассосались в двух направлениях, затаились за валунами, заняв господствующее положение, выжидая, когда появится замыкание взвода; и видел Зебрев, как втягивается растянувшаяся цепочка взвода в засаду, но сделать ничего не успел.

Застрекотали автоматы, десантники попадали, словно оловянные солдатики, которых мальчишка, играя в войну, один за другим завалил: «Пах-пах, ты убит! Лежи, не двигайся! А ты – ранен!»

Шарагин рухнул после первого же выстрела и первого взрыва. Вдохнул взрывную горечь, оглох, но сумел быстро очухаться от глухоты, заглотил ту горечь, и, как будто вынырнув на поверхность после глубокого погружения под воду, жадно ухватился за глоток свежего воздуха, «отрезвел».

Вспышка, сверкнувшая сперва рядышком, а после залетевшая в глаза, проникшая в мозг, ворвавшаяся в сознание, больно уколола, и тут же позорно бежала прочь.

Он думал, что сам прыгнул, прячась от схожего с проливным дождем, хлещущего с гребня огня, и отчасти это так и было, но, ударившись тяжело о песок, обнаружил, что мокрый от крови.

Впрочем, наверняка сказать, сколько прошло времени с того момента, когда он услышал выстрелы и взрыв до нынешнего, когда он оказался ранен и, сбросив со спины эрдэ – ранец десантника – со спальником, пытался целиться по гребню, и видел, что кровь течет ручьем, Шарагин был не в состоянии. Засада эта будто столкнула его с выверенного курса, раздробила внутри отлаженный механизм, и время сбилось с обычного хода, начало загадочно сжиматься, растягиваться.

…Кто-то всемогущий выбросил жребий, и выпал ЕГО, Шарагина, номер, но он же, этот всемогущий, засомневался в последний момент, либо отвлекся, а может быть кости встали на ребро, и какое-то время балансировали, пока не упали плашмя на стол, и из-за этого к жизни прибавились дополнительные мгновения, ничтожные по времени в сравнении с вечностью…

Он сразу оценил ситуацию: зажали грамотно, весь взвод у духов, как на ладони. Прикидывал Шарагин, как долго смогут они продержаться, как далеко батальон, смогут ли быстро связаться по рации, и вновь и вновь недоумевал, куда же все-таки подевался обещанный на гребне блок прикрытия.

Первым заметил, что командира подстрелили, младший сержант Мышковский. Он бежал, и Шарагин видел, как поднимаются под ногами бойца фонтанчики пыли, и не узнал собственный же хриплый голос, как будто бы со стороны кто кричал, а не он сам надеялся пробиться сквозь шквал боя:

– Назад!..

И Мышковский неожиданно остановился, словно услышал крик командира, дернулся, развернулся на месте и застыл на мгновение, как-то неестественно, и, похоже было, что собрался он бежать вниз, прочь от засады, но затем вроде как передумал и свалился.

Упал он лицом на торчащие камни, от чего один глаз его лопнул и вытек; и со стороны любой бы подумал, что это должно быть невыносимо больно – упасть лицом на камни, и лишиться таким вот образом глаза. Он, однако, ничего не почувствовал, так как был мертв еще в полный рост, когда несколько пуль аккуратненько прошили его, точно на швейной машинке шов прострочили, сквозь правое легкое и сердце.

Откатилась и осталась лежать в пыли панама со значком – красной звездой, с серпом и молотом.

Обращенное к командиру мертвое уже лицо выражало и како-то детское, наивное удивление, и, в то же время, будто ждало последнего приказа, поскольку ведь позвал его командир, крикнул что-то мгновение назад. В единственном глазе Мышковского застыло отражение смерти.

…смерть выбрала его, я – следующий…

Случилось то, чего он ожидал давно, но во что отказывался верить. Шарагин лежал на боку, зажав левой рукой шею, из которой, пульсируя, затекая за воротник, вырывалась кровь, и смотрел на мертвого Мышковского. Они лежали почти вместе, рядом – командир и солдат – всего-то в паре метрах друг от друга.

…как же так? почему в меня попали?..

Стоило Шарагину отнять руку от шеи, как струя алой крови толщиной в палец вырвалась из него, смешалась с пылью, окрасила мелкие камушки. Он облизнул ладонь, как будто решил удостовериться, что это действительно кровь, и ощутил во рту тепло-соленый вкус ее. Сплюнул. Перемогая боль, клином застрявшую в шее, обжигающую, схоронился Шарагин от духов за камнем.

…скорее перевязаться…

Он разорвал индивидуальный перевязочный пакет, но понял, что сам перевязаться не сможет, перевернулся на другой бок, позвал:

– Сычев! Сычев…

Сычев взводного не видел и не слышал.

…ботинки мокрые… почему мокрые ботинки?.. полные ботинки крови,

двигаю пальцами ног, а там все хлюпает… тельник весь мокрый,

липкий… надо срочно затыкать рану!..

– Сычев!..

Солдат перезаряжался в это время и заметил, наконец-то, что командир ранен, подполз, по-крабьи, бочком, не отрывая осоловевших глаз от гребня, увидел лежащего за взводным друга.

– Мышара!..

– …мертв он, – прохрипел Шарагин, чтобы не терять время.

– Суки! – завопил Сычев. Он схватился за автомат, но Шарагин удержал его.

– Ща, товарищ старший лейтенант, ща перевяжу…

Он зубами разорвал резиновую оболочку пакета, усердно наматывал бинты на шею взводного. Бинты тут же, как губка, пропитывались кровью, слипались, пропуская красные струйки.

– Жопа нам здесь! – занервничал солдат, когда рядом взорвалась граната, но взгляд взводного подействовал отрезвляюще.

Он собрался что-то сказать, но небо над ним вдруг дрогнуло, повалилось на бок, опрокинулось…

…если сонная артерия перебита – крышка, через минуту сдохну…

– Не останавливается кровь! – прячась от пуль, кричал в растерянности солдат, прямо в ухо кричал: – Не останавливается!..

– Оберткой! давай оберткой резиновой от ипэпэ затыкай… – догадался Шарагин.

Вышел толстенный комок на шее. Кровотечение остановилось. Он повернул голову, и кровь опять нашла лазейку.

Сычев вслушивался в хрипенье командира и передавал дальше приказы. Слышали ли их разметавшиеся на склоне солдаты?

– Не расходовать патроны! – кричал Сычев. – Окучивать гребень из подствольников!.. Прикрывай левый фланг!.. Одиночными!.. Не расходовать патроны!..

Шарагин перевернулся на живот. Он отчетливо видел спускавшегося с гребня духа.

…ровесник мне…

Он удерживал его на мушке, позволяя приблизится. Он так хорошо прицелился, что выстрели кто-то первым, обязательно расстроился бы из-за того, что упустил «добычу».

…пора…

Пули попали в цель. Дух упал, но Шарагин не отпускал курок, потому что справа и слева тоже высовывались из-за камней головы духов. Он расстрелял почти весь рожок, прежде чем автомат заклинило. И почти тут же потемнело в глазах.

…начинается… живым не возьмут, подожду пока стихнет и подорвусь,

когда духи подойдут ближе подорву ее…

Он вытащил из «лифчика» гранату, сжал ее, ребристую, в руке, как что-то родное, как что-то, что принесет в один миг избавление от мучений и ужасов плена.

Зрение вернулось. Мутно вначале видел все Шарагин, затем четче. Он мог разглядеть недалеко от себя Сычева. Непонятно было только, почему все перестали стрелять. Неужели отбили духов?

…слух пропал! не может бой кончится просто так… так не бывает…

И действительно, бой продолжался, только старшему лейтенанту словно ватой заткнули уши. Он видел, как кривится рот Сычева, как дергается затвор его автомата, и сыпятся в пыль гильзы, но ни голоса, ни выстрелов не слышал.

Мягкие усики на гранате распрямились. Шарагин прижал гранату правой рукой к сердцу.

…боль, я не сразу заметил ее…

Боль. Она робко притиралась,

…как попутчик в автобусной толкотне…

жалась, осторожничала, вроде бы ластилась; лишь позднее, окрепнув, она перенарядилась в нечто более яркое, волнительное – в алое, в цвет крови, которая исходила из раны; углублялась боль, утверждалась, становилась невыносимой, и стирала,

…как стирают со школьной доски отслужившие слова…

цвета яркие и мысли, и переживания, ныряя в бесконечность, наполняя каждое мгновение ослепительно жгучим светом…

– Связь нужна! – захрипел Шарагин. – …Артиллерию… вызывай!.. Огонь на себя!..

Первый снаряд положили точно по гребню. Шарагин не услышал разрыв – ощутил всем телом, как содрогнулась земля. Он выглянул из-за своего камня-укрытия, чтобы проверить, куда попали. Били четко, один к одному ложились снаряды, будто кто-то корректировал огонь.

…везуха!.. вызывали огонь на себя, а они, как всегда, мазанули…

но как они успели так быстро выйти на связь и передать координаты?

должно быть, я в отключке был… сознание потерял?..

Не знал Шарагин, что весь бой ротный наблюдал в бинокль. Выставили-таки блок, но только в другом месте, два километра с лишним разделяло их. Так что координаты выдал Зебрев, он же корректировал огонь. Видел, что духи спускаются по левому склону. Обошли бы очень скоро взвод с фланга и расстреляли бы в упор.

Последние разрывы на гребне, и жиденькие автоматные очереди Шарагин слышал уже отчетливо: слух вернулся так же неожиданно, как и исчез. Словно волна прибоя накатилась на него, возвращая в мир привычных звуков.

Пока бойцы возились с ранеными и убитыми, Шарагин запрятал гранату в лифчик и занялся автоматом, который так не вовремя подвел его. Он увлекся и злился, будто важнее сейчас дела не было, чем чинить заклинивший автомат, будто и ранения не было, и боли, которая то налетала, то исчезала.

– Товарищ старший лейтенант, Мышковский и Чириков убиты… пять человек ранено, Саватеев и Бурков серьезно, – докладывал кто-то из солдат взводному.

…да-да… что ж ты, сука, подвел меня!..

– Товарищ старший лейтенант…

Шарагин дергал затвор автомата. При каждом рывке сбивалась повязка на шее и начиналось кровотечение. Он схватил камень и что есть силы ударил по затвору. Пошел затвор. И кровь хлынула сильней. Он почувствовал, как теплая струйка побежала вниз под тельняшку.

– Товарищ старший лейтенант…

Шарагин захлебнулся кашлем, искры засорили глаза.

– Олег! – звал Зебрев. – Ты слышишь меня?

…вот и все, я ухожу…

Он, видимо, давно уже лежал без движений. Из ушей и из носа текла кровь. Почти закрыв небо, обступили его напряженным кругом солдаты.

И он понял, что мертв, что и они это знают, и прощаются с командиром.

Глубокое небо утягивало, неслось навстречу, советовало расстаться с земными заботами, и лететь в бесконечность небесную, чтобы раствориться там навсегда.

И последнее, что довелось наблюдать ему перед тем, как умереть, был плывущий самолет, и он обрадовался, что это летит Ил-76-й, который, возможно, уносит из Афгана переживших войну людей,

…кому-то повезло…

а, возможно, возвращается из Ташкента, набитый новичками и отпускниками. Но в последний момент он засомневался, и стал более пристально всматривался в небо, пока не разглядел, что это «Черный тюльпан».

…как же все прозаично закончилось!..

Однако что-то, возможно, удержало в нем дыхание жизни, вернуло назад, к тому мгновению, когда подошел Зебрев. Или просто почудилось Шарагину, что он остался жив?

…с того света люди не возвращаются… наваждение… сколько

времени прошло?..

– Подожди, не двигайся! – говорил Зебрев. – Мы тебя перенесем!

– Не надо, я своим ходом! Помоги встать!

– Выдвигаемся! – командовал ротный, и солдаты из подоспевшего с ним взвода подняли и понесли раненых и убитых.

Шарагин утвердился на ногах, оттолкнул бойцов:

– Я сам!

…надо идти, а сил нет… как полудохлый таракан…ноги

трясутся… кашель…

Только теперь почувствовал Шарагин, что пуля

…или осколок…

в горле застряла.

…прямо комок инородный внутри, маленький свинцовый комок…

– Товарищ старший лейтенант, давайте промедол вколю, – предложил Сычев.

– Отставить!

…вколют – поплыву…

– Раненым колите.

Кое-как держась на ногах, покачиваясь, опираясь на автомат, Шарагин спускался к речке. Ниже по руслу была пригодная площадка, там ожидали вертушку.

Он шел больше километра, предпоследним в цепочке, а впереди бойцы тащили в плащ-палатках два трупа и стонущего Буркова.

Несколько раз он останавливался, просил наполнить флягу, жадно глотал ледяную воду горной речки. Будто из святого источника черпали – силы прибавлялись, вода, как наркоз, замораживала и притупляла на время боль в шее.

В одном месте Шарагина повело. Он удержал равновесие, остановился. Ему захотелось прыгнуть в воду, чтобы унесла река в неизвестность, чтобы сбежать от свершившейся трагедии.

…только бы стерпеть, не отключиться, не потерять сознание, не

скиснуть от жалости к самому себе… буду идти до конца… надо

вывести взвод!..

– Если буду падать – держи, – сказал он поравнявшемуся с ним солдату. Лицо солдата он не разглядел, мутило в глазах.

Колючая пыль, гонимая лопастями вертушки, разлеталась прочь, царапала и кусала Шарагину лицо, и без того обветренное после недели в горах. Сгоревшую на солнце кожу можно было бы, наверное, при желании стянуть, как чулок.

Понесли Мышковского с одним оставшимся целым глазом.

…пустой мертвый взгляд на холодном застывшем лице…

когда рыба лежит на дне лодки и беспомощно хлопает хвостом, ее

засыпающий глаз видит небо, и принимает голубой свет его за

море… целый день рыбачишь себе, поглядываешь на улов… и ни

капли жалости, сострадания… что же это со мной делается?.. солнце

припекает чешую, рыба твердеет, становится будто деревянная…

– В хвост заноси!

За Мышковским последовал Чириков. Пока тянули солдата за ноги, запихивая труп в вертолет, брезент распахнулся, обнажив белобрысую шевелюру и залитое запекшейся кровью лицо. Шарагин подался вперед, накинул сверху брезент.

– Теперь раненые!

– Всех погрузили! – крикнул Зебрев и помог забраться Шарагину. – Держись, Олег! Возьми, – на ладони лежали лазуритовые четки, – у духа одного выпали. Они ему больше не нужны.

Измученный, злой, полу оглохший, Шарагин устроился на полу, откинулся спиной к стенке фюзеляжа. Боль распухла до размеров ревущего вертолета, и даже, пожалуй, больше, заполнила все пространство, зримое и незримое.

Лопасти потащили вертолет вверх.

Из кабины высунулся пилот:

– Мужики! Кто-нибудь, сядьте за пулемет! Здесь район проклятый!.. Дай Бог выбраться!..

…где мой автомат? как я буду отстреливаться?..

– Перетяните жгут, товарищ стар… – попросил-простонал рядовой Бурков.

Шарагин опомнился, встал на колени, чтобы перетянуть перебитую пулеметным огнем ногу, и тут же почувствовал сильное удушье. Видимо, из-за высоты не хватало кислорода. И обмотки на горле сдавили шею. Он рухнул на бойца.

Наступившая вдруг темень не испугала. Он легко поддался ей, зная, что сопротивляться не сможет. Сил на поединок не осталось.

…а дальше тишина…. откуда это?.. Шекспир?.. не помню сейчас… и

рад бы в рай, да грехи не пускают…

Он очень хотел разобраться, что же происходит, что случилось с сознанием, но ухватить хоть одну точку опоры, зацепиться за что-нибудь твердое, чтобы затормозить падение в бездну, не получалось; исчезло прошлое, все разом, о будущем он и подозревать не смел, и настоящее заполнилось тишиной – ни шороха, ни звука, пусть даже очень отдаленного, ни намека на жизнь.

И после миллиона лет тишины, что-то оживилось, и он мог бы поклясться, что в темноте теперь угадывалось чье-то присутствие, по всей видимости, то была смерть, шарившая руками, искавшая истекающего кровью, доведенного до безумия болью, забившегося в сырой угол, спрятавшегося, не готового, не желающего умирать человека.

…вот и всё… конец…

Из нахлынувшей на него пустоты выросла гора шума, вселенная жуткого шума; проваливался он в ту черную пустоту глубже и глубже, повис, застрял, не разбирая, не выделяя отдельные звуки: монотонный сверлящий черепную коробку гул и только. Не понимал Шарагин, ослеп ли он, глаза ли закрыты, или, надеющаяся секунду, минуту, час тому назад на спасение жизнь, покинула его, подтолкнув сюда – в черную пустоту, в предбанник смерти.

Глава одиннадцатая
ГОСПИТАЛЬ

Газ шестьдесят шестой с крестом на крытом кузове, с включенными фарами медленно въехал на территорию госпиталя, затормозил рядом с приемным отделением, где уже выгружали раненых из других машин. К задней двери грузовика подошли солдаты-санитары с носилками, открыли ее, и первым выпрыгнул из кузова худой офицер с синяками под глазами, в защитном маскхалате и кроссовках, с автоматом. Следом вылез солдат-узбек с забинтованной головой. Его взяли под руки, повели в приемное отделение. Далее показался усатый лейтенант с нездоровым возбуждением во взгляде. Тонкие бледные ноги лейтенанта были в крови. Она запачкала носилки.

В приемном отделении набилось больше двадцати раненых.

Подстриженного под ежика солдатика раздели до трусов. Он был в шоке. На подбородке виднелись глубокие порезы. Парень хотел что-то сказать, но речь была невнятная. Медсестра спросила фамилию. «Б-бы-к-ков». Она положила ему на загоревшую грудь клочок бумаги, нацарапала карандашом фамилию, оттянула резинку синих сатиновых трусов, засунула под нее бумажку с фамилией. Парень заворочался: «С-спи-на, у меня б-болит спина, во-вот зд-зд-зд-есь» – говорил он, и пытался дотянуться отяжелевшей от обезболивающих наркотиков рукой до подбородка. Медсестра подложила под правую руку подушечку, перетянула жгутом руку выше локтя, поставила капельницу, позвала врача:

– Рубен Григорьевич!

– Готовьте к операции!

Лейтенанта с голыми ногами покатили по коридору. Врач, только что осматривавший его, устало сказал:

– Придется ампутировать ногу.

Действия медперсонала были спокойными, обстоятельными, они словно жили в ином мире, где не было места для суеты. Говорили громко, отчетливо и совершенно без эмоций, как будто не с живыми людьми занимались, не с ранеными имели дело, а мясные туши разгружали и сортировали, развозили по холодильным камерам для последующей обработки.

Шарагина внесли раньше остальных, но не успели пока оказать помощь, так как выглядел он в общем-то вполне живым, в сознании пребывал и не кричал от боли, как некоторые, не бредил; только шея у него была перевязана, и лицо излишне бледное было; лежал он на носилках в углу, терпеливо ожидал свой черед.

…вот так же после смерти, видимо, сортируют людей… здесь – на

живых и мертвых, там – кому в ад, кому в рай… неужели и там тоже

будет очередь?.. неужто и там тоже придется ждать?..

– Эй! Есть сигареты?

Солдат-санитар сунул руку под халат, вынул из брюк помятую пачку «Донских». Шарагин разминал пальцами сыровато-мягкую сигарету без фильтра, крошки табака вылезали из-под бумаги, слушал офицера в маскхалате с обгоревшим и облупившимся носом, и выгоревшими под горным солнцем волосами:

– …на мине подорвались. Бэтр.бнуло так, что всех разметало метров на двадцать… Я так п.зданулся, что имя не мог собственное вспомнить…бтыть, до сих пор голова гудит. Брякнулся в пыль, лежу, и вижу: летит с неба прямо на меня колесо бэтра… сейчас, думаю,.бнит и п.здец! раздавит к.бени матери. И, слышь, представляешь, двинуться не могу, спина прилипла к земле. А колесо рядом плюхнулось, подскочило, сука, и укатилось. Потом встал каким-то образом. Бойцов собирал, как горох рассыпавшийся. Водила погиб. Ротному совсем плохо было, парализовало, ноги, наверное потеряет. Его увезли раньше. Сестричка, не посмотришь, капитан Уральцев, в какое отделение его определили?

– Дай присмолить! – Шарагин прикурил у санитара, и с первой же затяжки продрало все внутри, до мозга костей. Стал мотать головой, кровь засочилась через бинты. Он сполз на кафельный пол. Не хватало воздуха, задыхался, сознание ускользало.

– Рубен Григорьевич, подойдите сюда!

– Что у вас за ранение? Пулевое, осколочное?

Шарагин перестал кашлять, поднял глаза на врача

…дождался своей очереди…

и прохрипел:

– В шее, – показывая, чтобы тот поверил, пальцем, где именно сидит свинцовый комочек.

– Срочно на рентген! И сигарету выбросите немедленно!

Шарагина бил озноб, руки и ноги немели. Его куда-то катили, раздевали, укладывали на стол, записывали имя, фамилию, звание, часть.

Тревогу и едва различимое отчаяние рождал в нем госпиталь, особенно неприятный лекарственный запах, который перебивал любой другой, даже исходивший от раненых в приемном отделении запах вонючих носок и грязного белья; запах больничный подтверждал, что приключилась беда.

Он больше не принадлежал самому себе, другие люди, совсем посторонние, отныне распоряжались его судьбой, от него теперь мало что зависело.

Перед тем как увидеть над собой лицо медсестры, он услышал тонкий, манящий женский запах, выбивающийся среди медикаментов, бинтов. Запах был давно забытый, свежий, чистый, пьянящий после гари, пота, пороха, смерти, крови. И так захотелось, чтобы запах женщины, запах уюта, заботы, покоя, остался рядом навсегда, и чтобы задушевная, мягкая женская речь не умолкала.

Поставили капельницы, нашатырь кто-то поднес.

Когда стягивали брюки, он попросил санитара:

– Земеля, достань из кармана четки, – сжал в кулаке – холодный полированный камень, трофейные, с пушистой кисточкой на конце, протянул медсестре:

– На, сестричка. Возьми! Лазуритовые! На память…

Судя по едва уловимой неловкости и неуверенности, по выражению лица, которое как бы извинялось перед Шарагиным за причиняемую боль, и сочувствовало излишне, медсестра приехала в Афган недавно; сестричка попалась ему с еще не притупившимся восприятием человеческих страданий и боли.

…угораздило тебя попасть на эту войну… зачем тебе это,

сестричка?.. романтика?..

После рентгена Шарагина оставили на каталке в коридоре. Жутко хотелось пить, а медсестра на мольбу его тихо отвечала:

– Потерпи, нельзя тебе пить, скоро на стол пойдешь, – и проводила влажной ваткой по потрескавшимся губам.

…милая ты моя, зачем же тебе всё это видеть? зачем ты здесь?..

Сухой язык еле-еле ворочался, обветренные губы кровоточили. Он хотел сказать ей что-то ласковое, поблагодарить за нежность, от которой давно отвык, но не смог, испугался, что растрогается.

Выбежал врач со снимками, крикнул санитарам:

– Давай в операционную!

– Погодь. В туалет хочу, умираю. Не дай опозориться офицеру! Я быстро схожу, – и привстал.

Закружилась голова.

– Куда вы! – вскрикнула и подхватила его медсестра. – Возьмите утку.

Она отвернулась, чтобы не стеснять непривыкшего к здешним порядкам офицера. Лучше в такой ситуации уступить. Времени торговаться нет.

– А теперь можете меня пилить, кромсать, – хрипел Шарагин пока его катили в операционную.

Сестричка приготовила помазок с торчащей, как у дикобраза, щетиной, кусок мыла, лезвие «Нева».

– Ой, держите меня, – застонал Шарагин. – Милая, ты когда-нибудь пробовала «Невой» человека брить? Ей же только поросенка скоблить да карандаши точить. Сжалься. Пойди в мужской модуль, попроси у мужиков нормальное лезвие, а то, – он сделал вид, что готовится встать. – А то сам пойду.

Анестезиолог закатился от смеха. Девушка смутилась, но продолжала свое дело. Шарагин держался на одном гоноре, знал, что стоит только замолчать – тут же потеряет сознание. Поэтому перед тем, как его распяли на капельницах,

…как Христа…

и ввели катетер под ключицу, и накрыли маской наркоза, он кадрился с медсестрой, рыженькой, немного застенчивой девушкой, выспрашивал как ее зовут.

– Да Галей ме-ня зо-вут, Га-ля, ус-по-кой-с-я… – расплылась она в улыбке.

…Галя, Галя, Га-ля, Г-а-л-я…

– Сейчас будет немного больно, терпи, – предупредил хирург.

…боль – это не самое страшное, боль я стерплю… вы делайте свое

дело… чтобы поставить меня на ноги, чтобы я смог вернуться в

строй… ноги заледенели… вот она, матушка-смерть… тьма…

тишина… и я лечу вниз… неведомо куда, в далекое глубоко, что-то

мягкое, как пуховая перина, и теплое… мгла согреет меня…

– Пульса нет!