Текст книги "Аромат твоего дыхания"

Автор книги: Мелисса П.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

15

Иногда я думаю о вас. Нет, неправда, я думаю о вас не иногда, а всегда. И каждый раз у меня вытекает слеза из одного глаза, только из одного. Если Томас спрашивает меня, почему я плачу, отвечаю: «Ничего, просто я зафиксировала взгляд на горизонте, и меня слепит радуга».

Я думаю о вас, о вашем совместном одиночестве.

Как только привозят пиццу на дом, вы роетесь в копилке, чтобы найти мелочь, потому что у доставщика нет сдачи. Когда он уходит, вы смеетесь над его красными фурункулами и говорите: «Какой глупый батрак».

Вы садитесь на диван, скрестив ноги, включаете видеомагнитофон и пытаетесь найти фильм, который может вас взволновать. Костюмный фильм, предпочтительно с подходящим романтическим сюжетом. Франческо и Морино нюхают помидоры в своей пицце, вы протягиваете им крупинку соли на пальце. Вы уже открыли окна, терраса и сад в нескольких шагах от вас, вы чувствуете свежесть луга после быстрого дождя. Смешно смотреть на Орнеллу, лежащую на животе на ковре перед телевизором, она уставилась в экран. Ее веки тяжелеют, она засыпает.

Чудесно наблюдать, как она посылает тебя в задницу, когда ты кричишь ей, чтобы она пошла в постель. Она встает, смотрит на тебя своим дерзким взглядом и говорит: «Ты, хренова идиотка, на кой черт ты меня разбудила?»

Ты не отвечаешь, потому что иначе это все закончится пощечинами и пинками.

Если бы я была с вами, я бы сидела неподвижно, свернувшись в кресле, и быстро бы заснула. Но сейчас ты одна, и только кошки сопровождают Орнеллу в ее постель.

Ты зажгла сигарету и заплакала перед телевизором. Твои глаза, сделанные из воды, тонут в океане слез.

Когда ты просыпаешься, замечаешь, что тебя позвал не мой голос, тебя разбудила вонь очередной непотушенной сигареты, которая проделала очередную дырку в диване.

Ты идешь в постель, зная, что меня нет, и ты не сможешь смеяться надо мной, говоря: «Да какая тебе разница, что я сплю прямо на диване?»

Ты проскальзываешь в постель, твои слезы уже высохли.

А я в другом мире.

Я люблю.

Я думаю о тебе, о нем, обо мне и о нем прежде всего. Твои глаза сделаны из воды, мои – из огня, его – из земли. Из вас троих только я поддерживаю ваше превосходство, только я его люблю.

16

Сначала я приближалась медленно, потом, однажды коснувшись его бедер, мои колени отодвинулись, а движения стали обволакивающими. Я окружала его сначала легким движением руки. Его тело напряглось, и показалось, что его дыхание остановилось на несколько минут. Он оставался неподвижным. Вытянутым мизинцем я почувствовала его эрекцию. Он не был импотентом, но, проклятие, эрекция была слишком слабой, хотя я тогда еще не знала, что такое настоящая эрекция. Поэтому моя рука стала смещаться все выше и выше, на уровень его сердца. Когда он легко коснулся моих пальцев, я поняла, что ничего уже не будет так, как раньше.

– Ты хочешь спать со мной этой ночью? – спросила я.

Мы были в Козенце, [10]10
  Город на юге Италии, в Калабрии.


[Закрыть]в университете, который приютил меня и дал мне в распоряжение две комнаты – одну для меня, другую для того, кто со мной.

– Так ужасно спать в одиночестве… – продолжала я, усиливая его смущение.

– О'кей, – ответил он, а его щеки полыхали огнем.

Аромат его шеи был опьяняющим, молодым, детским. Это все, что мне нужно.

– Аромат твоего дыхания… – неожиданно прошептал он ночью, – я обожаю аромат твоего дыхания.

Я сжала в пальцах его футболку и закрыла глаза.

Он заключил мое дыхание в перегонный куб из ветра и вдыхает его каждый раз, когда меня любит.

17

Ход поезда повторяет наши движения, а наше дыхание создает легкую и нежную мелодию, иногда прерываемую всхлипом в горле, губами, тянущимися друг к другу; темнота ночи разрывается разбросанными по деревенским улицам фонарями, смутное согласие и возбуждающие фантазии, мои бедра на его теле, они сжимают его и кричат: «Я не хочу, чтобы ты уходил, я не хочу, чтобы ты уходил! Почему ты убегаешь? Почему не возвращаешься? Почему не останавливаешь мое дыхание?»

Ладони на его груди, теплой, материнской, шея наклонена вправо, глаза сдерживают слезы, может быть, кровавые слезы.

Снова шепот в моей голове, слишком слабый, чтобы я могла его разобрать, но довольно сильный, чтобы я могла услышать легкое дуновение, вихрь. Я наслаждаюсь оргазмом, я излучаю такую энергию, что даже у него трясется все тело. Кровь, кровь повсюду. Кровь в моей голове, кровь в моих глазах. Мои вены пусты.

Я провожу по себе черту авторучкой, которую мне подарил папа, той, которой пишу, я хочу понять, осталась ли у меня еще кровь внутри.

Пустая, совсем пустая.

Я только помню, что он вернулся в купе и закричал. Помню его испачканные пальцы и потерянные глаза, теперь такие далекие.

Расстояние между нами когда-нибудь приведет его на край жизни, он удалится от меня и войдет в Ее руки. Когда он будет у Нее, он увидит, как сгущается туман и мешает воспоминаниям. Когда он будет у Нее, я умру и медленно войду в этот туман. И тогда хотя бы увижу его вблизи.

Ядовитый глист свил гнездо в наших животах, на его теле отпечатались изображения нашей жизни. Каждый раз, когда глист двигается, он показывает новое изображение, которое проецируется на наш живот, а свет снаружи высвечивает его и очаровывает нас. Мы сидим и смотрим на него, а потом разражаемся слезами.

Вначале я не понимала, что двигается в моем животе. Я думала, это ребенок, который не хочет рождаться и не хочет расти, поэтому остается погруженным в невесомость в моей околоплодной жидкости. А потом я увидела картинки в голове, которые были плодом боли.

Эта боль была плодом движения моих кишок, моей плоти, моего чрева.

Боль, корни которой уходят в мое прошлое, а я не могу просто так избавиться от этого прошлого, выплюнуть его с кашлем, я должна жить им и видеть его.

Глист помогает мне в этом, и я его люблю.

18

Море волновалось, мне было четыре года, и я надела красный купальник. Пляж сиял от дневного солнца, камушки сверкали, и контраст с глубокой голубизной моря был сильным, сильнейшим. Живот мой сжимал пластиковый спасательный круг с нарисованными красными яблоками. Я держала его обеими руками и топала ногами, потому что хотела любой ценой искупаться, хотя казалось, что волны грозят поглотить берег.

«Я хочу купаться!» – кричала я со слезами, визгливым голосом.

Папа, лежавший на циновке, делал вид, что не слышит меня.

«Я хочу купаться!» – повторяла я, пока он не был вынужден поднять глаза и посмотреть на меня нетерпеливо.

«Ты не можешь, – сказал он, – море слишком штормит».

«Мне так нравится, – ответила я, – я играю с волнами».

Ты лежала на животе, чтобы загорела спина, и ответила ему, бормоча: «Да ладно, давай, если ты будешь с ней рядом, ничего не случится».

Удовлетворенная, я внутренне возликовала, но мое лицо все еще искажала гримаса.

Я бегом побежала к морю, вцепившись в свой спасательный круг. Папа догнал меня, я сунула ногу в воду. Она была очень холодной, но я не обратила на это внимания.

«Вода холодная, – сказал он, – уходим».

Я не ответила, а двинулась вперед, пока вода не скрыла меня наполовину.

Я пошла дальше, ступни уже не касались дна, накатывали волны, которые тащили меня и мой спасательный круг. Папа наблюдал за мной, нетерпеливо ожидая, пока я скажу: «Папа, пойдем».

Я плавала и играла с волнами, которые величественно поднимали меня высоко вверх, может быть, я улыбалась. Будто это были большие руки, которые поднимали меня вверх, а потом снова опускали, и я испытывала одновременно страх и возбуждение. Страх упасть и желание подниматься к небу – на мгновение, на секунду. Я чувствовала себя на верху блаженства.

Повернулась и увидела его – папин взгляд от нетерпения превратился в болезненный.

В этот момент меня пронзила боль – мне показалось, что ему холодно. Я увидела страдание на его лице и почувствовала такую нежность, что упрекнула себя: я была такой эгоисткой, что думала только о себе, о своем удовольствии.

«Папа, вернемся на берег».

Он вышел из воды почти бегом, а я размахивала руками, в гневе отталкивая волны, которые все еще хотели поднять меня высоко.

Вытаращив глаза, я пыталась догнать его, но ничего не получалось. Слов не было, а снова увидеть этот ужасный папин взгляд я не могла, мне хотелось побыть одной.

Когда я вышла на берег, он уже лежал на циновке и читал журнал.

19

Сегодня ночью мне приснился прекрасный и беспокойный сон. Там были я, Томас и девочка. Прекрасная девочка с рыжими волосами, круглым лицом, красными пухлыми губами. Мне было почти страшно смотреть на нее, она была красива пугающей красотой. Это была наша дочь.

Во сне я сама была и Томасом, и собой, и девочкой. Я все видела глазами всех. Я чувствовала себя частью всех.

Мы были одеты как в XIX веке. Не в роскошные одежды XIX века, которые носили при дворе, а в простые деревенские платья.

Девочка отвела нас к морю. Она заставила нас погрузиться в воду, но мы не купались.

Мы скользили в воде, как рыбы. Вокруг нас были полипы, медузы, раки… Девочка лежала на поверхности воды, вытянув руки, и ее рыжие, очень длинные волосы продолжали расти и извиваться. Волосы у нее красивые, шелковистые, и они растут и растут. Потом в какой-то момент становятся белыми и жесткими и начинают выпадать, пока совсем не исчезают. Теперь у нее лысая голова. Она новорожденная. Но продолжает быть ослепительно красивой.

Я обнимаю ее, прижимаю к груди, а она закрывает глаза и прячет лицо на моей шее. Я чувствую ледяной холод, который будит меня. Я прикасаюсь к своей шее – она очень холодная. Но это длится несколько секунд, а потом я закрываю глаза и снова вижу свой сон. Девочка умирает у меня на руках, а я поднимаюсь на поверхность, плыву в грот. Томас остается внизу, смотрит на нее и обнимает. Но я продолжаю видеть все происходящее глазами Томаса. Он берет девочку, поднимается на поверхность и, когда попадает в грот, поднимает ее и кричит: «Она жива! Она жива!»

Ты, вся в черном, бежишь и кричишь от счастья. Я продолжаю смотреть на прекрасное лицо девочки и понимаю, что она мертвая. Мертвая. Но я притворяюсь, что она живая. Мы все притворяемся, что она дышит.

Когда-нибудь я заселю мои сны и совершу в них грандиозную оргию любви с теми, кого люблю и кого любила.

20

– Хочешь? – спросил меня мужик.

Он был высокий, крепкий, с большими черными блестящими глазами и редкими вьющимися волосами.

Он протягивал мне приоткрытую деревянную коробочку, а в другой руке держал банкноту в 100 евро и тонкое лезвие.

Я смотрела на него и представляла себе, что он – африканский вождь, предлагающий мне сокровище своей страны, и у него священный кинжал, которым я должна порезать палец, чтобы смешать свою кровь и его.

– Отличный, первый сорт, – продолжал он.

Я представила себе, как деревенские крестьяне копаются в черной сухой земле, чтобы извлечь оттуда эти драгоценные кристаллы.

Он подбадривал меня жестом, чтобы я приняла его подарок.

Я посмотрела в его глаза и поняла, что его нет. Он смотрел на меня, но не видел. У него не было ни малейшего опыта, и он не понял, что перед ним только-только созревшая девочка, которая моложе его как минимум на четыре года.

Я покачала головой.

Он улыбнулся и рассыпал свою пыльцу на серебряный поднос, сбрызнутый там и сям несколькими каплями шампанского. Потом вытер капли манжетами рубашки.

Он втянул все это сразу. Поднял голову, откинул назад, закрыл глаза и начал двигать носом, как кролик.

На секунду мне показалось, что его тело становится прозрачным. Я видела, как с него соскальзывает кожа и его туловище становится прозрачным. Его внутренности были еще чернее, чем его глаза, и то там, то здесь какая-нибудь язва разрывала слизистую. Кристальная пыль распространялась по всему его телу, разветвлялась, как река, у которой есть разные устья, и превращалась в почти божественный источник, в почти очищающий родник.

Потом в дверях появился сначала огромный живот, а потом тело молодой и красивой женщины, которая приблизилась к мужчине – африканскому вождю – и погладила его по волосам, спрашивая, красива ли она.

Он глубоко вздохнул, раздувая ноздри, и ответил:

«Божественная».

Женщина скорчила гримасу, как будто говорила:

«Жаль, что у меня ребенок в животе, а то…»

Потом она посмотрела на меня и спросила:

«Ты этого даже не пробовала, да?»

Я затрясла головой и ответила:

«Нет, мне не нравится».

Она сделала одобрительный жест и повернулась к большому шкафу, открыла один ящик и вытащила заранее набитый и свернутый косяк.

Я посмотрела на него как на драгоценный камень и вздохнула.

Она зажгла его и легла на кровать, со смаком затянувшись.

Спустя несколько недель я увидела ее в кино: у нее были более длинные волосы и уже не было живота. Ее зрачки – словно кончики иглы.

21

Это случилось неожиданно. Я сидела в туалете и сначала почувствовала мурашки в низу живота, потом услышала глухой шум в унитазе. Когда я была маленькой, боялась, что из туалета выскочат жабы и заберутся мне на спину. Я встала, широко раздвинув ноги, и капли крови стали падать на пол.

Внутри была не лягушка. Это был головастик. Красный головастик-самец. Он плавал в золотистом бассейне, глядя на меня единственным черным глазом, который был больше всей его головы. У него был маленький хвостик, а тело длинное, как у ящерицы.

–  Под дворцом живет, сумасшедший песик, сумасшедший песик откусит тебе носик, – прошептало это жуткое создание.

Я почувствовала, как у меня дрожит сердце и затуманивается рассудок. Он плавал туда-сюда, как будто играл в воде. Я слышала вдалеке тоненький смех ребенка, а головастик продолжал плавать и плавать, повторяя: « Под дворцом живет сумасшедший песик, сумасшедший песик откусит тебе носик».

В ужасе перед этим чудовищем я нажала на смыв. Сильный водоворот увлек его в глубину.

За шумом воды я не услышала, что пришел Томас. Он закрыл дверь и положил шлем на пол.

– Эй, я дома!

Взять его. Вот что я должна была сделать. Взять его и задушить.

– Где ты прячешься?

Задушить его от гнева, от суровой любви, от той любви, которую он вызвал во мне в самое короткое время, и от смерти, которую он вырвал из моего живота.

– Pequeña, [11]11
  Малышка (исп.).


[Закрыть]где ты?

Я вышла из туалета, не глядя ему в глаза, и улыбнулась.

– Что ты делала? – спросил Томас.

– Была в туалете, – ответила я.

Высосать из него кровь и оставить его голым и выскобленным на подушке.

– Ой, слушай, у меня для тебя сюрприз! – воскликнул Томас с энтузиазмом.

Трогать его ослабевшее тело и протыкать пальцем его грудь. Забрать у него сердце и вернуть его на небо.

– Я знаю, что мы должны были сделать это вдвоем, но я не удержался…

Прижать его к груди всего на несколько минут, чтобы поплакать.

Я почувствовала, как лысая голова трется о мои лодыжки, и подумала, что мой ребенок вернулся в виде бархатного чудовища.

Я посмотрела прямо перед собой и спросила Томаса:

– Что это?

Он уставился на меня и сказал:

– Собака.

Я опустила голову, мои глаза наполнились слезами.

А потом я разразилась рыданиями и криками.

Темнота уже воцарилась в комнате, красная занавеска колыхалась под легким ветерком, звук телевизора соседей наполнял эту неподвижную тишину.

– Что мы хотим сделать? – спросил он, лаская мои ноги.

– То, что надо было сделать, он уже сделал. Все как раньше, – сухо ответила я.

Он встал, зажег сигарету и повернулся к окну. Слышно было его дыхание.

Собака испуганно забилась в угол, но краем глаза следила за моими усталыми движениями.

– Все как раньше, – повторила я.

Дым сигареты расходился в воздухе кругами.

– Почему ты его выбросила? – спросил он таким тоном, которого я никогда раньше не слышала.

– Он вышел сам, но…

– Нет-нет, – перебил он меня. – Почему ты нажала на слив?

Я задумалась на мгновение – на самом деле я этого не знала.

Собака продолжала смотреть на меня, и в голове пульсировала фраза: «Под дворцом живет, сумасшедший песик, сумасшедший песик откусит тебе носик».

– От страха, наверное, – ответила я.

– Страха чего? – спросил он.

Я пожала плечами, но Томас не мог этого видеть.

– Ты должна была показать мне его, – сказал он.

– Что бы изменилось?.. – ответила я со слезами, которые вновь начали жечь мне глаза.

Потом он повернулся и сказал:

– Мне жаль.

Все как раньше.

Все как раньше?

22

Ты почти черная, а я белая, как клочок ваты, ты веселая, а я постоянно в меланхолии.

Я прекрасно помню твою желтую машину: «фиат-127», очень старая модель, на таких больше не ездят. Она была смешная, как в комиксах, а мы считались их главными персонажами. У тебя был плащ того же самого оттенка, канареечно-желтый. Я называла тебя «женщина в желтом». У тебя были две сережки, очень напоминавшие плитки шоколада, желтые и мягкие, с выемкой в центре. Я на них смотрела, когда ты вела машину. Я смотрела на твое ухо, на родинку, по которой понимала, что ты – моя мама.Эта родинка была тобой. Без этой родинки ты не была бы ты,даже в желтом плаще и с шоколадкой в ушах.

После обеда мы оставались вдвоем и играли, как две сестры с совсем небольшой разницей в возрасте. Ты говорила, я слушала. Ты говорила со мной, потому что, слушая тебя, я оставалась серьезной и кивала головой: «Я все поняла, не беспокойся, продолжай».

Ты столько говорила мне, мама, и я столько забыла, но, возможно, все это навсегда растворено в моей душе.

Потом, когда тебе надоедало говорить, я спрашивала: «Мама, куда мы поедем сегодня?»

Ты пожимала плечами, заговорщически мне улыбалась и отвечала: «Какая разница? Садимся в машину, пускай она нас везет!»

Это была зачарованная машина, желтый «фиат-127», которая возила нас в заколдованные края.

Безымянные улицы, пустые серые площади, дома болтливых и любящих все драматизировать родственников, салон красоты твоей любимой подруги, с которой ты обменивалась важными секретами – о браке и мужьях. Сидя на табуретке, я смотрела на твое тело, покрытое кремами и маслами, я чувствую их запах даже сейчас, достаточно лишь подумать о них.

Твои слова и слова твоей подруги были для меня фундаментальными: думаю, что в этой комнатке салона красоты начинался мой сексуальный путь. Именно там я начала слышать о мужчинах или хотя бы немного думать о них. Я была очень внимательна, молчала, но жадно, в оба уха слушала.

Когда я возвращалась домой, со мной всегда было какое-то новое открытие, какая-то часть моего любопытства была удовлетворена.

Каждый день, когда я тебя спрашивала: «Мама, куда мы поедем?», я надеялась, что ты ответишь: «В салон красоты!»

127-я была нашим гнездом, нашим убежищем. Долго?

Думаю, порядочно. Тебе было двадцать пять лет или даже меньше, мне почти пять, но мы обе интуитивно чувствовали, что время скоро украдет у нас очень драгоценную вещь – легкомыслие.

Когда ты сменила желтую 127-ю на новую красную машину, наши отношения изменились, и я должна была сама ходить в зачарованные края, в края иллюзий.

«Завтра твоя девочка сможет сама идти по дорогам жизни, наполненным слезами и мечтами, и, может быть, в ее сердце будет своя рана». Ты помнишь эти слова?

Я их помню. Всегда.

23

– Пойду куплю сигарет, – сказал он, выходя, сильно хлопнув дверью.

Я курила последнюю, валяясь на диване, под впечатлением от лиц и голосов по телевизору. Кивнула, глядя перед собой.

Когда я слушала, как открывается и закрывается дверь лифта, как будто вспышка неожиданно мелькнула перед глазами и наполнила меня нечеловеческой энергией. Я побежала к окну и схватила его сотовый, лежавший на подоконнике.

Клавиши скользят у меня в руках, я быстро смотрю на входящие сообщения: нет ничего, что могло бы меня обеспокоить, хотя на секунду я предчувствую, что он мог бы написать чей-то чужой номер как мой или как номер своей матери. Я читаю тексты всех сообщений, и предчувствие исчезает.

Хриплый кашель заставляет меня вздрогнуть; я ощущаю дуновение ветра. Рядом – женщина в черном.

Я смотрю на нее и говорю: «Какого хрена тебе надо? Я занята. Ты не вовремя».

Она улыбается и шепчет каркающим голосом: «Мне нравится то, что ты делаешь. Ты должна знать все. Давай, давай, контролируй любое его движение, следуй за каждым его шагом, вслушивайся в его слова: он может солгать тебе в каждый миг. Я здесь, чтобы помочь тебе понять: реальность не такая, какой ты ее представляешь».

«Да? – спрашиваю я презрительно, – а тычто о ней знаешь?»

Она не отвечает, идет на кухню, наливает немного воды в стакан. Молча поворачивается ко мне, выплескивет воду из стакана, но вода, к моему удивлению, не растекается, а образует прямую горизонтальную линию в воздухе. Линию, которая обрывается в нескольких сантиметрах от моего лица.

Я смотрю на женщину и взволнованно спрашиваю: «Что это?»

Она, скрестив руки на груди, с улыбкой отвечает: «Это твоя реальность. Прозрачная, ясная, текучая. Ты налила ее в сосуд и теперь живешь в ней. Но эта емкость – не та, в которой реальности надлежит находиться. То, что у тебя перед глазами, – это твояреальность, а истинная – прямая, совершенная линия, в то же время расходящаяся в разные стороны. Эта линия – ты».

«Ты пытаешься мне сказать, что я делаю неправильный выбор? Да?»

Она трясет головой, подходит ближе и замораживает воду, которая по-прежнему висит в воздухе.

«Послушай, – говорит женщина, – до сих пор ты скрывала свою подлинную природу, потому что в тебя заложено представление о нормальной и спокойной жизни. Но ты ее не хочешь, никогда не хотела. Твоя попытка проконтролировать его – это только начало. Поэтому хватит болтать, посмотри повнимательнее, что еще есть в этом хреновом телефоне, и хорошенько об этом подумай».

Женщина опять закашлялась и исчезла. Растворилась.

Исчез и ручеек, который плавал в воздухе в нескольких сантиметрах от моего лица, в комнате снова стало холодно и шумно.

Нисколько не потрясенная, как будто только что открывала дверь соседке, зашедшей попросить пару лимонов, я продолжила изучать досье из «дьявольского аппаратика».

Вижу новое имя во входящих звонках: Виола.

Ну и кто же такая эта Виола?

Тут же в моем воображении возникают черты нежного, но неприятного лица, длинные ухоженные руки, стройные изящные ноги, великолепный зад.

Внезапная дрожь, резкая почти до боли, проходит по моим мышцам. Рот кривится, дрожит, удары сердца становятся сильнее. Озноб сменяется волной жара, бросающей меня в дрожь.

И когда смутные образы роятся в моей голове, увлекая меня в темные неизведанные дали, он открывает дверь.