Текст книги "Вышли из леса две медведицы"

Автор книги: Меир Шалев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

К тому времени, когда вертолет приземлился, Эйтан уже вырубился окончательно. Он лежал возле Неты, как саван, упавший с мертвеца, и его тоже погрузили в вертолет на носилках, потому что он не смог подняться. Тяжесть смерти Неты он пронес бегом, через несколько километров песка, и щебня, и камней, и темноты, но собственное; мертвевшее тело не смог теперь поднять с земли. Даже шага не мог сделать.

Старик позвонил Довику, что вертолет летит в больницу «Сорока» – пусть едет туда, – и еще одному из их компании, который жил под Беер-Шевой, чтобы тоже немедленно мчался в больницу, потому что он ближе всех к ней, а потом вернулся к себе домой, в Паран, на своей машине, а тощий мальчишка с большими ушами отвел туда машину Эйтана – один, через всю степь, в полной темноте, не дожидаясь рассвета, потому что у него еще не было водительских прав.

А я, дома, все это время спала. Совершенно спокойно и безмятежно. Я уже говорила вам: у меня не было никаких предчувствий. Все эти рассказы о матерях с телепатией, которые внезапно просыпаются с ощущением, что с их ребенком что-то произошло, а потом оказывается, что действительно произошло и как раз в ту самую минуту, – все эти рассказы не про меня. Возможно, я не такая хорошая мать, как они, а возможно, они лучше меня умеют сочинять истории. И когда я вдруг проснулась, это было тоже не из-за ощущения, что случилось что-то ужасное, а потому, что до меня донесся шум из дома Довика. Зажегся свет, зазвенели телефоны, и я услышала крики Далии: «Разбудите Руту! Надо разбудить Руту! Почему я? Сам буди!» И точно в тот момент, когда я спрыгнула с кровати, Довик вошел в комнату и сказал: «Рута, я должен сказать тебе что-то ужасное. Нета умер. – И добавил: – Из-за змеи».

И там, в морге больницы «Сорока», после чудовищного перегона в машине, рядом с Довиком и Далией – я предпочла бы провести этот путь в багажнике, – я увидела моего единственного сына и моего первого мужа в последний раз. О том, как я увидела Нету, я не хочу говорить, а Эйтана я увидела, когда его там допрашивала офицер полиции, – он отвечал ей, как робот, а со мной не обменялся ни словом. Ничего не сказал и не осмелился даже посмотреть мне в лицо.

Я не понимаю: как может мужчина так вдруг растерять все свое мужество? Хорошо еще, что он успел передать все подробности врачам и полицейским в «Сороке», а также перебросился несколькими словами с Довиком, потому что еще через несколько часов после этого он окончательно угас и уже не с кем было говорить. Понимаете? Он сделал все, что мог, чтобы спасти Нету, он потерпел поражение, он доложил, как положено верному солдату, все, что нужно доложить, как это делается при расследовании военного провала, – и все. Он угас, и его больше нет.

Я кричала на него, я умоляла его: «Что случилось?! Расскажи мне, что случилось?!»

Я обнимала его. Трясла его. Била его: «Расскажи мне, как это случилось? Как такое могло случиться?!»

Я царапала ему лицо ногтями. Я плакала на его шее: «Слышишь, расскажи мне, ты слышишь меня?»

Он не отвечал и стоял, как истукан. Мой мозг отказывался понимать. Наши рты уже ничего не могли сказать друг другу. Но его тело говорило моему телу: «Я умер», – а мое тело отвечало его телу: «Я чувствую это». Однако ничто во мне не сказало тогда, что это конец и что моим вторым мужем отныне станет этот мертвец.

Так это было. А назавтра были похороны. Нету похоронили на нашем кладбище, а Эйтан похоронил себя внутри самого себя, а после похорон, по приказу дедушки Зеева, начал отбывать свои бессрочные каторжные работы. Он больше ни с кем не говорил, даже со мной, и перешел спать в бывшую комнату Неты, и стало ясно, что это все, что жизнь кончилась. Так прошли двенадцать долгих лет, а потом, в день смерти дедушки Зеева, что-то в нем щелкнуло снова, и он начал медленно возвращаться к себе.

Я была потрясена. Я думала, что смерть дедушки прикончит Эйтана окончательно. Они были очень привязаны друг к другу. Дедушка Зеев был единственным, кто нашел способ помочь ему после нашей беды, – способ чисто мужской, простой и жестокий, но действенный и эффективный: он заставил его работать в питомнике, выполняя самую простую и в то же время самую тяжелую работу – взваливать, и тащить, и нагружать, и поднимать, и носить, и сгружать, и перетаскивать, и еще – охранять по ночам. Но именно это удержало Эйтана в живых – если это можно было назвать жизнью. Эти двенадцать лет молчания и каторжной работы, а не любовь ко мне, как мне ни обидно, и не дружба с Довиком, и не армейское братство. А когда дедушка ушел, Эйтан вернулся. Ко мне и к себе. Не на сто процентов, да и я тоже уже не та Рута, какой я была до смерти Неты, но – вернулся.

Глава шестнадцатая

– Первой моей мыслью – после рыданий и криков, которые слышала вся мошава, – было: «Господи, я больше не хочу сыновей от этого человека!» И тут же: «А если я случайно уже беременна, сделай, чтоб это была дочь!»

Господь не ответил, но я знала, что Он слышал. Однако на всякий случай я еще и подбадривала Его: «Ты можешь, Господи, Ты можешь». И даже перевела на Его язык, чтобы Он лучше понял: «Есть ли что невозможное для Господа?»[77]77
  Парафраз библейского: «Есть ли что невозможное для Меня?» (Иер. 32, 27)


[Закрыть] – в уважительном третьем лице, чтобы Он был доволен. И как видно, убедила, потому что неделю спустя, в последний день траура, ко мне заявилась в гости благословенная тетя Руби. Я, кажется, улыбаюсь, и если так, то это из-за вас, Варда. Это имя не нужно записывать. Она нам не родственница и в истории еврейских поселений в Палестине не играла никакой роли. «Тетя Руби» – это просто одно из тех игривых прозвищ, которыми женщины у нас заменяют слово «месячные». И в тот раз это были те еще месячные! Настоящий потоп, у меня никогда таких не было. Да еще с такими жуткими болями и прочими осложнениями, о которых я раньше только слышала от других женщин. Как будто Всевышний втолковывал мне, что мир, который Он создал, продолжает функционировать, что солнце восходит и заходит, а луна растет и убывает, и вот так же и мое тело – вот, оно сообщает мне, что при всей его скорби об одном погибшем мальчике, оно думает также о других детях. А для других детей нужен мужчина. Но тетя Руби пришла и ушла, потом снова пришла и снова ушла, а я оставалась в этом доме со своим не то живым, не то мертвым супругом, который с тех пор ни разу не заговорил со мной, и ни разу не улыбнулся мне, и ни разу не сварил мне, и ни разу не коснулся меня, и ни разу не рассмешил меня. Только делал то, что было ему велено: нагружал, и переносил, и складывал, и разбирал, и все это с усилием, и все это медленно, как во сне. Но когда бы я ни посмотрела на него, я видела человека, бегущего сломя голову. И мне было ясно, что внутри своего тела он все еще бежит. Бежит с мертвым ребенком на руках, обнимает и несет, от его первого крика и до его последнего вздоха. Шаг, и еще шаг, год, и еще год, двенадцать ежегодных поминок, в которых он не участвовал, двенадцать дней рождения Неты, которые я отмечала одна, двенадцать пасхальных вечеров без сына и без его отца, который сидел один, в стороне от всех, и курил, не обращая внимания ни на праздничный бульон, ни на фаршированную рыбу, которые Довик ему выносил, как выносят остатки еды привязанной во дворе собаке. И сотни моих посещений кладбища, куда он ни разу не ходил, и одно долгое, очень-очень долгое ожидание. Нет, не Неты, я знала, что Нета уже не вернется. Я ждала Эйтана – пусть вернется хотя бы он.

«Посмотри на меня, – смотрела я на него через окно, – я здесь. Улыбнись мне, вернись ко мне, вернись и вернемся, супруг мой, озорная частичка моя».

Я уже говорила вам, что предпочитаю называть его «мой супруг», и даже говорила почему, но тому есть еще одна причина, не смейтесь – это звук «с» и то положение моих губ, когда они этот звук произносят, которое Эйтан очень любил. Я никогда не представляла себе, что кто-нибудь может внимательно изучать, как именно некий согласный звук выходит из губ его жены, и тем более не думала, что мое «с» чем-нибудь отличается от «с» других женщин. Но Эйтан был человек основательный и вникал во все детали того, что его интересовало.

Я помню: однажды – я была тогда на восьмом месяце, – в пятницу после обеда, в самое приятное время дня, мы сидели в кровати – Эйтан, я и Нета в моем животе, и вдруг он сказал:

– Еще немного, и он выйдет из тебя, и мы уже не будем «зе ту оф ас голые в кровати». Мы станем папа, мама и младенец. Так вот, я хочу воспользоваться тем, что сейчас это еще только мы вдвоем, и сделать что-то важное.

– Все, что ты скажешь, – сказала я, потому что после такого рода фраз всегда следовало что-то очень симпатичное.

– Я хочу, чтобы ты повторяла за мной все буквы алфавита и произнесла их все до конца, потому что я хочу увидеть, как каждая из них по-своему меняет твое лицо. Скажи «а», скажи «б», теперь «аб», теперь «в», теперь «г», и «д», и «де», и «ди», и «ду»…

Некоторые буквы он не просил произносить, потому что они не меняют лицо, а «н», так он сказал, «уродливая и уродует». И наконец мы подошли к «с», и он начал проверять ее в самых разных словах и сочетаниях:

– Скажи «свет», скажи «Самсон», скажи «сосна», скажи «семьдесят семь», скажи «сейчас семь часов семь минут семь секунд»…

Я делала все, что он говорил, а он смотрел на меня и требовал продолжать, пока я не сказала:

– Минутку, Эйтан, на меня напала смешинка.

И он сказал:

– Вот оно! Твое «с» в слове «смешинка» делает тебя самой красивой и самой тобой, какая ты есть. Отныне, прошу тебя, говори мне «смешинка» при каждом удобном случае.

Был летний день. Со двора доносились маленькие взрывы стручков люпина, которые дедушка рассыпал сохнуть на бетонном полу. Так он делал каждый год и объяснял нам, что семена люпина нуждаются в изрядной порции жаркого летнего солнца, чтобы хорошо прорасти. Я отчетливо помню эти звуки – взрыв лопающегося стручка, и дробные удары вылетающих из него зерен, скорлупью хрупкость этих тихих потрескиваний.

Я спросила:

– Почему именно «с» в слове «смешинка»? Почему не «слезинка»?

Эйтан ответил:

– Посмотри сама. Встань перед зеркалом и сравни твое «с» в «смешинке» и «с» в «слезинке», насколько они разные. Это все из-за давления, которое оказывает «м», из-за его силы.

– И это называется любовь? – спросила я. – Я должна тебе целый день смеяться?

Он улыбнулся:

– Нет, только время от времени произносить «смешинка». Ты вовсе не должна на самом деле смеяться. Это то, что так замечательно в языке, – что слово может быть красивее, чем то, что оно описывает.

Я немного удивилась. Мне не приходило в голову, что у него есть и такие мысли.

– Я люблю букву «с» из «смешинки» именно на твоих губах, – сказал он. – Потому что только у тебя во рту эти губы, эти зубы и этот язык встретились с этой буквой.

– Какой ты выдумщик, – сказала я.

И это же я повторю и вам: он действительно был неистощимый выдумщик. Однажды к нам в питомник приехал какой-то тельавивец, из новоприбывших, из тех, что, как только приехали в Страну, сразу хотят завести свой огород с овощами и выращивать собственных кур. Он хотел купить семена и саженцы – помидоры, перец, салат и тому подобное, – но спросил, органический ли у нас товар. Эйтан посмотрел на него и на полном серьезе сказал, что органическими бывают не семена, а способ их выращивания.

– Что это значит? – удивился покупатель. – Как же я должен их выращивать?

– Это очень просто, – сказал Эйтан. – Обычные овощи люди опрыскивают днем, а органические – ночью.

И чуть было не всучил ему какую-то бутылку под видом специальной жидкости для органического опрыскивания – просто так, для смеха, – но тут этот человек вдруг спросил, не найдутся ли у нас также семена «этого, ну, как его… фикуса… факуса?»[78]78
  Кус – арабское название женского полового органа.


[Закрыть], и Эйтан, не задумываясь, ответил, что «факус» у нас, увы, уже кончился, но он может предложить отдельно «фалупу» или «фаманду». Я уже искала, куда спрятаться, чтобы не видели, как я хохочу, но покупатель сказал, что о таких растениях он не слышал, на что Эйтан ответил, что до Тель-Авива эта новинка еще, очевидно, не дошла.

Далия поджала губы и сказала, что это «вульгарно», но Довик ответил: «Наш Эйтан, он такой комик, что не всегда поймешь, когда он шутит, а когда насмехается». Иногда и у моего брата бывает проблеск ума. И он всегда говорит «наш Эйтан», а не просто «Эйтан» или «твой Эйтан».

Но вернемся к этой букве «с». Эйтан взял фотоаппарат, и я снова и снова должна была произносить эту «смешинку», чтобы он мог снова и снова фотографировать меня, в результате чего я теперь, наверно, единственная на свете женщина, заснятая обнаженной на восьмом месяце беременности, когда она произносит слово «смешинка» и при этом задыхается от смеха. И все потому, что я мать без предчувствий, как я вам уже говорила. Я не знала тогда, что ребенок, который у меня в животе, умрет на седьмом году жизни. Та самая буква «с» моих губ, моих зубов и моего языка.

А в газетах писали не «на седьмом году жизни», а «в шесть с половиной» или даже просто «в шесть». И не буквами, а цифрой: «Нета Тавори – в скобках „6“ – погиб от укуса змеи». А ниже, буквами поменьше: «Трагедия в пустыне. Мальчик нашел свою смерть на прогулке с отцом». Какое странное выражение: «Нашел свою смерть»! Ведь это смерть находит свою жертву, а не жертва находит смерть. Именно в этом же и состоит специальность Ангела Смерти, разве не так? Найти ориентиры, изучить трассы, проложить маршрут, прийти, найти, запомнить адрес. Но нет, речь настаивает на своем. Всю нашу жизни смерть ходит за нами, следит, и ищет, и приближается, а потом – смотрите: оказывается, это мы ее нашли! Да, видно, язык знает и помнит какие-то вещи, которые мы не хотим знать или давно забыли. Ладно, оставим это, Варда, а то не ровен час, и от стольких слез я еще начну смеяться.

Глава семнадцатая
Выстрел

1

Все птицы вдруг разом умолкли, будто освобождая место для звука выстрела. Его грохот отозвался эхом где-то в глубинах вади и тут же затих. Несмотря на близость цели и скорость пули, стрелявший четко ощутил промежуток времени между ударом бойка по капсюлю патрона и ударом пули по мягкому телу.

Высокий плотный парень вскрикнул и закрутился на месте. Полы короткой куртки на миг распахнулись. По тому, как он падал, стрелявший понял, что попал точно туда, куда метил, в колено. Такое ранение делает человека беспомощным, страдающим от боли и испуганным, оставляя его в чувствах и в полном сознании.

Какое-то мгновенье парень лежал на спине, затем начал медленно отползать в сторону, пытаясь протиснуться между колючими кустами, названия которых он не знал и которые все равно не смогли бы его укрыть. Потом затих, вытащил из сумки пистолет и огляделся. Но, не увидев стрелявшего, в нерешительности застыл на месте.

Ясное небо и восходящее солнце слепили его глаза. Приятный, не очень сладкий аромат последних цветов раздражающе щекотал его нос. А сердце теснил страх. Эти камни, скалы, кусты – все здесь было ему чужим. Он привык защищаться в городе, на улице, среди домов и машин, но не в вади, не в лесу, не в открытом поле – в тех местах, чьих законов он не знал, чьи сигналы не мог расшифровать и чей язык не понимал. Полуослепшими глазами вглядываясь в противоположный склон, он знал, что кто-то наблюдает за ним оттуда через тот же прицел, с помощью которого стрелял в него, понимал, что продолжение последует, и с ужасом ожидал его.

Прошло несколько минут, и тогда он наконец увидел человека. Мужчина среднего роста спускался в его сторону с холма, неся винтовку горизонтально, на уровне пояса. Солнце, встававшее у него за спиной, вычерчивало его на фоне неба как сильный широкий силуэт, лишенный деталей и черт лица.

Приблизившись метров на тридцать, человек остановился и негромко сказал:

– Пистолет в сумку!

У раненого, в его положении, на таком расстоянии от противника и из такого оружия не было шансов ответить выстрелом, тем более человеку, вооруженному ружьем и уже доказавшему свою снайперскую сноровку.

Он сунул пистолет в сумку.

– Закрой, – сказал человек.

Раненый закрыл сумку.

– Брось в мою сторону.

Раненый не двигался. Стрелявший человек приблизился к нему и при этом сдвинулся в сторону. Теперь солнце уже не стояло точно за его спиной. Темный мужской силуэт обрел каштановые, посверкивающие на свету волосы, лишенное выражения лицо, светлые глаза и такую светлую кожу, которая могла удивить и даже испугать своей белизной. Человек был в старой рабочей одежде – синяя хлопчатобумажная рубаха и поношенные брюки хаки. Ботинки были обмотаны чем-то белым, похожим на махровые полотенца.

Он подошел ближе и нагнулся, чтобы поднять сумку. Раненый ухватился за ремешок. Человек ничего не сказал, но, когда раненый потянул сумку к себе, с силой воткнул ствол ружья в его раздробленное колено.

Раненый закричал от боли, отпустил ремешок и откатился в сторону.

– Не кричи, – сказал человек. – Ты ведь не хочешь, чтобы кто-нибудь услышал и явился сюда? – И добавил: – Запомни, что ты здесь из-за убийства. А я еще нет.

Потом поднял сумку и спросил:

– Что ты искал под деревом? За чем тебя послали?

Раненый ответил:

– Я не искал ничего. Я просто себе гуляю.

– В таких ботинках, в этой одежде и с этой сумкой ты не выглядишь горожанином на прогулке, – сказал человек. – Что ты ищешь здесь в такое раннее время? За чем тебя сюда послали?

– Я же тебе сказал – я просто гуляю.

– Может, тебя послали за этим? – спросил человек и вынул из кармана золотую зажигалку.

Раненый не ответил.

Человек сел на большой, похожий на трон камень у подножья гигантского харува и чиркнул зажигалкой.

– Смотри, она даже работает, – сказал он. – Это твоя?

Раненый не ответил.

– Она лежала в грязи. Я ее немного почистил. И увидел, что на ней сзади есть инициалы.

Раненый не ответил.

Человек открыл его сумку, вытащил оттуда бумажник и проверил водительское удостоверение.

– Нет. Это не твои инициалы. Это инициалы кого-то другого. Кто-то другой забыл здесь свою зажигалку и послал тебя принести ее.

Раненый сказал:

– Я просто гулял. Я знать не знаю, от кого эта зажигалка.

– Чья это зажигалка, – исправил стрелявший. – А то я, чего доброго, могу подумать, что ты просто мелкая уголовная сошка, которая даже говорить правильно не умеет.

Он поднялся с камня.

– Так чья это зажигалка? – повторил он. – Кому важно, чтобы ее не нашли здесь?

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – сказал раненый.

Человек подошел ближе.

– На этот раз кричи тихо, – сказал он. – Для своей же пользы. Помнишь, что я тебе сказал раньше? Ты здесь из-за убийства, а я еще нет.

И снова ударил раненого по колену стволом своего ружья. Раненый закричал в ладонь. Крик кончился сдавленным воем. Тело его тряслось. Пот заливал лоб и капал на лицо.

– Чья это зажигалка?

– Ты не знаешь, с кем связался. Ты не доживешь до восхода солнца, – прошептал раненый, пытаясь отползти назад. Он извивался и тяжело дышал, и слюна слетала с его губ вместе со стонами.

Человек поднял мобильный телефон, выпавший из кармана раненого при падении, и посмотрел в список имен быстрого набора.

– Вот этот тип, – сказал он наконец. – Кто еще может стоять в таком списке перед отцом, и перед матерью, и даже перед Ади? Интересно, что общего у девушки с красивым именем «Ади» с таким дерьмом, как ты?

Раненый молчал.

– Так кто убил старика, который был здесь вчера. Он или ты?

Раненый молчал.

– Я опишу его тебе, чтобы ты скорее вспомнил. Старый человек, седые волосы, одет в рабочую одежду, точно такую же, как у меня. Только он держал не ружье, а всего лишь сумку и палку. И у него был слуховой аппарат в ухе и повязка на одном глазу.

– Никто его не убивал. Он подскользнулся здесь, упал и разбил голову о камень. Клянусь!

– Целых три ошибки, – сказал человек. – Во-первых, ты действительно не умеешь говорить. Не говорят «подскользнулся», говорят «поскользнулся». Во-вторых, он не упал и не разбил голову о камень. Кто-то поднял этот камень с земли и разбил ему голову. И в-третьих, откуда ты вообще знаешь, что он умер от удара по голове, а не от чего-то другого?

– Он упал, – прошептал раненый. – Старый человек с палкой, совсем без чувства равновесия. Он не слышал и не видел одним глазом. Он упал и разбил голову о камень. Мы были здесь, но мы сразу смылись. Мы просто гуляли. Мы не хотели впутываться в неприятности.

– И вчера вы гуляли здесь, и сегодня ты гуляешь? Любите природу, любите страну… это очень похвально.

Он наклонился, поднял с земли камень величиной с большой грейпфрут, выпрямился и встал над раненым.

– Ты ошибаешься, – сказал он. – Он пришел сюда, когда вы были здесь, и вы убили его, ударив камнем по голове, вот так. – И он ударил раненого в висок. Удар был легкий, но болезненный. – Вот так, только намного сильнее. А потом вы положили этот камень ему под голову, как будто старик сам упал на него. Но вы идиоты, и поэтому вы положили этот камень низом вверх. Вот так, мразь ты этакая.

И занес руку.

Раненый пытался подняться. Его лицо исказилось в страхе и мольбе, и рот раскрылся для крика. Но человек ударил его камнем в висок и на этот раз изо всей силы. Потом стал на колени перед трупом и поднял его в сидячее положение. Он снял с него куртку, обернул ею его голову, чтобы не испачкаться кровью, потом обнял мертвеца и, несмотря на его размеры и вес, с легкостью поднялся с колен и выпрямился, как будто неся младенца.

Спустившись с трупом в овраг под гигантским деревом, он внес его в пещеру на склоне, бросил вместе с окровавленным камнем в старый высохший колодец, вырубленный на задах пещеры, а потом сам спустился туда. На дне колодца лежала мертвая коза. Человек отодвинул ее в сторону, положил на ее место труп, забросал его камнями, лежавшими на дне колодца, положил поверх мертвую козу, вылез наверх, снова заглянул в колодец и вышел из пещеры. Потом вернулся к харуву, сел на тот же камень, похожий на большой трон, и снова стал ждать.

2

Мобильник убитого зазвонил.

Человек молча поднес телефон к уху.

– Ты опять заставляешь меня ждать, – сказал голос в трубке. – Я тебе говорил, что я не люблю ждать.

– Извини.

– Нашел?

– Нет.

– Кто это говорит? Ты звучишь как-то странно.

– Я.

– Прекрасно. Ты научился не называть имен. Ты хорошо искал?

– Да.

– Кто это говорит? Почему ты так странно говоришь?

– Потому что я умер.

– Ты что, решил со мной шутить?

– Ты не поверишь, что случилось. Кто-то пришел сюда, нашел это раньше меня, дождался, пока я приду, и убил меня. Ударил камнем по голове.

– Что с тобой? Кто это?

– Камнем в висок. Точно так, как мы вчера угробили того старика. Он убил меня и бросил в колодец, вместе с нашей дохлой козой.

– Слушай, ты нашел или не нашел? Сейчас не время для шуток!

– Я лежу в колодце, засыпанный камнями. Мои мозги выплеснулись на землю под деревом. Мой рот забит землей и кровью. Надо мной наша коза, и она уже немного воняет. Так что мне остается? Только шутить…

– Понятно. Так кто же тебя убил?!

– Какой-то парень. Я не знаю, как его зовут.

– Вы успели поговорить до того, как он тебя убил?

– Естественно. У нас состоялся замечательный разговор.

– И к чему вы пришли в конечном счете?

– В конечном счете он оставил тебе здесь то, что ты здесь забыл.

– Где это «здесь»? Где именно?

– Тебе придется немного поискать. Кстати, он нашел и тот камень, которым мы ударили старика.

– Как нашел?

– Он сказал, что мы идиоты, что мы перевернули этот камень, я не совсем понял, к чему он клонил. Я думаю, тебе стоит прийти сюда побыстрее, до того, как он сообщит в полицию и они найдут здесь и твою зажигалку, и мой мобильник.

Человек оборвал разговор, повесил сумку убитого на плечо и снова поднялся в свое укрытие в фисташковом дереве. Съел две оставшиеся плитки гранолы, вычеркнул их из списка на бумажке, которую вынул из кармана, выпил воды и расслабился. Через полчаса он отпил еще немного кофе из термоса и посмотрел сквозь просвет в ветвях фисташки на большой харув, на большой каменный трон у его подножья и на разверстую черную пасть пещеры в овраге поодаль. У него было время. У него были планы и цель.

Он готов был ждать.