Текст книги "Случай необходимости"

Автор книги: Майкл Крайтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

ГЛАВА ВТОРАЯ

На двери рентгенкабинета, расположенного на втором этаже клиники «Мем» вывешена табличка, важно именующая его «Кабинетом Рентгнелогогического Диагностирования». Но как бы ни назывался здесь этот кабинет, он ничем не отличается от обычного рентгенкабинета любой другой больницы. По всей длине стен тянется экран из белого матового стекла с небольшими зажимами для снимков. Это довольно большая комната, в которой достаточно места для одновременной работы сразу полудюжины рентгенологов.

Я пришел сюда вместе с Хьюи. Он работал в «Мем» рентгенологом, и мы были знакомы с ним уже довольно долгое время; иногда он со свое женой и я с Джудит собирались вместе, чтобы поиграть в бридж. Они играли хорошо, с азартом, против чего я никогда не возражал. Бло время, когда и я сам оказывался в затруднительном положении.

Я не стал звонить Льюису Карру, потому что знал наперед, что он не пожелает мне помочь. Хьюи же занимал столь невысокую строку в местной табели о рангах, что ему было решительно наплевать, чьи снимки я хочу увидеть: Карен Рэндалл или же Ага-Хана, которому несколько лет назад здесь была сделана операция на почке. Хьюи привел меня прямиком в лабораторию рентгенкабинета.

По дороге туда я поинтересовался у него:

– И как твои дела на ниве секса?

Это стандартная шутка при разговоре с рентгенологом. Общеизвестно, что средняя продолжительность жизни среди рентгенологов меньше чем среди персонала других медицинских специальностей. Точные причины для этого не известны, но бытует предположение, что виной всему рентгеновское излучение. В былые времена рентгенологам при съемке и вовсе приходилось находиться в одной комнате с пациентом. За несколько лет такой работы они получали такую дозу гамма-излучения, которой оказывалось вполне достаточно, чтобы свести врача в могилу. В те же далекие времена пленка была гораздо менее чувствительной, чем теперь, и для того, чтобы получить на снимке нормальную контрастность приходилось давать большую дозу.

Но даже теперь, когда вместе с научным прогрессом на смену старым аппаратам пришло новое обородование, традиция ветхозаветных острот осталась неизменной, и рентгенологи по-прежнему обречены всю жизнь выслушивать колкости о просвинцованных трусах и атрофировавшихся половых железах. Насмешки, наравне с рентгеновским излучением, здесь относятся на счет вредных факторов производства. Хьюи хорошо переносит их.

– Моя половая жизнь, – ответил он, – складывается гораздо удачнее моей же игры в брижд.

Когда мы вошли в комнату, в ней работало трое или четверо рентгенологов. Перед каждым из них лежал бумажный конверт со снимками и стоял магнитофон; они по одному вытаскивали снимки и прочитывали вслух имя пациента и его номер, а также обозначали вид снимка – переднезадняя или же левопередняя косая проекция, внутривенная пиелография, или исследование органов грудной клетки и так далее – и после этого они прижимали их к матовому стеклу и надиктовывали свои заключения.[24]24
  Переднезадняя проекция указывает на то, что рентгеновские лучи проникали спереди назад, где они и соприкасались с пластинкой. Внутривенная пиелография является одним из способов контрастного рентгенологического исследования мочеполового тракта, так делают снимки почек, мочеточников и мочевого пузыря.


[Закрыть]

Одна стена комнаты была целиком отведена для работы со снимками пациентов отделения интенсивной терапии. Все они были тяжелобольными людьми, и поэтому их снимки не убирались в привычные конверты, а были вместо этого были развешаны на вращающихся подставках. Достаточно было нажать кнопку и ждать, пока на стойке не появятся снимки нужного больного. Таким образом на поиски снимков тяжелобольного пациента не приходилось затрачивать много времени.

Комната, где было расположено хранилище снимков, примыкала к лаборатории. Хьюи ненадолго скрылся в ней, быстро разыскал снимки Карен Рэндалл и вернулся обратно. Мы сели перед стеклянным экраном, и Хьюи приложил к нему первый из снимков.

– Снимок черепа в боковой проекции, – произнес он вслух, разглядывая снимок. – Ты случайно не знаешь, почему был назначен рентген?

– Нет, – признался я.

Я тоже смотрел на черную пластинку, но, признаться, мало что понимал из увиденного. Исследовать рентгеновские снимки черепа довольно сложно. Череп представляет собой сложную костную структуру, дающую на снимке причудливую игру света и тени. Хьюи еще некоторое время разглядывал снимок, изредка проводя вдоль линий обратным концом своей чернильной ручки.

– Все вроде бы в норме, – сказала он наконец. – Ни трещин, ни аномального обызвествления, никаких признаков газа или гематомы. Конечно, неплохо было бы сделать артериограмму или пневмоэнцефаллограмму.[25]25
  Существует несколько способов облегчить процесс интерпретации снимков черепа. При проведении артериографии рентгеновский снимок делается после того, как церебральные артерии заполняются рентгеноконтрастным веществом. Пневмоэнцефалография заключается в отводе спинномозговой жидкости и нагнетании воздуха с целью усиления контрастности желудочков. Это болезненная процедура, которую невозможно делать при обезболивании. Оба данных способа считаются малым хирургическим вмешательством, и к ним прибегают лишь, при наличии соответствующих веских показаний.


[Закрыть]

– Давай посмотрим на остальные, – предложил я.

Хьюи снял с экрана снимок боковой проекции и тут же повесил на его место другой, переднезадний снимок.

– Здесь тоже как будто все в норме, – сказал он. – Интересно, для чего им понадобилось их делать – может быть она попала в аварию?

– Я об этом ничего не слышал.

Он порылся в снимках.

– Нет, – с сожалением сказал он наконец. – Очевидно лицевых снимков не делали. Здесь только череп.

Лицевыми снимками называют специальные серии снимков углов, которые используются для выявления трещин или переломов лицевых костей.

Хьюи продолжал разглядывать переднезадний снимок, потом вернул на прежнее место снимок боковой проекции. Но никаких отклонений ему найти так и не удалось.

– Ничего не понимаю, – сказал он, барабаня пальцами по пластинке. – Ничего. Совсем ничего.

– Ну ладно, – сказал я, вставая. – Большое спасибо за помощь.

Покидая лабораторию, я задавался вопросом, удалось ли мне с помощью этих снимков проснить хоть что-нибудь или же, наоборот, все запуталось еще больше.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Я вошел в телефонную будку, находившуюся рядом с вестибюлем больницы. Вынув записную книжку, я нашел в ней записанный мною телефон аптеки и номер рецепта. Я также отыскал в кармане таблетку из пузырька Карен.

Откулупнув ногтем небольшой кусочек, я вдавил его в ладонь. Белый осколок легко раскрошился, превратившись в белый порошок. Я уже не сомневался в том, что это было на самом деле, но на всякий случай все же дотронулся до порошка кончиком языка.

Никакой ошибки быть не может. Нет ощущения противнее, чем чувствовать у себя на языке раздавленный аспирин.

Я набрал номер аптеки.

– Аптека «Бикон».

– Говорит доктор Берри из «Линкольна». Мне хотелось бы знать о лекарстве по рецепту…

– Минуту подождите, я сейчас возьму карандаш.

Короткая пауза.

– Продолжайте, доктор.

– Имя – Карен Рэндалл. Номер один-четыре-семь-шесть-шесть-семь-три. Выписавший врач – Питер Рэндалл.

– Сейчас я проверю. – Телефонную трубку положили на стол. Я слышал, как на том конце провода кто-то, насвистывая, шелестел страницами, а затем: – Да, вот оно. Дарвон. Двадцать капсул, семьдесят пять миллиграмм. При болях принимать по одной таблетке каждые четыре часа. Заказ выполнялся дважды. Вам называть числа?

– Нет, – сказал я. – Этого вполне достаточно.

– Еще что-нибудь?

– Нет, благодарю вас. Вы очень любезны.

– К вашим услугам.

Я медленно опустил трубку обратно на рычаг. Час от часу не легче. Как можно объяснить тот факт, что девчонка, делая вид, что принимает противозачаточные таблетки, на самом деле глотала обыкновенный аспирин, который хранился у нее во флаконе из-под таблеток от спазмов во время менструаций?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Смерть от аборта – явление достаточно редкое. Но этот основополагающий факт обычно тонет в потоке разглагольствований и статистики. Статистика схожа с пустой болтовней в том, что она также эмоциональна и неточна. Ее данные варьируются в довольно широких пределах, но все же большинство сходится во мнении, что каждый год производится в среднем около одного миллиона подпольных абортов, в следствие которых ежегодно умирает примерно пять тысяч женщин. Следовательно уровень смертности в данном случае может быть выражен как соотношение 500/100.000.

Это очень высокий показатель, особенно, если принимать во внимание количество смертей от абортов, проведенных в больничных условиях. Смертность при больничных абортах колеблется в пределах 0-18/100.000, и это дает основания утверждать, что даже при самом неблагоприятном стечении обстоятельств, эта операция не более опасна, чем тонзиллэктомия – удаление миндалин (17/100.000).

Это означает, что смертность от подпольных абортов примерно в двадцать пять раз выше разумно допустимого уровня. Узнав о подобном соотношении, большинство людей по привычке ужасаются. Но Арт, который был склонен очень трезво и тщательно размышлять над подобными вещами, был впечатлен данными статистики. И тогда же он высказал одну довольно любопытную мысль: единственная причина, из-за которой аборты остаются по-прежнему запрещены законом, кроется в том, что они так безопасны.

– Ты только посмотри, какой размах, – сказал он как-то мне. – Сама по себе эта цифра – миллион женщин – еще ничего не означает. Но в конченом итоге выходит, что каждые тридцать секунд в стране делается один нелегальный аборт, и так изо дня в день, из года в год. Следовательно выходит, что это очень распространенная операция, и не стану судить, к добру это или к худу, но она безопасна.

В присущей ему циничной манере, Арт говорил о так называемом «пороге смертности», который он сам определял, как число людей, которые гибли каждый год от несчастных случаях и при непредвиденных обстоятельствах. В цифровом выражении «порог смерности» устанавливался из расчета 30.000 человек в год – примерное число американцев, ежегодно погибающих в автомобильных катастрофах.

– И вот что выходит, – говорил Арт, – каждый день на дорогах погибает примерно восемьдесят человек. И все принимают это, как жизненную неизбежность. Так кому придет в голову поднимать тревогу из-за каких-то четырнадцати женщин, умирающих каждый день в результате абортов?

Он доказывал, что для того, чтобы привлечь к этой проблеме внимание юристов и медиков, число смертей от абортов должно было бы достичь отметки 50.000 в год, или даже еще больше. При существующих в настоящее время показателях смертности, это означает десять миллионов абортов в год.

– Видишь, в каком-то смысле, – говорил он, – я оказываю обществу плохую услугу. У меня еще никто не умер во время аборта, и, значит, я снижаю эти показатели. Разумеется, для моих пациенток это хорошо, но зато это плохо для общества в целом. Потому что к действию его могут сподвигнуть только страх и чувство вины. Наше восприятие настроено лишь на огромные цифры; незначительная же статистика нас просто не впечатляет. Разве стал кто-нибудь поднимать шум, если бы Гитлер в свое время убил бы только десять тысяч евреев?

Он продолжал доказывать, что делая безопасные аборты, он поддерживает статус-кво, избавляя законодателей от того нажима и давления, при котором они были бы вынуждены пересмотреть существующие законы. А затем он сказал еще кое-что.

– Все дело в том, – заключил он, – что нашим женщинам не хватает мужества и силы воли. Они лучше будут таиться и решатся на рискованную и незаконную операцию, чем станут добиваться внесения изменений в законы. Законадатели в подавляющем большинстве своем мужчины, а мужикам беременными не ходить; поэтому они могут позволить себе быть столь высоконравственными. Служители церкви тоже очень добродетельны: если бы священниками у нас были женщины, то можешь не сомневаться, что многое в толковании религии изменилось бы очень быстро и самым кардинальным образом. Но в политике, равно как и в религии, у нас царит засилье мужчин, а женщины вовсе не горят желанием решительно отстаивать свои интересы. И это очень плохо, потому что проблема абортов – это в первую очередь их проблема: речь идет об их детях, и об их собственном теле и том риске, которому они подвергают себя. Если бы миллион женщин каждый год направляли бы обращения к своим конгрессменам, то может быть дело и сдвинулось бы с мертвой точки. Кончено, не исключено, что за этим ничего и не последовало бы, но все-таки можно было хотя бы на что-то надеяться. Но только наши женщины не пойдут на это.

Я думаю, что эта мысль угнетала его больше всего. Я вспомнил о том нашем разговоре, по дороге к дому женщины, которая, судя по тем отзывам о ней, что мне довелось услышать, обладала обеими качествами: и мужеством, и силой воли. И этой женщиной была миссиз Рэндалл.

* * *

К северу от Кохассет, приблизительно в получасе езды от центра Бостона, расположен шикарный жилой массив в духе Ньюпорта, протянувшийся вдоль полоски каменистого берега – старые особняки в окружении аккуратных зеленых лужаек и с открывающимся видом на море.

Дом Рэндаллов оказался огромным четырехэтажным особняком белого цвета, выстроенным в готическом стиле с замысловатыми балконами и башенками. Разбитая перед домом лужайка спускалась по склону берега к самой воде; всего к дому прилегали владения примерно в пять акров. Я проехал по длинной посыпанной гравием дорожке и припарковал машину на небольшой площадке рядом с двумя «порше»: черного и канареечно-желтого цвета. Очевидно, «порше» считался здесь семейной машиной. Слева к дому был пристроен гараж, в котором сейчас стоял серый «мерседес». По моему мнению, его держали здесь для слуг.

Я вышел из машины, размышляя над тем, удастся ли мне вообще, и если удастся, то каким образом, миновать преграду в виде привратника, когда парадная дверь дома открылась, и какая-то женщина сошла по ступеням крыльца. Она натягивала перчатки на ходу, и судя по всему, куда-то очень спешила. Увидев меня, она остановилась.

– Миссиз Рэндалл?

– Да, это я, – ответила она.

Не знаю, кого я тогда ожидал увидеть, но уж определенно не такую женщину, как она. Высокая, длинноногая красавица в бежевом костюме от Шанель, с волосами черными и блестящими, как смоль, и с большими, темными глазами. На вид она казалась не старше тридцати лет.

Несколько мгновений я стоял, тупо уставившись на нее, ощущая себя полнейшим идиотом, но в то же время будучи не в силах взять себя в руки. Она недовольно нахмурилась и нетерпеливо бросила мне:

– Что вам здесь надо? Я спешу.

У нее был немного глухой голос и чувственные губы. Речь ее казалась тоже очень правильной: ровная интонация, немного напоминающая ту, с которой говорят англичане.

– Нельзя ли побыстрее, – торопила она. – Говорите же.

– Мне хотелось бы поговорить с вами, – сказал я, – о вашей дочери.

– Падчерице, – быстро уточнила она, проходя мимо меня и направляясь к черному «порше».

– Да, о вашей падчерице.

– Я уже все рассказала полиции, – объявила она. – А как раз сейчас я из-за вас могу опаздать на важную встречу, так что с вашего позволения…

Я сказал:

– Мое имя…

– Я знаю, кто вы такой, – перебила она. – Джошуа говорил о вас вчера вечером. Он предупредил меня, что вы, возможно, станеье искать встречи со мной.

– Ну и..?

– И он сказал мне, доктор Берри, предложить вам убраться к черту.

Она изо всех сил старалась разозлиться, но я видел, что у нее это никак не получается. Во всяком случае лицо ее выражало нечто совсем другое, нечто сродни любопытству или же испугу. И это мне показалось довольно странным.

Она включила зажигание.

– Счастливо оставаться, доктор.

Я нагнулся к ней.

– Выполняете распоряжения мужа?

– Обычно я поступаю именно так.

– Но не всегда, – заметил я.

Она собиралась уже тронуться с места, но остановилась, рука ее по-прежнему покоилась на переключателе скоростей.

– Что, простите?

– Я хотел сказать, что ваш муж не совсем представляет себе, что происходит, – пояснил я.

– А по-моему, он все прекрасно понимает.

– Вы знаете, что это не так, миссиз Рэндалл.

Она заглушила мотор и пристально посмотрела на меня.

– Я даю вам ровно тридцать секунд на то, чтобы убраться за пределы чужой частной собственности, – сказала она, – и успеть сделать это прежде, чем я вызову полицию. – Она заметно побледнела, голос ее дрожал.

– Вызовите полицию? На мой взгляд это крайне неразумно.

Выдержка подвела ее, и она больше уже не казалась такой самоуверенной, как прежде.

– Что вам здесь нужно?

– Я хочу, чтобы вы рассказали мне, что произошло той, ночью, когда вы отвезли Карен в больницу. Ночь с воскресенья на понедельник.

– Если это вас так интересует, можете пойти и взглянуть вон на ту машину, – с этими словами она указала на желтый «порше».

Я подошел поближе и заглянул вовнутрь.

Такое не приснится даже в кошмарном сне.

По-видимому, изначалоо обшивка салона была светло-охрового цвета, но теперь вся она стала красной. В крови было все. Сидение водителя было в крови. Сидение рядом с водителем было темно-красным, тоже от крови. В крови же были и кнопки на приборной доске. Руль местами был тоже испачкан кровью. Коврик на полу превратился в плошную кровавую корку.

В этой машине пролился не один литр крови.

– Откройте дверцу, – предложила мне миссиз Рэндалл. – Потрогайте сиденье.

Я не стал возражать. Сиденье было влажным.

– Три дня уже прошло, – сказала она. – А оно все еще не высохло. Вот сколько крови потеряла Карен. Вот, что сделал с ней этот убийца.

Я захлопнул дверцу.

– Ее машина?

– Нет. У Карен не было своей машины. Джошуа не разрешил ей обзаводиться машиной до тех пор, пока ей не исполнилось бы двадцати одного года.

– Тогда, чья это машина?

– Моя, – ответила миссиз Рэндалл.

Тогда я кивнул в сторону черного автомобиля, за рулем которого она теперь сидела.

– А эта?

– Это новая. Мы купили ее только вчера.

– Мы?

– Я купила. Джошуа не возражал.

– А что будет с желтой?

– В полиции нас попросили пока подержать ее у себя, на тот случай, если она понадобится как вещественное доказательство. Но как только будет можно…

Я снова спросил:

– Так что же все-таки произошло ночью в воскресенье?

– Я не обязана отчитываться перед вами, – заявила она, поджимая губы.

– Разумеется, не обязаны, – вежливо улыбнулся я. Я знал, что все равно добьюсь своего; в ее глазах был страх.

Она первой отвела взгляд, глядя вперед перед собой через лобовое стекло.

– Я была дома одна, – заговорила она наконец. – Джошуа срочно вызвали в клиннику. Вильям живет в студенческом городке при медицинском факультете. Карен в тот вечер должна была ехать к кому-то на свидание. Примерно в половине четвертого утра я проснулась от того, что на улице сигналил автомобиль. Я встала, накинула халат и спустилась вниз. Там стояла моя машина с заведенным мотором и зажженными фарами. Сигнал все еще гудел. Я вышла на улицу… и увидела ее. Она потеряла сознание и сидела склонившись вперед, прижимая кнопку. Тут все было в крови.

Тяжело вздохнув, миссиз Рэндалл принялась шарить в сумочке. Наконец в руке у нее появилась пачка французских сигарет. Я поднес ей зажигалку.

– Продолжайте.

– Больше нечего рассказывать. Я пересадила ее на другое сидение и повезла в больницу. – Она нервно курила. – По дороге я попыталась выяснить, что случилось. Я знала, откуда у нее идет кровь, потому что юбка была вся насквозь в крови, в то время как остальная одежда оставалась сухой. И она сказала: «Это Ли сделал». Она повторила три раза. Я никогда не забуду этого. Тот слабый, жалобный голосок…

– Она пришла в сознание? Могла разговаривать с вами?

– Да, – ответила миссиз Рэндалл. – Она снова потеряла сознание, когда мы приехали в больницу.

– Но откуда вы знаете, что это был аборт? – спросил я. – Почему именно аборт, а не, например, выкидыш?

– А потому, – огрызнулась миссиз Рэндалл. – Потому что когда я заглянула в сумочку Карен, то там лежала ее чековая книжка. И самый последний чек был выписан «на наличные». На триста долларов и датирован воскресеньем. Вот откуда я узнала, что это был именно аборт, и ничто иное.

– А этот чек уже обналичен? Или вы не интересовались этим?

– Разумеется, он не был обналичен, – сказала она. – Потому что человек, которому он был передан, теперь сидит в тюрьме.

– Понимаю, – задумчиво произнес я.

– Рада за вас, – сказала она. – А теперь вы должны меня извинить.

Она вышла из машины и поспешила обратно к крыльцу.

– А мне показалось, будто вы опаздываете на встречу, – напомнил я ей.

Миссиз Рэндалл задержалась в дверях и обернувшись, посмотрела в мою сторону.

– Идите к черту, – сказала она в ответ и раздраженно хлопнула дверью.

Я направился обратно к своей машине, раздумывая над тем спектаклем, что только что был разыгран передо мной. На первый взгляд все вроде весьма убедительно. Я мог найти в нем только два слабых места, то, что наводило на размышления. Во-первых, это количество крови, разлитой по салону желтой машины. Меня встревожило то, что больше всего крови было на сидении пассажира.

А во-вторых, миссиз Рэндал, очевидно, не знала, что Арт берет за аборт всего двадцать пять долларов – только на то, чтобы покрыть лабораторные расходы. Арт никогда не брал ничего сверх этой суммы. Он был глубоко убежден, что только таким образом ему удастся оставаться до конца честным перед самим собой.