Текст книги "Ускорение (ЛП)"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Майкл Бишоп. Ускорение

© Michael Bishop. The Quickening, Universe 11, 1981

1

Лосон проснулся, ничего не соображая. Вместо шума уличного движения на Ривермонт и утреннего лая собак, до него доносилось шарканье ног и беспорядочные стоны и плач. Никакие занавески не защищали от падающего на лицо солнечного света, а вместо потолка их квартиры была какая-то раскалённая синева.

– Марлена? – неуверенно подал голос Лосон.

Он подумал, что кто-то из детей заболел, и ему надо встать, чтобы чем-нибудь помочь.

Но попытавшись встать, он вдруг ударился тыльной стороной ладони о скреплённую бетоном каменную кладку, и обнаружил, что его кровать превратилась в набережную реки, нёсшей свои воды через незнакомый город. При этом он оказался облачённым не в зелёную китайскую пижаму, которую Марлена подарила ему на Рождество, а в военное хаки, которое он носил, когда служил в Военно-Воздушных Силах. На ногах были рваные кроссовки. Неуклюже, словно дотронулся до могильной плиты, он отпрянул от парапета набережной. В его сне мир перевернулся. Стали проявляться образы очарованной анархии.

Город был полон людей, и он прекрасно понял, что этот город не был Линчбургом, а протекавшая здесь река не была Джеймсом. Несколько человек с испуганными взглядами и несколько скованными движениями прошли мимо Лосона по бульвару, шедшему вдоль набережной. Многие бегали туда-сюда, что-то бормоча или даже крича. Отовсюду – с брусчатки, скамеек на набережной, сточной канавы вдоль бульвара – поднимались смущённые люди, облачённые в разнообразные одежды. Лосон понял, что их растерянность и быстро нарастающий страх аналогичен его собственному: эти люди, как и он сам, проснулись не от кошмара, а в кошмаре.

Ужасный факт его перемещения сюда затмевал все физические детали, что он наблюдал, и ему было сложно всё сразу осознать, но, тем не менее, он пытался разобраться в том, что видел.

Город был чужим. Его архитектура представляла собой слияние готики с псевдо-модернизмом – здания из кирпича в таком стиле были по обе стороны от реки. На его стороне пальмы колыхали свои мечтательные листья вдоль бульвара – они росли на одинаковом расстоянии друг от друга, и их аллея вытянулась в сторону вычурной башни собора, которая была настолько высокой, что скрывала всё, располагавшееся за ней. Эта башня с такой яростью отражала солнечные лучи, что Лосону, который никогда не бывал заграницей, пришло в голову, что это Средиземноморье… Слева от него через мост шла дорога в современный квартал города, в котором плотно словно надгробья высились здания из светло-коричневого и красного кирпичей. С обеих сторон от моста стояли брошенными прямо на проезжей части автобусы, автомобили-такси и другие механические средства передвижения.

Незнакомое, рассуждал Лосон, но всё это вполне земное. Он узнавал черты культуры, которая отчасти была родственной его собственной. На мгновенье он позволил безжизненной массе города и томному спокойствию его пальм и бугенвиллей вытеснить из своего поля зрения весь тот человеческий ужас, что творился на улицах города.

Тёмнокожая женщина в сари прошла мимо него. Лосон протянул ей руку. Выгребая из памяти остатки университетских знаний по испанскому языку, он крикнул ей:

– Хаблас испаньоль? (вы говорите по-испански)

В ответ женщина только ускорила свой шаг. Она перешла на другую сторону улицы, потом опять вернулась на эту, а затем вновь перешла дорогу – все её движения казались случайными и явно были вызваны паникой и необходимостью срочно что-то делать.

Немного дальше от Лосона возле парапета набережной стоял чёрный человек в набедренной повязке, и Лосон крикнул ему:

– Это Испания! Мы где-то в Испании. Это всё, что я знаю. Вы говорите по-английски? А по-испански? Вы знаете, как мы здесь очутились?

Чёрный мужчина расположился на парапете наподобие ящерицы, его лицо искажала такая гримаса, что кожа чуть не лопалась на скулах. Следя за ним, Лосон понял, что тот прислушивается к звуку, который постепенно усиливался с самого первого момента, как Лосон открыл глаза – это был гул-плач. От всех дворов, жилых домов, таверн, площадей поднимался в синее безразличие небес неразборчивый и жуткий плач, состоявший из множества голосов. Негр в набедренной повязке среди этого гула определённо услышал, что кто-то обращается лично к нему, и кивнул в ответ головой.

– Испания, – закричал Лосон, перекрикивая окружающий его шум. – Это Испания!

Чёрный человек посмотрел на Лосона, но выражение его глаз не говорило о том, что он понял сказанное Лосоном. Как бы желая отогнать плач города, он помотал головой, а затем, не меняя позы, стал ударять своей головой о каменный парапет. Ошеломлённый Лосон беспомощно наблюдал, как от головы негра брызгами разлеталась кровь, и тот продолжал биться головой, пока не потерял сознание.

Но за такими действиями негра следил только один Лосон. Когда он подошёл к африканцу проверить, не убил ли тот себя такими ударами, внимание Лосона вдруг отвлекло какое-то движение на реке. Что-то плыло в жирной воде недалеко от берега – это был ребёнок, облачённый в одну только рубашку. Завязки на ней тянулись за ребёнком, словно вытянутые лапы-ноги сирен. Лосон удивился, если они в Испании, то что, здесь есть сирены?..

Тем временем над высокими зданиями и мавританскими садами всё сильнее и сильнее раздавался гул-плач 400 тысяч человеческих голосов. Лосон стал проклинать этот гул. А затем он закрыл своё лицо руками и тоже начал плакать.

2

Городом оказалась Севилья, а рекой был Гвадалквивир. Линчбург и река Джеймс, в окрестностях которых вырос Лосон – старший сын странствующего фундаменталистского проповедника, – были в нескольких тысячах миль отсюда и, чёрт возьми, на другом берегу большого океана. Если вы не можете его переплыть, но уверены, что ваши любимые ожидают вашего возвращения домой, конечно, вы начнёте размышлять о природе такой мировой пертурбации. Все, попавшие сюда, были вырваны из своих мест обитания, и Лосон считал себя счастливчиком, потому что хотя бы знал, где оказался. Подавляющее же большинство несчастных перемещённых, очутившихся сегодня в Севилье, ощущали только невыносимую жестокость своего отрыва от родных мест и испытывали боль разлуки со своими любимыми – мужьями, жёнами, детьми, друзьями. А также сильный страх.

По Гвадалквивиру плыли тела детей. Лосон провёл разведку на скутере, который нашёл у парка Сады Кристины, и выяснил, что уже тысячи взрослых лежат мёртвыми на улицах и возможно в квартирах домов – они умерли от сердечных приступов, вызванных паникой и шоком. Кто точно может сказать, что происходило утром в самый пик хаоса? Явилось новое вавилонское столпотворение, ставшее результатом этого чрезвычайного разрыва семейных и общественных связей. Невозможно было, завернув за угол, не столкнуться с ребёнком какой-нибудь экзотической этнической расы, громко рыдающим, всего в слюнях, бегающим туда-сюда и выкрикивающим имена на чужом языке.

И что в такой ситуации следует делать? Раскатывая на скутере, Лосон либо вообще не обращал внимания на этих детей, либо, всматриваясь в их лица, пытался определить, насколько они похожи на его дочерей.

И где сейчас находится Марлена? И где были Карен и Анна? Поскольку он стал совершенно глух к плачу детей на бульварах, он должен был усиленно абстрагироваться и от этих мыслей о своих родных. Его уши улавливали речь немецкую, китайскую, русскую, кельтскую, на банту и на доброй сотне других языков. Его скутер катил мимо множества автомобилей и автобусов, за рулём которых сидели водители непонятных национальностей. Возможно, и ему следовало выбрать средство передвижения по надёжнее скутера. Если эти обескураженные и негодующие водители, ругающиеся на разных языках, решат нажать на газ и раздавить его, они это сделают без зазрения совести. И кто бы запретил им так поступить?

Возможно, его жена и дети попали в Стамбул, или Ла-Пас, или Мангалор, или Йёнчёпинг, или Бойсе, или Кэсон. И там их убили обезумевшие от страха люди, так как никаких полицейских нет и в помине. Да, возможно Марлены и его детей уже нет в живых…

А я вот в Севилье, сказал себе Лосон, раскатывая на скутере. Он нашёл подтверждение факту нахождения в этом городе вскоре после того, как раздобыл скутер, когда столкнулся с табличкой, на которой значилось Plaza de Toros de Sevilla. Рядом возле реки располагался круглый стадион довольно большого размера. Plaza de Toros – арена для боя быков. Уровень испанского у Лосона позволял ему достаточно успешно расшифровывать символы и надписи, которые ему попадались на стенах арены. Corrida a las cinco de la tarde. (Гарсиа Лорка, подумал Лосон, правда, он был не совсем уверен, что эта фраза взята из Лорки). Sombra y sol (тень и солнце). Объехав стадион на скутере три или четыре раза, он отправился в центр города.

Лосона никак не интересовали невзрачные холмы на другом берегу реки, да у него и не было никаких планов перебираться на Мавританскую и Готическую сторону реки – слишком напугала его пустующая сейчас, но насыщенная потенциалом смерти арена для боя быков. А с другой стороны, как вы ещё можете установить порядок в городе, чьё население принудительным образом здесь появилось.

Население Севильи. Лосон предположил, что все люди на Земле были перетасованы, словно шахматные фигуры, когда сильно дёрнешь шахматную доску. Население каждой социальной общности подвёрглось такому перемещению. Результатом этого зловещего проекта стали хаос и страдания. Ваши уши стремятся быть глухими к звуковым проявлениям боли, но ваши глаза открыты и всё видят, и потому вы ненавидите самого себя за игнорирование окружающих вас людских мучений. Ребёнок-араб, растерзанная женщина-полинезийка, голубоглазый пожилой мужчина, поранившийся о пальму во время моления под тентом киоска. И вы уже почти проклинаете самого себя за то, что остались среди живых.

Вскоре после полудня у входа в Calle de las Sierpes (пешеходную улицу Сьерпес) Лосон остановил свой скутер. Прислонив его к стене, он вклинился в толпу и поднял свою правую руку над головой.

– Я говорю по-английски и ябло ун поко Испаньоль (немного говорю по-испански)! Кто говорит по-английски или по-испански подойдите, пожалуйста, ко мне!

Вьетнамец, или кампучиец, или малазиец схватил оставленный Лосоном скутер и покатил на нём вниз по улице Змей, выписывая извилистые зигзагообразные виражи. Пышнотелая светловолосая женщина с красным лицом стала смотреть на Лосона из ближайшей двери. И тут же за пояс Лосона довольно пылко схватился двенадцати– или тринадцатилетний подросток, который похоже был итальянским мальчишкой – видимо он искал сочувствия у взрослого. Лосон не стал отдёргивать руку парня, но старался не смотреть в его глаза.

– Английский, английский! И немного испанский, – продолжал выкрикивать Лосон.

Двигаясь дальше по улице Сьерпес, он увидел мужчину также с поднятой рукой, который выкрикивал громкие отчётливые слова, но каким-то очень мелодичным образом. Это была явно славянская речь, и вокруг него уже собралось двое или трое человек, привлечённых его призывом. Фактически на переполненной народом торговой улице начали формироваться группки людей, говорящих на одном языке, и Лосон стал опасаться, что слишком поздно поднял руку, чтобы избавиться от одиночества. А что, если те, кто говорит по-английски или по-испански уже собрались в группы выживших? И что, если они уже все куда-нибудь отправились, например, в сельскую местность, где добывание пищи и питья не будет иметь такой хищнический характер? Если это так, то он окажется единственным пропащим виргинцем в этом Вавилоне. И придётся ему говорить на языке жестов и гортанных криков и умереть последним ничтожеством…

– Синьор, синьор, – плакал мальчик, ухватившийся за его ремень. Лосон, опустив глаза на его лицо, произнёс:

– Чао.

Это было единственное слово на итальянском языке, которое он знал, ну, или которое сразу пришло ему на ум, и он проговорил его намного громче, чем собирался.

Мальчик яростно помотал головой, ещё крепче ухватившись за его ремень. Из него посыпались слова, словно плохо лежащие вещи из раскрытого шкафа в тёмную комнату, и все они были неразборчивыми и незнакомыми для Лосона.

– Английский, – вновь закричал Лосон. – Здесь английский.

– И здесь тоже английский, мужчина, – послышался голос из потока людей в конце улицы Сьерпес. – Подождите минутку, я к вам подойду!

Маленький мускулистый мужчина с большой головой и узким подбородком изящно протиснулся мимо толпы и подал Лосону руку. Его пожатие было крепким. Пожимая руку, он навис над итальянским мальчишкой, цеплявшимся за пояс Лосона, и тот прервал свой поток слов, и уставился на новоприбывшего.

– Дай Секомбе, – представился мужчина. – Я лёг спать в Абериствите, что в Уэльсе, где в университете преподавал философию, а проснулся уже в Севилье. Рад встрече с вами, мистер…

– Лосон.

Мальчишка начал опять что-то канючить. Его рука отпустила пояс Лосона, но ухватилась за фланелевую рубашку человека из Уэльса. Секомбе взял мальчика за руку.

– Я тебя понял, парень, – сказал он. – В бильярдной там дальше по улице собралась небольшая группа твоих соотечественников. Пошли, я отведу тебя к ним. – Он посмотрел на Лосона. – Подождите меня, сэр, я сейчас вернусь.

Секомбе вместе с мальчиком растворились в толпе, но меньше чем через пять минут валлиец вернулся, и опять повторил:

– Лечь спать в Абериствите и проснуться в Севилье – просто мучительное проклятье. Но я рад, что жив, сэр.

– У вас есть семья?

– Только отец. Ему восемьдесят четыре.

– Вы везунчик. Я имею в виду, что больше не о ком переживать.

– Возможно, – но тут его голос напрягся: – Вчера бы я так не подумал.

Двое мужчин смотрели в глаза друг другу, а в это время общий плач стал менее истеричным, превратившись в какой-то абстрактный гул. Люди сновали между ними, а кто-то рассматривал их из вестибюлей и с балконов зданий, словно к чему-то прицениваясь. Краем глаза Лосон заметил, как круглолицая женщина в меховой накидке внезапно резко упала на тротуар и видимо сильно ударилась. Женщина-эскимоска, похоже, умирала, а прямо в это время какой-то ребёнок стал срезать с её шеи бусы с зубами и ракушками.

Лосон повернулся в сторону упавшей женщины, наблюдая за этим грабежом. Разозлившись, он расстегнул свои наручные часы и запустил ими в голову мальчишки. Они задели того по касательной, слегка расцарапав ухо.

– Ты, шакалёнок, а ну марш отсюда!

Светловолосая женщина с красным лицом, что следила за Лосона из ближней двери, толкнула мальчишку с ножом, двинув его своей ногой прямо в зад. После этого она подняла брошенные часы, приподняв юбки, и опять заняла свою позицию в дверях кафе, где находилась до этого.

– В этом климате, в этой среде, – проговорил Дай Секомбе Лосону, – эскимоска обречена. Тут и психология, и эмоции, да и простая физиология. Несколько человек уже умерло от этих причин. Здесь мы мало что можем сделать, сэр.

Лосон повернулся к валлийцу с выражениями страха и отчаяния на своём лице. Как этот кучерявый обломок человека всего за три-четыре часа пришёл к состоянию обыденного рассуждения о смертях простых людей на улице? Это всё от того, что небо над ними голубое, а здания вокруг, принадлежащие различным эпохам, стоят непоколебимыми?

– Вы зря пожертвовали свои часы, Лосон, – произнёс многозначительно Секомбе.

– Какого дьявола эта бедная женщина здесь оказалась? – требовательно сказал Лосон, обводя рукой окрестности. – И какого дьявола мы все здесь оказались?

Кровоточащие раны и первые сладкие намёки на начинающиеся разложения словно насмехались над пылом его негодования.

– Хорошие вопросы, – сказал валлиец и, взяв Лосона за руку, повёл его прочь с улицы Сьерпес. – К сожалению, я не могу дать ответы на них.

3

Этим вечером они ели жареную рыбу и пили пиво в маленькой грязной квартирке над магазином, витрины которого были сплошь заставлены упаковками c различными презервативами. Рыбу они раздобыли в пескадерии (исп. – магазин рыбы) – за магазинами этого типа тут стали присматривать греки и выходцы из Югославии, которые держали рыбные магазины у себя на родине. Пиво они взяли в одном из баров на улице Змей. И рыба и пиво были одной и той же температуры – комнатной, – но вкус у них был неплохой.

К вечеру общий плач, который днём превратился в печальный гул, вновь приобрёл утренние нотки ужасной скорби и горя. Плач уже не был таким громким, как утром, но это только потому, решил Лосон, что в городе, вероятно, стало меньше людей – кто-то умер, но большинство, не представляя реальных масштабов возникших перед ними расстояний, просто отправились в направлении своего дома.

Лосон жевал зажаренную в соусе рыбу и запивал её слегка горьковатым пивом Cruz del Campo.

– Разве это не прелесть, – говорил Секомбе, сидя на плитке подоконника одного из окон, – ужинаем над магазином резиновых изделий. И это – в католической стране.

– Я баптист по вероисповеданию, – сказал Лосон, вдруг поняв, что его религиозные предпочтения сейчас неуместны.

– О, – сразу воскликнул Cекомбе, – думаю, вы можете получить любую резинку на выбор.

– Конечно. За четвертак. В мужской комнате любой автозаправки.

– Прошу прощения, – извинился Секомбе.

Они ели какое-то время в молчании. Лосон, прислонившийся спиной и затылком к прохладной голой оштукатуренной стене, издал сильный стон, возникший в его груди. И тут же этот стон вновь повторился – так Лосон внёс собственный вклад в плывущую над городом какофонию страдания и горя. И он ничем не отличался от остальных страдальцев, разделявших его боль, но при этом сосредоточившихся на своих бедах.

– Чем вы занимались… в Линчбурге, – неожиданно спросил Секомбе.

– Юридическое обслуживание кампусов для ветеранских организаций. Я езжу по четырём колледжам в нашей округе и помогаю решать проблемы ветеранам вооружённых сил, с которыми они сталкиваются в вузах. Я пытался следить за тем, чтобы… боже мой, Секомбе, а какое уже до этого дело? Я потерял свою жену, и мои девочки, боюсь, погибли.

– Карен и Анна?

– Им, соответственно, было пять и три. Я учил их играть в шахматы. Карен иногда даже обыгрывала меня, если я играл без ферзя. Анна знает, как ходят все фигуры, но у неё нет такого терпения, как у сестры – ведь ей всего три года. Да-а. Бывает, она смахивает фигурки с доски и складывает руки на груди, а мы начинаем их искать. И потом достаём из-под дивана среди пыли и пешки, и коней… – Лосон замолчал.

– Она уравнивает их, – сказал Секомбе, – как и мы всё уравниваем. Конь становится не ценнее пешки, а король – слона.

Лосон мог сказать, что валлиец пытается отвлечь его от разрушительного гнёта его горя. Но он отбросил метафоричность высказываемого:

– Я не думаю, что мы всё уравниваем, Секомбе.

– Нет, уравниваем, нивелируем. Сможете догадаться, кого я увидел возле собора, когда сегодня утром проснулся?

– Одному Богу известно.

– Богу и Даю Секомбе, сэр. Я увидел марксистского диктатора из… ну, вы знаете эту небольшую африканскую страну, в которой недавно был переворот. Я узнал этого ублюдка из тех телевизионных репортажей, в которых рассказывалось, как он проводил чистку в стране. И вот он оказался здесь в белых туфлях и полосатой футболке, испуганный и не имеющий никакой власти, как вы и я. Он оказался уравненным со всеми. Да, можете поверить, он совершенно уравнялся с нами.

– Могу поставить любую ставку, что он сейчас жив, Секомбе.

В глазах валлийца сверкнул хитрый огонёк. Он оторвал жирный кусок от газетного свёртка из пескадерии.

– Не хотите ещё рыбы, Лосон? Берите, остался последний кусок.

– Уравнивать, Секомбе, это, значит, обеспечивать полный паритет с кем-нибудь. Ваш диктатор, даже вырванный из своей среды, взрослый человек. А что говорить о маленьких детях? О малышах и младшеклассниках? А что также говорить о людях, подобных той женщине-эскимоске, у которых нет никаких шансов в необычных условиях, даже если окружающие не будут проявлять враждебность? Я видел сегодня утром, как мужчина разбрызгал свои мозги о каменную стену, потому что осмотрелся здесь и понял, что не способен что-либо изменить. Возможно, он решил, что попал в Ад. Я не знаю, Секомбе. Но его выбор, безусловно, мы повторять не будем!

– Он просто понял, что не сможет приспособиться.

– Да, безусловно, он не мог приспособиться. И потому не говорите мне эту чушь об уравнивании.

Секомбе развернул газету и взял последний кусок рыбы.

– Я его съем, если вы не против.

Начав жевать, он проговорил:

– Я не ожидал, что баптисты Виргинии настолько раскованы, что могут говорить вслух всё, что думают, Лосон. Да, вы опрокидываете мои убеждения.

– Я не типичен.

– У нас с вами здравое мышление.

Лосон допил тёплое пиво и швырнул бутылку в противоположный угол комнаты. Разбившись, она осыпала янтарными осколками всю комнату.

– Боже! – закричал он. – Боже! Боже! Боже!

Заплакав, он присоединился к трём из четырёх новых жителей Севильи. Рыдая, он бросал на валлийца где-то виновные, где-то угрожающие взгляды.

– Надо жить, – сказал ему Секомбе, шелестя газетой. – Хотя и я чувствуя себя точно также, как и вы.