Текст книги "Двадцать световых лет до Страны снегов"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

Время в пути: 100 лет
Компьютерные дневники Далай-ламы поневоле, возраст 25 лет

Немного истории. В начале нашего пути, когда генераторы искусственной гравитации работали надежно, монахи создавали мандалу из песка один раз в год. Они делали это в специальном помещении гомпы, монастыря Желтых шапок, в «Юцанге». Материалы хранились в жестких пластиковых цилиндрах: цветной песок, дробленые камень и кость, окрашенные рисовые зерна, блестки. Художники работали над мозаикой в течение нескольких дней. Когда мандала была готова, монахи распевали молитвы и посвящали ее божествам. А затем мандалу разрушали, что символизировало непостоянство всего сущего. Один из монахов сметал мозаику специальным веничком, превращая стройные геометрические узоры в мутные завихрения.

Через сорок лет после старта корабля от старых методов создания и разрушения мандал пришлось отказаться. Однажды сбой генераторов гравитации разрушил мозаику из песка раньше времени. Помещение заполнила медленная песчаная буря. Песчинки темно-бордового, лимонного, бирюзового, изумрудного, лилового и кроваво-красного цвета смешались в плавном кружении. Пришлось собирать их ручными пылесосами и долго, кропотливо сортировать. Никто не хотел, чтобы подобный кошмар повторился. Поэтому монахи придумали два новых способа выложить мозаику.

Первым вариантом было посадить песчинки и прочие мелкие частицы на клей, но тогда не вышло бы изящно разрушить мандалу по завершении. Второй вариант был куда сложнее. Мандалу собирали на круглых пластиковых щитах, и все материалы и детали конструкции были намагничены. Рисунок выкладывали уже не вручную, а при помощи манипуляторов. И хотя эта утомительная процедура добавляла уважения к труду художников, процесс был настолько долгим, а монахи так уставали, что Сакья Гьяцо отменил ежегодное создание мандал. Ритуал стали проводить раз в пять лет.

Сегодня мы отмечаем сотую годовщину нашего полета сквозь пространство. Я беременна ребенком женского пола. Девочка крутится в моем животе так, что я вспоминаю обучающие видео, где показывали соревнования смельчаков на скейтбордах, взлетающих по наклонным стенкам.

Мне кажется, что ребенок уже хочет наружу. Но Карма Хан, моя акушерка, говорит, что девочка еще слишком мала, даже если «крутится как белка в колесе». Забавное выражение, оно вызывает во мне прилив симпатии к ребенку и к Карме Хан тоже. Поскольку мое дитя беспокойно, я тоже не могу найти себе места. Я расхаживаю по своему кабинету для частных аудиенций во дворце Потала в «Юцанге», он носит название Солнечный павильон. Я решила пожить в «Юцанге», чтобы продемонстрировать монахам, что не стыжусь своей беременности, совсем наоборот.

Иэн объявляет посетителя. Заходит старший помощник Нима Фотранг, которую я не видела несколько недель. Она здесь не только с визитом ко мне, а выбралась навестить своего дядю в монастыре Желтых шапок. Нима принесла белый шелковый хадак, которых мне уже надарили столько, что я могу связать из этих дурацких платков чехол для «Калачакры». Старпом обвивает платком мою шею в знак добрых пожеланий. Смеясь, я перевешиваю хадак на нее.

– Объявленный вами конкурс взбаламутил всех призраков «Амдо» и «Кхама», в ком только есть художественная жилка, – говорит Нима. – Вы хотели, чтобы все сообщество создавало образ нашего будущего Дворца Надежды на Гуге? Ну так в процесс вовлечено уже столько народу, что успех миссии обеспечен.

Мой предшественник Сакья Гьяцо дал планете, к которой мы неуклонно движемся, имя Гуге – отчасти из-за буквы «g» в ее обозначении по каталогу, Глизе 581 g, а отчасти подразумевая древнее царство Гуге на территории Тибета. Какой наблюдательный и тонкий человек.

– Нима, а ты представила свой эскиз на конкурс? – спрашиваю я.

– Нет. Но вы никогда не догадаетесь, кто собрался участвовать.

Не догадаюсь. Я пялюсь на Ниму без малейшего понятия.

– Капитан Ксао Сонгда, наш рулевой. Он проводит уйму времени с циркулем и карандашом. Или в графическом редакторе, который монахи «Юцанга» загрузили для этих целей в «Пемако».

«Пемако» – это последняя версия нашей корабельной сети. Мне нравится ею пользоваться. Практически еженощно сеть показывает мне глубоководные сонограммы малышки, которая резвится в моем чреве, как реактивный кальмар.

– Надеюсь, капитан Ксао, наш героический Базз Лайтер, не рассчитывает на вкусные плюшки от судей по причине своего высокого статуса?

Нима хихикает.

– Вряд ли. Он рисовал в детстве и юности. А потом даже проектировал станции для поездов на магнитной подушке и тоннели в горах. Капитан считает, что у него хорошие шансы победить в анонимном конкурсе – не хуже, чем у других. И если он победит, это будет для него большим личным достижением.

Я хмыкаю.

– Конкурс перевернул его жизнь, ваше святейшество. Но, думаю, капитан заслужил развлечение. Хотя бы как один из старейших людей на корабле.

Мы еще немного болтаем. Нима спрашивает, позволю ли я положить ладонь мне на живот. Я разрешаю. Когда бешеная скейтбордистка, мое дитя пинается изнутри, мы с Нимой заливаемся смехом, как две школьницы. По некоторым критериям меня все еще можно так назвать.

Время в пути: 101 год
Компьютерные дневники Далай-ламы поневоле, возраст 25–26 лет

Для родов я возвращаюсь в «Амдо». В самом начале сто первого года полета у меня отходят воды. Карма Хан, моя мать, Алисия и Эмили Палджор находятся при мне. Мой отец. Иэн Килкхор. советник Трунгпа и Чжецун нервно меряют шагами соседнюю комнату. Я о них почти не думаю. Рождение ребенка требует выносливости, тантрического сосредоточения и сотрудничества самого ребенка. Все это у меня есть, и девочка появляется на свет за каких-нибудь четыре часа.

Я лежу в свежезастеленной кровати, а малышка дремлет у меня на левом плече, завернутая в теплое покрывало. Родные и близкие окружают нас, как стража, хотя я ума не приложу, что могло бы нам угрожать: я никогда не чувствовала себя в большей безопасности.

– Когда вы назовете нам имя сладкой булочки? – говорит мама. – Ты восемь месяцев держала его в секрете.

– Спросите Чжецуна. Это он выбрал имя.

Все поворачиваются к Чжецуну. В свои двадцать один он выглядит как легендарный воин «Кхама», худощавый и гладколицый, безупречная бронзовая скульптура самого себя. Как я могу его не любить? Чжецун смотрит на меня. Я киваю.

– Ее зовут Киипа.

Он заливается румянцем, моя лапочка.

– Ах, – вздыхает Ньендак Трунгпа. – Дитя по имени Счастье.

– Если бы мы не стремились к счастью так сильно, – говорит папа, – мы могли бы просто радоваться жизни.

– Ты не сам это придумал, – фыркает мама. – И к черту твои простые радости жизни.

За спинами тех, кто столпился вокруг нас с малышкой, появляется невысокий седой крепыш. Я знаю его как отца Алисии и мужа Эмили, но для мужчин он в первую очередь главный специалист по топливу на нашем страт-корабле – то есть персона, известная всем и каждому. Я полагаю, что он, как мудрый человек, явился почтительно полюбоваться новорожденной. Или просто заглянул за своими женщинами?

– Здравствуйте, инженер Палджор, – приветствует его Недди в ипостаси советника.

– Мне нужно поговорить с ее святейшеством.

Канджур Палджор кланяется и подходит к моей кровати.

– Если позволите, ваше святейшество.

– Конечно.

Все покидают комнату, за исключением Палджора, Иэна Килкхора, Киипы и меня. На мои плечи опускается бремя ответственности. Как будто вес всех предметов на корабле, которые плавали в невесомости, сложился воедино, когда гравитация вернулась, и этот суммарный вес лег на меня и мою крошечную дочь. Счастливое мгновение разбилось как стекло, разлетелось в прах. Килкхор занимает место телохранителя у моего изголовья, но я уже знаю, что от новостей, которые принес Канджур Палджор, боевые искусства Иэна меня не защитят.

– Ваше святейшество, прошу великодушно простить меня, – произносит Палджор.

– Говори.

Он переводит взгляд на Килкхора и снова на меня.

– Я бы предпочел сообщить новости вам лично, ваше святейшество.

– Считайте, что Иэн одновременно здесь есть и его нет, – отвечаю я Палджору. – Как своего рода загадка или коан. Он говорит полезную правду.

Палджор кивает и касается моей руки.

– Около пятнадцати часов назад во время проверки топливного бака я обнаружил серьезное навигационное отклонение. Прежде чем довести эту проблему до вас, я провел тесты, чтобы убедиться, что не сделал ошибки в расчетах и не отреагировал слишком остро на ситуацию, не имеющую особых последствий.

Он прерывается и трогает одеяльце Киипы.

– Насколько мне вдаваться в детали, ваше святейшество?

– Пока что без деталей. Изложите суть.

– В течение ста двадцати часов «Калачакра» на полной скорости двигалась с небольшим отклонением от курса.

– Как? Почему?

– Прежде чем я отвечу, позвольте заверить вас, что мы уже скорректировали отклонение и скоро ляжем на правильный курс.

– Что значит «скоро»? Почему не прямо сейчас?

– Ваше святейшество, старпом Фотранг проложила временный курс, который приведет нас на прежнюю траекторию в направлении Гуге. Но теперь нам некоторое время придется компенсировать внеплановое расхождение с изначальным курсом.

– Скажите ее святейшеству, чем нам грозит это гребаное «внеплановое расхождение»! – требует Иэн Килкхор.

Я совершенно шокирована. Поворачиваюсь к своему другу и телохранителю:

– Иэн! Я думала, тебя здесь нет. Или ты как раз ушел, а оставил взамен ту часть себя, которая считает меня полной идиоткой? Убирайтесь, мистер Килкхор. Быстро.

Килкхору хватает благоразумия и такта подчиниться. Киипа, встревоженная моей вспышкой, крутится у меня на плече.

– Опасность, – говорю я Канджуру Палджору, – заключается в избыточном расходе топлива. Если мы слишком далеко отклонились от курса, нам не хватит запасов антиматерии, чтобы добраться до Гуге. Я верно описала нашу ситуацию?

– Да, ваше святейшество.

Он не преклоняет колени, как волхвы перед младенцем Христом, но приседает так, что наши лица оказываются на одном уровне.

– Я думаю – я почти уверен, – что у нас хватит топлива, чтобы завершить полет. Но сейчас даже самая малая разница может оказаться критической. Если возникнет еще хотя бы одна ситуация, которая потребует корректировки курса…

– Мы можем не долететь.

Палджор кивает и похлопывает Киипу по крошечной спинке – жест утешения.

– Как это вообще случилось?

– Человеческий фактор. Увы.

– Скажите мне, что произошло.

– Небрежность. Невнимание к данным, которые должны были предотвратить расхождение с курсом.

– Чья небрежность? Капитана Ксао?

– Да, ваше святейшество. Нима говорит, что за последние несколько недель его психика пошатнулась. То, что она считала эксцентричностью ума, оказалось возрастной деградацией. Капитан слишком долго не ложился в гибернацию и пережил слишком много стрессов. И он чересчур доверяет надежности электронных систем.

И еще он решил, что эскиз мандалы, посвященной нашей Надежде, важнее, чем его обязанности капитана, ведь страт-корабль запрограммирован добраться в пункт назначения на автопилоте. А в результате капитан сам ушел в режим автопилота.

– Где он сейчас? – спрашиваю я Палджора.

– Спит под медицинским наблюдением. Не урсидормизиновым сном, просто отдыхает, ваше святейшество.

Я благодарю Палджора и отсылаю его прочь.

Прижимаю к себе Киипу и утыкаюсь носом в ее сладко пахнущее личико.

Завтра я скажу Ниме, чтобы она велела своей команде оставаться не-спящими призраками, пока мы не будем точно знать все последствия ошибки капитана Ксао. Пока не станет понятно, удалось ли нам спастись от страшной участи – броска в никуда.

* * *

Моя малышка Киипа крутится в своей плетеной колыбели, и никакие ремни ее не удерживают. Я не боюсь, что она уплывет, если выключат гравитацию. Киипа обожает моменты невесомости. Она пользуется ими, чтобы упражнять свои руки-ноги и исследовать нашу каюту, где полно интересных вещей: статуэтки Будды, настенные украшения, звездные карты из металлической проволоки, модели космических кораблей. Киипе пять месяцев, и она явно считает себя большим зябликом или маленьким дельфиненком. Она порхает по воздуху или подпрыгивает на волнах, которые сама же и создает. Когда гравитация включена, Киипа перемещается по каюте ползком – медленно, но упорно. Маленькая попка движется вверх-вниз. На личике сосредоточенная гримаса, кончик розового языка высунут от усердия.

Будучи Далай-ламой, как говорят многие, я не должна была становиться матерью этого кальмарчика. Но у Карен, Саймона, Чжецуна и мамы Чжецуна другое мнение. И все они заботятся о Киипе. Даже советник Ти признает, что зачатие и рождение ребенка утвердили меня в чувстве кармической правильности происходящего сильнее любых других событий. Благодаря моей счастливой девочке я лучше выполняю свою работу. Святую работу.

Тем, кто неодобрительно цокает языком при виде Киипы, которая вертится у меня на руках, я говорю так:

– Этот ребенок – мое Колесо времени, моя мандала. Она способствует моему просветлению и совершенствованию. Настанет время, и она найдет собственный путь, исполнит свое предназначение. Умерьте негодование, и вам будет легче исполнить свое.

Но хотя я не беспокоюсь о Киипе во время отключений гравитации, я беспокоюсь о ее будущем… и о будущем всех нас.

Сможем ли бы благополучно добраться до системы Глизе 581? Из пятидесяти баков с замороженной антиматерией, с которыми (задолго до моего рождения) мы отправились в полет, тридцать восемь уже опустошены и сброшены. Палджор говорит, что мы примерно наполовину исчерпали тридцать девятый бак. Нам осталось пять с половиной лет до расчетного времени прибытия на орбиту Гуге. Со стороны наш корабль, лишенный большинства баков, начинает походить на обглоданный рыбий скелет самого себя, каким он стартовал к цели. Если «Калачакра» и долетит, то на последних остатках топлива, без резервов.

Я наивно предположила, что переход в режим торможения пойдет нам на пользу. Но Палджор сказал, что сброс скорости для страт-корабля (чтобы не перелететь через Гуге, как мячик для гольфа через лунку) потребует больше топлива, чем я полагала. Он продемонстрировал мне расчеты в доказательство того, что последний отрезок на пути к Гуге мы должны пройти с повышенной надежностью. Мы не могли себе позволить никаких случайностей, потому что наш аварийный запас антиматерии уже был истрачен – растворился в пространстве, истекая с магнитных катушек, генерирующих плазменный щит впереди корабля.

А вот во что я не верю, так это в то, что людей надо защищать от информации, которая напрямую связана с их жизнью. Поэтому советник Ти по моему распоряжению объявил всем не-спящим на корабле об опасной ситуации, в которой мы оказались. К счастью, общей паники не последовало. Вместо этого члены экипажа взялись разрабатывать стратегии экономии топлива, а монахи и монахини «Юцанга» – возносить молитвы о нашем благополучии. Уже очень скоро, когда мы начнем тормозить, все без исключения на корабле выйдут из гибернации и будут знать все, что происходит. Палубы корабля заполнятся людьми, готовящимися выйти на орбиту Гуге, оценить пригодные для обитания области между обращенной к солнцу стороной планеты и другой стороной, повернутой во мрак, и решить, которую из областей мы выберем для поселения.

Время в пути: 102 года
Компьютерные дневники Далай-ламы поневоле, возраст 27 лет

Ксао Сонгда, наш капитан в отставке, умер двенадцать часов назад. Хотя Киипа на прошлой неделе отпраздновала свой первый день рождения, он так ее и не увидел.

Отдых под присмотром медиков не вернул капитану здоровья. Ксао беспокойно расхаживал по комнате и сумбурно говорил вслух. Понять его мог только тот, кто владел северными диалектами китайского языка. Симптомы говорили о нарушениях личности, подобных сенильной деменции, но прежде неизвестных медицине. Наши врачи пытались улучшить состояние Ксао при помощи транквилизаторов, плацебо (очень глупо, как по мне), экспериментальных диет и долгих прогулок по общественным местам отсека «Кхам». Ничего из перечисленного не помогло успокоить его и прекратить его невразумительные монологи. Я так хотела, чтобы Киипа встретилась с нашим капитаном (точнее, с его предыдущей аватарой, а не с нынешней жалкой реинкарнацией), но не рискнула напугать ребенка встречей с безумцем.

Стоит отметить, что все на борту «Калачакры», зная жертвы, которые принес капитан ради нашего общего блага, простили ему навигационную ошибку. Все выказывали ему уважение, относились к нему вежливо и терпеливо, как он того заслуживал. Нима Фотранг, которая стала нашим капитаном, полагает, что Ксао Сонгда и Сакья Гьяцо пострадали от одной и той же болезни, ведущей к распаду личности, хотя проявления ее были разными. Сакья использовал тантрические практики, чтобы положить конец своей жизни, а Ксао дошел до состояния, подобного болезни Альцгеймера. Но в конечном итоге их обоих нехватка сна, подавленное беспокойство и переутомление привели к смерти.

Думаю, что Ксао взялся за эскизы мандалы для конкурса как способ облегчить свое бремя. Когда стало окончательно ясно, что капитан не оправится от болезни, Иэн Килкхор пересмотрел все в его каюте, чтобы мы могли сохранить память о нем. Капитан Сонгда был стойким приверженцем тибетского буддизма, и он вел нас к цели на протяжении семнадцати световых лет из двадцати. Иэн принес мне две сотни эскизов мандалы, нарисованных капитаном от руки и в графическом редакторе.

Эти рисунки нас ужаснули и опечалили. То, что Ксао рисовал сам, больше напоминало разноцветные пятна Роршаха. Чертежи, созданные при помощи компьютерной программы, выглядели геометрическим кошмаром воспаленного разума. В них можно было рассмотреть зазубренные клыки, кривые когти, извивающихся червей и змеиные глаза. Ничего похожего на мандалу моей мечты.

– Увы, – сказал Иэн. – Старик, похоже, проглотил гипофиз комодского варана.

Учитывая нашу ситуацию с топливом и кончину капитана Ксао, я пока отложила конкурс на лучший эскиз мандалы.

Многие на «Калачакре» выступают за то, чтобы – со всем почтением к памяти капитана Сонгда – выбросить его тело в космическую пустоту. Еще один ломтик человеческой плоти в жертву великому ничто. Как я уже писала в своих заметках, мы неоднократно поступали так с телами умерших. Это вполне согласуется с буддийскими принципами, а в данном случае – еще и с земным обычаем хоронить капитана корабля за бортом. Ксао был великим капитаном. Но я предложила, как мне кажется, лучший вариант: доставить тело Ксао Сонгда на Гуге и выставить на камнях для небесного погребения. Бури сорвут плоть с его костей, подобно хищным птицам на Земле, и тело капитана станет нашим первым пожертвованием планете.

* * *

Один рабочий цикл тому назад капитан Фотранг начала торможение «Калачакры». Нам осталось четыре года пути до Глизе 581 g, и Канджур Палджор говорит, что, если наш плазменный щит не пробьет метеорит и не случится иного из ряда вон выходящего бедствия, мы успешно достигнем цели. Иэн замечает, что мы выберемся на планетарную орбиту, как транспортное средство с двигателем внутреннего сгорания, пыхтя и чадя. Я не вполне понимаю аналогию, но суть ясна. Хвала богам! Если бы только время шло быстрее.

Между тем я держу Киипу не-спящей. Меня не волнует мнение призраков, которые советуют мне уложить ребенка в капсулу и погрузить в химический сон. И я, и Чжецун получаем много радости от присутствия дочери, но дело не только в этом. Пусть Киипа станет старше и успеет побольше узнать к тому моменту, как мы спустимся на поверхность Гуге. В возрасте пяти-шести лет ее ум будет острее, и физически она будет более развитой, если проведет это время не в гибернации.

Каждый день, каждый час мое нетерпение усиливается. А наш корабль движется вперед.

Время в пути: 106 лет
Компьютерные дневники Далай-ламы поневоле, возраст 31 год

Практически все на борту заняты подготовкой. Менее чем через неделю наш страт-корабль доберется до Гуге. Мы встретимся с планетой на ее орбите – там, где солнце удерживает при себе ее массивный шар, сплюснутый на полюсах. Мы совершим несколько высадок в Страну снегов на нашем спускаемом аппарате, на «Якспрессе».

Чжецун будет вести челнок в одной из первых вылазок и полетит запасным пилотом еще в одной. Вместе с другими пилотами он проводит ежедневные проверки челнока, висящего в ангаре в переплетении пластиковых канатов. Другие техники занимаются своей частью работы, чтобы обеспечить надежность каждой механической детали – и надежность человеческого фактора тоже. Тревога в нас борется с надеждой. По моему настоянию бодхисатвы «Юцанга» переходят с палубы на палубу, помогая в наших трудах. Святые люди привлекают позитивные энергии в каждый отсек и делятся энергией со всеми, кто там работает.

* * *

Через двенадцать часов после того, как капитан Фотранг вывела «Кала– чакру» на орбиту Гуге, советник Ти приходит ко мне сообщить, что монахи завершили создание мандалы. Желтые шапки сами выбрали лучший из эскизов, без меня. Я с нетерпением спрашиваю, кто же победитель.

Автор избранной бодхисатвами мандалы – Люсинда Гомес, подросток из отсека «Амдо».

Недди просит монахов перенести магнитный щит с готовой мандалой в Бхава-парк, место отдыха в отсеке «Кхам». Благодаря тому что песчинки внутри закрытой конструкции удерживаются магнитным полем, мандалу можно установить вертикально. Летающая камера в парке передает ее изображение на большие экраны, установленные в общественных местах, и на мониторы видеокабинок. Разноцветная, яркая, с замысловатым узором – мандала теперь повсюду. Люди «Калачакры» празднуют прибытие к Гуге, едят и пьют, веселятся. Я стою перед оригиналом мандалы в Бхава-парке. Вокруг в изобилии развешаны ленты с молитвами и флаги. Я приветствую возбужденную Люсинду Гомес и монахов-художников, поздравляю их, обращаюсь с речью ко всем вокруг, и люди радостно откликаются на мои слова.

Желтые шапки распевают молитвы, посвящая мандалу божествам. Монахи исполнили мое поручение. Мандала распространяет на всех нас благословение великой Надежды и сплоченного Сообщества – их символы находятся в центре мандалы, в ее дворце. Киипа, которой уже почти шесть, тянется к нижней части мандалы.

– Здесь красивее всего, – говорит она.

Она никогда еще не видела завершенную мандалу во всем ее великолепии.

Монахи-художники снимают щит с мандалой с подставки, чтобы положить его горизонтально и смешать узор при помощи направленных внутрь конструкции потоков воздуха. Как диктует традиция, мандала должна быть разрушена, символизируя непостоянство всего сущего. Но я останавливаю их, подняв руку.

– Мы не станем разрушать эту мандалу из песка, – объявляю я, – пока не будет основано стабильное поселение на Гуге.

Все в парке Бхава встречают мое заявление радостными криками. Монахи возвращают мандалу на подставку. Тысячи пестрых конфетти высыпаются на нас из подвешенных наверху коробок, играет музыка, люди поют, танцуют, едят, смеются, движутся в толпе.

Киипа ловит порхающие в воздухе бумажные и пластиковые снежинки, глаза ее сияют восторгом.

* * *

Наш спускаемый аппарат покидает чрево отсека «Кхам» и направляется к планете Глизе 581 g, более известной всем на борту «Калачакры» как Гуге, Страна снегов.

Отсюда дружелюбная звезда, вокруг которой вращается Гуге, напоминает желток от колоссальной яичницы-глазуньи – скорее красноватого оттенка, чем желто-оранжевого. Рассеянная оранжевая корона вокруг солнечного диска играет роль яичного белка. Возможно, звучит не столь аппетитно, как выглядит, но мы проголодались. Мы хотим поскорее заполучить этот новый мир.

Гуге поблескивает внизу, как старая монетка.

За первую неделю на поверхности планеты колонисты разбили палаточный лагерь в одной из зон устойчивого климата близ терминатора. С высоты терминатор выглядит светлой дугой. Холодная сторона планеты являет смешение голубоватых и серых тонов с продолговатыми пятнами снежных полей и просторами ледников.

Колонисты стали между собой называть базовый лагерь Лхасой, а неровную местность вокруг него – Новым Тибетом. Люди на «Калачакре» приняли эти имена с великой готовностью, а советник Ти плакал, не скрывая слез.

Я наконец нашла в своем сердце любовь к этому человеку. Когда я впервые отправляюсь вниз, на планету, то уношу с собой его благословение. (Саймон, мой отец, уже внизу. Он исследует возможность выращивать ячмень, пшеницу и другие злаки в условиях разреженного воздуха и низких температур.) Киипа, разумеется, пока остается на страт-корабле – в каюте Недди, которую он теперь открыто делит с ее бабушкой, Карен Брин Бонфис. Недди и Карен Брин обожают и бессовестно балуют мою дочь.

Наш спуск не займет много времени, но я, как и большинство других колонистов второй волны, осознанно вхожу в транс. Я фокусируюсь на фотографии, которую Недди вручил мне после демонстрации мандалы на празднестве в честь нашего прибытия. Я проигрываю в своей памяти сказанные им слова.

– Когда ты стала подростком, Грета, я начал сомневаться в том, что ты сохранишь верность дхарме и буддийским принципам.

– Как тактично с твоей стороны сообщить об этом только сейчас, – усмехаюсь я.

– Но я никогда не терял веру на более глубоком уровне. Сейчас я могу сказать, что мои невысказанные сомнения развеялись, как летний туман на лугу.

Он отдал мне потертую фотографию – не прочный d-куб, а именно фотографию. Над ней я сейчас и медитирую.

На снимке запечатлен тибетский мальчик лет восьми-девяти, с широкой улыбкой глядящий в объектив. Он обнимает за плечи маленькую девочку, которая тоже глядит прямо перед собой, – розовощекую девочку с такими знакомыми глазами, что я просто разрываюсь от ужаса и счастья. Глаза маленькой сестрички предыдущего Далай-ламы, которая прожила так недолго, смотрят на меня со старой фотографии.

Они же смотрят на меня с лица Киипы.

Я медитирую над этой головоломкой, разглядывая ее со всех сторон. Скоро «Якспресс» опустится в Новом Тибете.