Текст книги "Двадцать световых лет до Страны снегов"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Я громко смеюсь.

– И что, его святейшество выдал твоему дружку разрешение на столь искаженный в собственных интересах путь тантры?

– Думай как хочешь, но подход Недди… советника Трунгпа к этому вопросу и дотошность, с которой он все изложил, повлияли на Далай-ламу. В конце концов, Ньендак Трунгпа был его регентом в изгнании в Дхарма– сале, его главным советником в Индии, советником и другом здесь, на «Калачакре». С чего бы вдруг Далай-лама счел своего мудрого советника негодяем?

– Может, потому что он спал с чужой женой и оправдывал это, громоздя гору мистической дребедени?

Мама хмурится и из последних остатков терпения продолжает свой рассказ. Связь советника Ти и мамы, плюс все те разговоры, которые советник Ти вел с его святейшеством, чтобы оправдать свое поведение, повлияли на Далай-ламу. Он погрузился в мрачные раздумья, которые затем перешли в настоящую депрессию. Чтобы избавиться от депрессии, Сакья Гьяцо прибег к спячке. Но через три месяца он вышел из капсулы в таком же угнетенном состоянии духа. Энергия его личности истощилась, и он поделился с советником Ти своим страхом умереть в дороге, не добравшись до Гуге. Мамин любовник принял эти разговоры близко к сердцу и посоветовал Сакья Гьяцо побывать в детском саду, оказаться среди детей.

Далай-лама посетил детсад в отсеке «Амдо» и встретил там меня, Грету Брин Брасвелл. Я так понравилась ему, что он стал часто бывать в детсаду и всегда выделял меня среди других детей. Он говорил, что я напоминаю его младшую сестру, которая умерла совсем маленькой от ревматической лихорадки.

– Я помню, как однажды его святейшество посетил нас в детсаду. Но не помню, чтобы он появлялся так часто.

– Тебе было четыре года, – говорит мама. – Что ты можешь помнить?

Она рассказывает, как вместе с советником Ти побывала в кабинете Сакья Гьяцо на верхней палубе отсека «Амдо». Работали генераторы гравитации, так что можно было пить чай из чашек. Они пили зеленый чай, ели ячменный хлеб и говорили о депрессии Далай-ламы.

Его святейшество вновь высказал опасение, что, даже если он ляжет в спячку на все оставшееся время пути, в какой-то момент его душа ослабнет настолько, что мы, его народ, прибудем на Гуге без своего духовного лидера. Советник Ти упрекнул его за это беспокойство, которое назвал эгоцентричным, хотя Далай-ламу волновала не его собственная судьба, а общее благо.

Мама принесла меня на эту встречу. Я спала – не тем сном, которым спят в капсуле, а обычным, как уставший ребенок, – у нее на коленях, на свернутом подкладкой наружу пончо. Это пончо папа Саймон взял с собой на корабль как подарок от бывшего соседа по общежитию Технологического университета Джорджии. Пока взрослые разговаривали, я вертелась и потягивалась, но ни разу не проснулась.

– Этого я тоже не помню.

– Я же говорю, ты спала. Ты вообще слушаешь меня?

– Слушаю. Просто… – Я перебиваю себя. – Рассказывай.

Мама рассказывает. Она вспоминает, как Далай-лама наклонился и приложил губы к моему лбу, словно бы отметил меня. Затем он пустился размышлять вслух, как было бы чудесно, если бы я, повзрослев, заняла его место. Чтобы я руководила не только духовным совершенствованием людей «Калачакры», но и колонизацией Страны снегов. Он высказал сомнения в том, что у него самого хватит энергии на эти задачи. А вот у меня хватит, он уверен. Моя энергия никогда не исчерпается.

Слова его святейшества, говорит мама, нашли глубокий отклик в ее сердце. Они звенели, будто хрустальный колокол, и отзывались в ней тихим звоном, и возвращались многократным эхом. Нарисованная им картина была чистой и прекрасной, как звездный свет.

Позднее мама и советник Ти обсуждали свою встречу с Далай-ламой. Говорили о судьбе, которой его святейшество желал бы для меня – духовного лидера и руководителя колонии на Гуге. Мама спросила, насколько реально воплощение этого плана на практике. Когда-то советник Ти опекал юношу по имени Сонгстен Чодрак, который затем принял имя Сакья Гьяцо и поднялся к нынешнему величию. Если его святейшество умрет, а советник Ти возьмется опекать меня, то, быть может, и я взлечу так высоко?

– Недди сказал, что он слишком стар, чтобы снова ввязываться в эти утомительные игры, – вспоминает мама. – Но я ответила, что он еще молод, уж я-то знаю. И моя вера в него, мое восхищение его зажгли.

Мне трудно поверить тому, что рассказывает мама. Но она буквально начинает светиться от воспоминаний, ее аура становится живой и теплой, как у Далай-ламы в раке.

– Именно тогда, – говорит мама, – я увидела в тебе великие возможности, о которых прежде не задумывалась. Разве могла бы я просто так, на ровном месте вообразить для тебя столь грандиозную судьбу?

Она восхищенно улыбается мне, а мой желудок сжимается, как мокрое белье, развешанное сохнуть на металлической раме.

– Хватит. Не говори больше ничего.

– Ну что ты, – произносит мама с упреком. – Я еще не рассказала тебе самое важное.

Хвала богам, дальше она излагает события вкратце. Сакья Гяьцо пал духом настолько, что больше походил на разочарованного в жизни байрони– ческого героя, чем на невозмутимого бодхисатву. Мама попросила советника Ти передать его святейшеству, что если несчастный случай или тяжелая болезнь прервут его жизнь, она не возражает, чтобы он направил свою бхава в телесное вместилище ее дочери. Тогда наши сущности смешались бы, и его душа, продленная во мне, продолжала бы трудиться на наше общее благо и по прибытии на Глизе 581 g.

Как-то это слишком запутанно для меня. Я прошу маму повторить, и она рассказывает мне то же самое в тех же выражениях. Похоже, она вызубрила их наизусть, как заклинания. Мне просто дурно от этого.

И все-таки я задаю ей вопрос, потому что не могу не спросить:

– Советник Ти передал твои слова его святейшеству?

– Да.

– И что дальше?

– Сакья выслушал своего советника. Затем он на два дня погрузился в медитацию. Он размышлял над метафизическими и практическими следствиями моих слов.

– Договаривай, – прошу я. – Пожалуйста, скажи уже.

– На следующий день Сакья умер.

– Ин-фрахт мимо карты, – бормочу я.

Глаза мамы расширяются.

– Извини, – говорю я. – От чего именно он умер? Ты когда-то сказала мне: «от естественных причин, но в слишком молодом возрасте, чтобы это выглядело естественным».

– Я не солгала тебе. Не вполне. То, что сделал Сакья, стало для него естественным. Он разуверился в своей текущей жизни, он отчаялся. Ты была в тот момент достаточно мала, чтобы принять в себя его перерождающееся сознание. Но если бы он промедлил, ты стала бы старше и оказалась бы слишком взрослой для этого. Поэтому Далай-лама призвал на помощь мастерство тантрических практик, снизил температуру своего тела, замедлил частоту сердечных сокращений и понизил кровяное давление. Затем он окончательно остановил свое сердце. Он перешел из нашей иллюзорной реальности в бардо. После странствий в бардо душа Сакья Гьяцо вновь возродилась к жизни. Его самваттаника-винньяна, эволюционирующее сознание бодхисатвы, слилось с твоей душой.

Я отворачиваюсь от мамы и уплываю прочь. Бездумно пересекаю двор и подплываю к низенькой живой изгороди из кедров. А ведь Нима Фотранг была права насчет причины смерти Сакья Гьяцо. Она и сама не подозревает, насколько была права. Мне хочется выблевать свои кишки прямо на кедровые ветки, в мягкие серебристо-зеленые иглы. Хочется извергнуть из себя перерожденную сущность покойного Далай-ламы и избавиться от этого бремени.

Но как бы мне ни хотелось вывернуться наизнанку, физически меня не тошнит. Ничего не происходит. Мой желудок кажется меньше кедрового орешка. Зато мое эго раздулось до размеров пассажирского отсека нашего корабля, нашего «Колеса времени».

* * *

Позже я встречаюсь с Саймоном Брасвеллом, моим папой, в кафешке неподалеку от храма Джоканг, где подают чанг и бутерброды. Чтобы выта– щить его на встречу, мне пришлось найти гостевой дом, где он остановился, и связаться с ним со стойки регистрации. Но папа тоже хотел со мной увидеться. Это он выбрал заведение под названием «Бхурал», или «Синяя овца». Мы с ним занимаем подходящую кабинку, пристегиваемся, и папа набирает код оплаты, прежде чем я успеваю возразить. Наши бутерброды насажены на шпажки, воткнутые в пробковую столешницу, а напитки разлиты в специальные бутылочки, из которых жидкость нужно выдавливать. Отдых явно пошел папе на пользу, но все равно под глазами у него огромные синяки, что придает ему уязвимый вид.

– Я понятия не имела… – начинаю я.

– Что мы с Карен развелись из-за того, что она влюбилась в Ньендака Трунгпа? Вернее, в производимое им впечатление? Этот человек всегда умел преподнести себя – и как мужчину, и как политическую фигуру.

Я молча смотрю на отца.

– Прости. Обычно я стараюсь не брюзжать как брошенный супруг.

Я по-прежнему не могу ничего сказать.

Он сжимает бутылку и делает несколько больших глотков ячменного пива. Потом спрашивает:

– Ты хочешь того, чего твоя мама и советник Ти хотят для тебя? Я имею в виду – на самом деле хочешь?

– Не знаю. Никогда не знала. Но сегодня мама сообщила мне причину, по которой я должна этого хотеть. А поскольку я должна – значит, я этого хочу. Ну, я так думаю.

Папа изучает меня со странной смесью раздражения и нежности.

– Я задам тебе прямой вопрос. Ты веришь, что Сакья Гьяцо, который был реинкарнацией Авалокитешвары, божественного прародителя тибетцев, перенес в тебя свою бхава? Так же как бодхисатва Авалокитешвара предположительно воплощался в двадцати предыдущих Далай-ламах?

– Папа, я ведь не тибетка.

– Я спрашивал тебя не об этом.

Он снимает со шпажки свой бутерброд с синтетическим мясом и яростно вгрызается в него. Жуя, папа невнятно говорит:

– Ну?

– Завтра состоится церемония золотой урны. Жребий установит истину, так или иначе.

– Дерьмо яка, Грета! Об этом я тоже не спрашивал.

Я чувствую, как к глазам подступают слезы, а в горле набухает комок.

– Я думала, мы просто поболтаем за едой, а не начнем выяснять отношения.

Папа жует уже не так агрессивно. Проглатывает кусок и надевает бутерброд обратно на шпажку.

– Милая светская беседа, да? Ничего по существу. Никакой правды.

Я отворачиваюсь.

– Грета, прости меня, но я не подписывался быть отцом живого воплощения божества. Мне даже мысль о колонизации другой планеты во благо тибетского буддизма была как-то побоку.

– Я полагала, ты приверженец тибетского буддизма.

– Ну да, конечно. Рожденный и воспитанный в Боулдере, штат Колорадо. На самом деле нет. Я решил участвовать в экспедиции, потому что любил твою мать и мне нравилась идея космического полета. Ради этого я был готов согласиться с буддизмом. Вот как я оказался в семнадцати световых годах от дома. Понимаешь?

Я ничего не ем. Ничего не пью. Не говорю ни слова.

– По крайней мере, я сказал тебе правду, – говорит папа. – Даже несколько правд. Можешь ответить мне тем же? Или тебе так охота возвыситься в Далай-ламы, что правда через рот не пролазит?

Я не ждала от Саймона неприятных откровений и такой силы эмоций. Все это вместе действует на меня, убирает какой-то блок. Я обязана отцу своей жизнью, по крайней мере отчасти. И острое осознание того, что он никогда не переставал тревожиться обо мне, требует воздать ему правдой за правду.

– Да, я могу ответить тебе тем же.

Папа смотрит мне в глаза, не отрываясь. Все-таки ужасные синяки у него под глазами.

– Я не выбирала такой путь. – говорю я. – Все это на меня просто свалилось. Я хочу быть хорошим человеком, может быть – бодхисатвой, может быть, даже Далай-ламой. Но…

Он поднимает бровь и ждет. На губах его играет легкая тень усмешки.

– Но меня не радует, что я этого хочу, – завершаю я.

– Буддисты стремятся не к радости, Грета, а ко вселенской отстраненности.

Я отвечаю ему самым страшным взглядом из репертуара Раздраженной Дочери, но воздерживаюсь от закатывания глаз.

– Мне просто надо изменить свое отношение к этому. Только и всего.

– Как ни вывихивай свое отношение, карп не станет кугуаром, ягодка. Когда-то он звал меня этим ласковым словом.

– Мне не нужно ничего вывихивать. Лишь слегка подкорректировать.

– Ага.

Папа выдавливает себе в рот глоток пива из бутылки и кивает на мой бутерброд – поешь, мол.

Комок в горле прошел, мой аппетит вернулся. Я ем и пью и вдруг понимаю, что все посетители «Бхурала» – монахи и миряне – отметили мое присутствие. Это беспокоит. К счастью, они уважают наше личное пространство.

– А если жребий падет на юного Тримона, – говорит папа, – и твоя жизнь пойдет другим путем, что тогда сделает тебя счастливой?

Ну, это примерно как если бы крестьянскую девушку в древности спросила подруга, просто в шутку: «А что бы ты сделала, если бы король выдал тебя за принца?» Только наоборот. Поэтому я не могу ничего ответить, разве что покачать головой.

Папа ждет ответа, не сводя с меня вопросительного взгляда. Он изучает меня, как родитель ребенка, и это отношение ничем не изменить. Он молчит, но его взгляд, его терпение, само его присутствие рядом со мной говорят о тех вещах, которые много лет оставались между нами невысказанными.

В задумчивости я откидываюсь назад.

– Одну правду я тебе уже сказала, – говорю я отцу. – Может, на сегодня хватит?

К нам в кабинку заглядывают девочка-подросток с матерью, слегка подгребая руками, чтобы оставаться на месте. Хотя я не видела девочку несколько лет (конечно, она же была в гибернации), я тотчас узнаю ее по агатовым глазам на эльфийском личике.

Мы с папой отстегиваемся и всплываем. Я тянусь к девочке, чтобы обнять ее:

– Алисия!

И говорю ее маме с неподдельным чувством:

– Рада видеть вас обеих, миссис Палджор!

– Простите, что помешали, – наклоняет голову миссис Палджор.

– Ничего страшного.

– Мы просто не могли не пожелать вам удачи в завтрашней жеребьевке. Алисия места себе не находила, пока Канджур не достал нам приглашения на церемонию золотой урны.

Канджур Палджор, отец Алисии – наш главный специалист по антиматерии, он занимает свой пост с самого начала полета. Уж если кто и мог добиться, чтобы его жену и дочь пригласили в «Юцанг» на празднество, так это Канджур Палджор. Его авторитет непререкаем, он пользуется всеобщим уважением. Алисия смущается, но смотрит на меня с обожанием. Девочка вспоминает, как я много раз приходила в «дом Момо», чтобы покачать ее на руках, а позже заглядывала в дом ее родителей в отсеке «Кхам» и брала ее прогуляться в научный центр или на художественную выставку.

– Спасибо вам, – говорю я. – Спасибо.

Я обнимаю девочку. Обнимаю ее мать.

Мой отец кивает и улыбается, хотя и скованно. Похоже, папа не встречал прежде ни Алисию, ни миссис Палджор. С Канджуром он, конечно, знаком – кто не знает этого человека?

Жена и дочь Канджура Палджора исчезают мгновенно, как и появились. Папа вздыхает с облегчением, отчего мне становится за них обидно.

– Я была практически второй матерью этой девочке! – говорю я.

Папа опускается обратно на сиденье, помогая себе руками.

– Думаю, ты преувеличиваешь. Миссис Палджор вполне убедительна в своей роли.

* * *

На следующий день задолго до полудня двор храма Джоканг забит под завязку левитирующими монахами, монахинями, йогами, ламами и небольшим количеством мирян, приглашенных из двух других пассажирских отсеков.

Трудно описать, как я себя чувствую. Если мама рассказала мне правду про сердечный приступ Сакья Гьяцо, я не имею права отказаться от жеребьевки с помощью золотой урны. Сделать так значило бы нанести оскорбление – худшее из возможных – его пунарбхава, то есть кармическому перенесению из одного жизненного сосуда в другой, из его тела в мое. Хотя всем известно, что я родилась за несколько лет до смерти Далай-ламы. Но отказаться от участия – значит также чудовищно оскорбить всех, кто поддерживает мою кандидатуру, кто верит в меня. И все-таки…

Имел ли Сакья право сам выбирать, в ком ему возродиться? Имею ли я право воспрепятствовать его воле? Или мне выпала лишь обязанность принять и покориться? Столько эгоистического намешано в этой ситуации, что вряд ли кто-то из моих наставников счел бы ее соответствующей буддийским принципам. Ни Ларри, ни Килкхор… разве что советник Ти.

Или я здесь неправа? Возможно, социум, мчащийся на скорости в двадцать процентов световой в направлении смутно маячащей кармической цели, сбросил не только путы земного тяготения, но и жесткие догмы буддийской тантры? Этого я не знаю. Знаю лишь, что не могу отказаться от участия в церемонии, не предав хорошего человека, любившего меня благородной и невинной любовью.

Итак, я и Чжецун Тримон, оба в расшитых облачениях, подплываем к круглому помосту, на котором присные Панчен-ламы уже укрепили золотую вазу с узким горлом.

Монахи и монахини, покачиваясь в воздухе нестройными рядами, исполняют песнопения. Наши группы поддержки, моя и Чжецуна, разместились позади нас. Сопровождающие зависли на разной высоте – так, чтобы не заслонять вид на золотую урну. Маленькие летающие камеры, сделанные в виде птиц, транслируют церемонию для зрителей всех трех отсеков.

Чжецун выглядит совсем юным. На его лице восторженность мешается с испугом.

Панчен-лама Лхундруб Гелек вздымает руки и объявляет начало церемонии. Он преисполнен яростной энергии, аки грозный серафим. Два монаха помогают ему удержаться на месте, иначе бы святой лама величественно вознесся к потолку. Настоятельница Еше Яргаг плавает на метр правее него. Ее тоже придерживают помощницы, чтобы почтенную мать-настоятельницу не болтало туда-сюда. Лхундруб Гелек сообщает публике, что конверты с именами Чжецуна Тримона и Греты Брин Брасвелл помещены в золотую урну. В отличие от земной церемонии, никто не станет их вытаскивать. Мы просто подождем.

Мы просто подождем… пока один из конвертов всплывет из урны сам собой. Тогда Панчен-лама откроет его и во всеуслышание прочтет имя преемника Далай-ламы – для тех, кто участвует в церемонии во дворе храма, и тех, кто следит за ней по телеканалам. Кого волнует, что ожидание может продлиться часы? Если зрителям надоест, они вольны впасть в урсидормизиновую спячку.

Так что мы ждем.

Мы ждем… и наконец маленький синий конверт выплывает из узкого горла золотой вазы. Монах быстро хватает конверт, чтобы не уплыл, и отдает его Панчен-ламе.

Лхундруб Гелек вздрагивает, потому что за прошедшие пятьдесят с чем-то минут он слегка задремал. Он вскрывает конверт, вытаскивает листок с именем, читает… и отдает его настоятельнице Еше Яргаг. Взволнованные помощницы вцепились в нее и держат на месте, чтобы мать-настоятельница спокойно прочла имя вслух.

Всем уже всё понятно из того, что Панчен-лама передал свою миссию ей. Прежде чем Еше Яргаг успевает назвать имя, многие из присутствующих начинают хлопать себя по плечам. У меня текут слезы. Люди во дворе храма приходят в движение, кто-то всплывает вверх, кто-то опускается ниже – пространственный танец в невесомости, хоровод в мою честь.

Время в пути: 95 лет
Компьютерные дневники Далай-ламы поневоле, возраст 20 лет

Панчен-лама и другие важные чины в монастырской иерархии «Юцанга» вместе со светскими властями «Амдо» и «Кхама» записали моих родителей в корабельную аристократию.

Такие же почести, разве что чуть меньше, оказали родителям Чжецуна Тримона и ему самому. Чжецун выразил желание служить колонистам как бодхисатва, метеоролог и пилот спускаемого аппарата. Его религиозное и инженерное обучение проходит параллельно, и он делит свое время между техническим отсеком «Кхам» и монастырями «Юцанга».

Что до меня, я провожу по месяцу в каждом из наших трех отсеков по очереди. Люди в основном довольны таким порядком. Моя главная цель – править (я предпочитаю термин «осуществлять руководство») таким образом, чтобы свести к минимуму неизбежные конфликты и способствовать всеобщей гармонии.

Время в пути: 99 лет
Компьютерные дневники Далай-ламы поневоле, возраст 24 года

Я провела уже почти пять лет в своей якобы священной должности. До нашего прибытия на Гуге осталось всего семь земных лет. Размышляя об этом, я вызвала к себе советника Трунгпа.

– Какие будут распоряжения, ваше святейшество?

– Мы проведем ритуал создания мандалы из песка, посвященной окончанию пути. Мандала будет символом нашего сплоченного Сообщества и нашей великой Надежды, – я выделила большие буквы интонацией, – которые побудили нас совершить это путешествие. Нужно объявить, что любой человек на борту «Калачакры» может представить свой эскиз на конкурс.

Советник Ти хмурится.

– Представить эскиз?

– Ваш новый слуховой аппарат прекрасно работает.

– На конкурс?

– Любой человек на «Калачакре» может представить свой эскиз.

– Но…

– Монахи «Юцанга», которые будут воплощать мандалу, выступят судьями в анонимном конкурсе и определят финалистов. Я выберу художника-победителя.

Советник Ти отводит глаза.

– Идея конкурса противоречит одной из заявленных вами идей, идее сплоченного Сообщества.

– Вы против моего замысла в целом?

Он не дает прямого ответа:

– Назначьте уважаемого художника из числа Желтых шапок, пусть сделает эскиз мандалы. Вы избежите бюрократического процесса судейства и снизите недовольство публики.

– Послушайте, Недди, конкурс развлечет людей. После столетия взаперти в этой запущенной в вакуум консервной банке мы все заслужили немного развлечься.

Недди хотел бы спорить. Но что он может сказать мне, Далай-ламе, такого, что не прозвучало бы как гимн эгоизму? (Да простит меня предок Ченрезиг, но я наслаждаюсь конфузом советника.) Что поделать, часть моей личности воспитана в духе западной цивилизации, и мне приходится скрывать ее от своих подданных – ненавижу это слово! – которые признают лишь восточный путь покорности и фатализма. Какой мужчина в возрасте и статусе советника Трунгпа был бы рад получать указания от женщины двадцати четырех лет?

Наконец он мягко говорит:

– Я этим займусь, ваше святейшество.

– Я сама могу этим заняться, но мне хотелось знать ваше мнение.

Он кивает с понимающим видом, мол, ему известно, как мало значит его мнение, и почтительно делает шаг назад.

– Не уходите. Мне нужен еще ваш совет.

– Так же, как вам было нужно мое мнение?

Я беру его под руку и веду в уголок, где мы можем сесть и поговорить неофициально. Хорошо, что искусственная гравитация теперь работает стабильнее. Недди выглядит старым, уставшим и настороженным. И хотя он пока не знает – для настороженности у него есть причины.

– Я хочу родить ребенка, – говорю я.

– Советую вам этого не делать, ваше святейшество, – быстро откликается он.

– Я прошу совета не в этом вопросе. Помогите мне выбрать отца ребенка.

Недди краснеет.

Я выбила из него дух. Он хотел бы отпустить едкое, обескураживающее замечание, но может лишь слабо пыхтеть.

– На случай, если вам это пришло в голову, вы в списке не значитесь… хотя мама однажды дала вам высокую оценку, пусть я ее и не просила.

Советник Ти с трудом приходит в себя, но стискивает руки так, словно пытается выжать из них масло.

– Я сократила список кандидатов до двух человек. Иэн Килкхор и Чжецун Тримон. В последнее время я склоняюсь к кандидатуре Чжецуна.

– Лучше выберите Иэна.

– Почему?

И мамин любовник бесстрастно перечисляет мне все причины выбрать старшего из двух мужчин: физическая подготовка, владение боевыми искусствами, зрелость, интеллект, образование (светское, религиозное и техническое), административные навыки и давняя привязанность ко мне. Чже– цуну еще нет двадцати, и хотя у него хорошие способности в двух или трех областях, он пока не успел добиться заметных успехов. Из-за нашей разницы в возрасте пойдут слухи, что я воспользовалась своим положением, чтобы затащить его в постель. Советник Ти просит меня оставить юношу в покое.

Однако я знаю из частных разговоров, что, когда Чжецуну было десять лет, кто-то из монахов высокого ранга использовал его как пассивного сексуального партнера. Этот опыт висит на нем тяжким грузом. Видимо, тогда никого не взволновало, что монах воспользовался своим положением. Мальчик еще не был признан кандидатом в преемники Далай-ламы, а слухи – всего лишь слухи, кто может быть уверен? В таких случаях жертвы обычно молчат. И разве монах не человек? Ничего из этого я Недди не рассказываю.

– Выберите Иэна, – говорит он, – если вы намерены выбрать из них двоих.

* * *

Вчера я отправила по сети приглашение Чжецуну Тримону зайти ко мне по поводу его отца, который лежит тяжело больной в капсуле для гибернации. Чжецун пришел в каюту на верхнем уровне отсека «Кхам», доставшуюся мне в наследство. Он упал передо мной на колени, схватил за запястье и приложился губами к моим четкам, браслету и наручным часам. Чжецун хотел помолиться о выздоровлении отца, и я всем сердцем откликнулась на его просьбу.

Затем случилось кое-что еще, наполняющее меня не виной, но радостью. Я хотела от Чжецуна большего, чем благодарность за мои молитвы. И Чжецун хотел от меня большего, чем молитвы за здоровье его отца или за его собственные успехи в обучении. Как и я, он возжелал близости плоти. И поскольку воспитание диктовало нам дарить друг другу прощение, довольство и утоление печалей, я увлекла его к постели, сняла с него одежды и позволила ему снять одежды с меня. Мы тесно обнялись, и нам не было ни жарко, ни холодно, а хорошо и комфортно, поскольку инфразвуковые колебания поддерживали в моей каюте тепло и защищали от неудобств. Чжецун был чудесно нежен со мной, а я с ним, но все-таки…

Все-таки он был молодым мужчиной и быстро пришел в боевую готовность. Стрелка дрожала на отметке «полный вперед».

Я перебросила через него ногу и села верхом ему на живот, прижав его руки к бокам. Я обратилась к Чжецуну настолько честно, насколько могла помочь осознанная пустота внутри меня. Он притих и слушал. Пусть мы не пожалеем о том, что соединились, ни он, ни я, – так я сказала. Но если мы продолжим, он должен знать мои намерения. Я хочу, чтобы его семя вошло в меня, и укоренилось, и превратилось в плод. Я хочу нашего ребенка.

– Ты меня понимаешь?

– Да.

– Ты согласен?

– Согласен.

– И ты признаешь своим этого ребенка и станешь участвовать в его воспитании здесь, на корабле, и позднее, на планете Гуге?

Он обдумал мои слова. Он улыбнулся мне и выразил согласие.

– Тогда мы можем перейти к третьему возвышенному посвящению, – сказала я. – К совместной практике взаимной радости.

Я скользнула бедрами вниз по его животу и уперлась в пружинистый горячий фаллос. Прильнув к груди Чжецуна, я поцеловала его ложбинку между ключицами. Он нежно потянулся обнять меня – и тут отключились генераторы гравитации, это же надо было найти момент. Я всплыла вверх как русалка, ошарашенная настолько, что даже не вскрикнула. Чжецун рванулся за мной, не рассчитал, стукнулся о переборку, и его развернуло под углом ко мне.

У нас заняло некоторое время, чтобы найти удобное положение и все– таки совершить задуманное. Внезапное возвращение гравитации могло бы покалечить нас обоих, даже убить, но мы не стали откладывать. Мы справились с задачей и сделали это с истинной страстью.

«Ночь» закончилась. Чжецун спит, его ум спокоен и тело удовлетворено.

Я сижу за компьютером, пристегнутая ремнем, и записываю в дневник самое волнующее событие в моей жизни. Каждый нерв и синапс моего тела, каждая частичка моей души говорят мне: мы зачали ребенка. Хвала богам. Да будет так.