Текст книги "Зеркало для героев"

Автор книги: Майк Гелприн

Соавторы: Ольга Рэйн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Как там твой вериль, не настал ещё? – подтрунивал над Лаймой Олесь.

– Вериль не мой, – серьёзно отвечала та. – Он всегда общий. Ты ещё не влюбился в меня?

– Да вроде нет.

– Это хорошо. Значит, и вериля ещё нет.

– А будет?

– Не знаю.

Олесь пожимал плечами и отправлялся в рубку.

– Знаешь, дружище, – сказал Шандор, когда грузовоз покинул тоннель, преодолел подпространство и погасил скорость. – Я не жалею, что мы их взяли. На борту стало веселее, ты не находишь? Я бы сказал – уютнее. И вообще, это, оказывается, приятно, когда рядом с тобой кто-то есть. Не на одну ночь или, там, на пару, а постоянно, понимаешь?

Олесь кивнул. Он понимал. Привязался я, что ли, к Лайме, думал он, пытаясь проанализировать то, что происходило между ними изо дня в день. Привык к её улыбке, к заботе, к исходящему от неё лёгкому цветочному запаху. Возможно, притерпелся к пресному, безвкусному сексу. Правда…

– Шандор, – сказал Олесь вслух. – А у вас ничего не изменилось? Ну, в койке.

– Да нет, – Шандор скривился. – С каких дел? Хотя… – он задумчиво нахмурил брови и замолчал.

– Вот и мне кажется, что «хотя», – буркнул Олесь. – Нет-нет, ни о какой чувственности и речи нет. Но как-то оно стало, чёрт, не знаю даже, как это сказать. Естественнее, что ли? Или, может быть, привычнее?

* * *

Время в полёте тянулось медленно. Пассажирки освоились, с пищевым процессором они теперь управлялись лучше Шандора. Маленькая община сжилась, срослась, на «Одиссее» появились свои традиции. Одной из них стала набившая оскомину фраза «только не влюбись в меня».

– Почему ты постоянно твердишь это, Лайма? – однажды сердито спросил Олесь. – Что плохого произойдёт, если я, по твоим словам, влюблюсь?

Кожа Лаймы в который раз поменяла цвет с бледно-песочного на золотой, лигирянка потёрла виски ладонями.

– Ты чувствуешь, что начинаешь влюбляться в меня?

– Не знаю, – Олесь растерянно посмотрел Лайме в глаза. – Я привязался к тебе. Мы уже больше года вместе. Я спешу к тебе, когда заканчивается вахта. Знаю, что ты меня ждёшь. Мне нравится твоя стряпня, нравится, как ты двигаешься, как улыбаешься, нравится твой голос.

Олесь осёкся и посмотрел на выключенный транслятор.

– Ещё мне нравится лигирянский, – добавил он. – Никогда не думал, что так быстро его выучу. Нет, я, конечно, косноязычен, но…

– Мы можем говорить на английском. Хотя я не так быстро учусь, как ты. Или на обоих языках вперемешку. Это не так важно, Олесь. У меня есть просьба к тебе.

– Да? – улыбнулся Олесь, подумав, что Лайма собирается просить его о чём-то впервые за всё то время, что они вместе.

– Ты говорил, что через восемь месяцев по времени корабля мы прибудем на место, так?

– Так, – Олесь улыбнулся вновь. – Там у нас будет месячный отпуск. Ох, и оторвёмся же. Свежий воздух, солнце, земля под ногами. Люди.

– Люди, – повторила Лайма. – Когда мы окажемся там, отпусти меня.

– Что?! – изумился Олесь. – Как это «отпусти»?

– Просто брось. Так, как бросают женщин в вашем мире.

– Что за дичь? – ахнул Олесь. – Почему?

С минуту Лайма молчала.

– Вериль начался, – сказала она, наконец. – Наши мужчины, когда берут женщину за себя, знают, чем он заканчивается. Но идут на это потому, что так повелось в нашем мире.

Олеся передёрнуло. Он ошеломлённо потряс головой, слова Лаймы звучали зловеще.

– Чем же заканчивается вериль? – с досадой спросил он.

– Ты не поймёшь.

– Так объясни мне.

– Я не могу. «Верилю» нет объяснений. Ни на одном языке.

Олесь нервно заходил по каюте. Остановился.

– У меня нескромный вопрос, – сказал он. – Мне раз за разом становится лучше с тобой по ночам. А тебе со мной?

– И мне.

– Но я не изменился, я такой же, возможно, не слишком умелый. Получается, что изменилась ты. Вопрос: почему?

Кожа Лаймы стала цвета червонного золота.

– Это вериль, Олесь. Мы уже вступили в него. Но зашли ещё не слишком далеко. Ты отпустишь меня?

– Нет, – сказал Олесь твёрдо. – Не отпущу. Что бы этот вериль ни означал. Плевать я на него хотел.

– Напрасно, – прошептала Лайма. – На вериль плевать нельзя.

* * *

– Снова здорово, – буркнул Шандор. – Наши истории развиваются параллельно. Аолла тоже едва не каждый день талдычит мне про вериль. И просит её отпустить.

– Похоже на то, что этот вериль угрожает тем, кто в него вступает, – произнёс Олесь задумчиво. – Неясно только чем.

– Я никакой угрозы не ощущаю, – пожал плечами Шандор. – Девочки нервничают, это бывает. Мы ведь купили их, а по сути – взяли на четыре года в аренду. Вот они и думают о том, что будет с ними, когда станут больше не нужны.

– А ты как считаешь?

Шандор рубанул воздух ребром ладони.

– Никак, – сказал он угрюмо. – Ты меня знаешь: я циник, и к бабам отношусь соответственно, будь эти бабы хоть трижды красавицы с чуждым геномом. Но тут что-то особенное, сам не пойму что. Аолла, конечно, славная девочка, но во Вселенной живут миллиарды ничуть не хуже. Видимо, я всё-таки привязался к ней, хотя привязываться вовсе не думал. Что поделаешь, в наших-то обстоятельствах. Однако держаться за её юбку я точно не собираюсь.

Продолжать разговор Олесь не стал. Он тоже привязался к Лайме и проводил в её обществе всё свободное от вахт и бортовой рутины время. Он с удовольствием болтал с ней, дурачился, шутил и смеялся лигирянским шуткам. Обменивался историями, обсуждал древние и современные фильмы. Иногда отключал гравитационную установку, и они, держась за руки, летали в невесомости.

Разница в образовании сгладилась и стала незаметной. Олесю часто казалось, что лигирянка в интеллектуальном плане больше не уступает ему. Иногда он отчётливо чувствовал, что Лайма в следующую секунду скажет или сделает, и неизменно угадывал. Сначала Олесь удивлялся неожиданно открывшимся способностям к ясновидению, потом перестал. В конце концов, он прожил с Лаймой бок о бок без малого два года и за это время достаточно хорошо её изучил.

За месяц до расчётной даты прибытия Олесь обрезал палец, зацепившись за зазубренную скобу в трюме, когда проводил плановую инспекцию груза. Вернувшись в каюту, он обнаружил, что палец у Лаймы также залеплен пластырем. Тот же, что у него – указательный, на правой руке.

Вот оно что, понял Олесь. С ними стали происходить одни и те же вещи. Мало того, что они зачастую хором произносили одинаковые фразы на одном языке. Иногда Олесь даже видел, о чём Лайма думает. Не глазами видел, а иным, внутренним зрением. У них образовалась синхронность в поступках, в событиях, в мыслях. Или, скорее, даже не синхронность, а близость. У них даже зубы ныли одновременно.

Ещё через неделю Лолла слегла с головной болью. С ней это происходило не впервой, кибернетический доктор поставил привычный диагноз «мигрень» и прописал покой. Однако на этот раз вместе с Аоллой слёг и Шандор, голова у которого в последний раз болела лет семь назад, когда на неё свалилась плохо закреплённая пудовая балка в трюме. Через пару дней, впрочем, мигрень у обоих бесследно прошла.

Олесю было не по себе. Он чувствовал, что начинает понимать, о чём говорила Лайма, когда речь заходила о вериле. Но только лишь начинает.

* * *

На Гимероте дальнобойщиков ждали и приняли со всем радушием. Поселение на экваторе планеты отчаянно нуждалось в технике. В людях, впрочем, оно нуждалось ещё больше.

– Может, останетесь? – уговаривал мэр на следующий день после того, как «Одиссей» состыковался с орбитальной станцией и встал под разгрузку. – Здесь прекрасный климат, плодородная земля и богатые месторождения металлов. Каких-нибудь двадцать лет, и колония превратится в центр галактического масштаба. Мы все станем богачами, но сейчас каждая пара рук на счету. Вы, парни, ко всему с жёнами – подумайте, ваши дети…

– Не будем об этом, – прервал мэра Шандор. – Мы с напарником хотели бы спуститься в селение.

– Да-да, конечно, я распоряжусь.

Колонисты устроили прибывшим торжественный приём в недостроенном вертолётном ангаре: с праздничным столом на полтораста персон, взращёнными в местных теплицах овощами и фруктами, ягодными наливками с настойками и танцами до утра. Аолла с Лаймой пользовались бешеным успехом, так что вскоре Олесь даже почувствовал нечто вроде ревности. Конкуренцию лигирянкам составляла разве что стройная жгучая брюнетка, из желающих потанцевать с которой выстроилась очередь.

– Это доктор Нильсен, – сообщил мэр. – Единственная незамужняя дама на всю колонию. И, между прочим, весьма строгих правил. Она у нас главный хирург в госпитале.

– Да? – заинтересовался Шандор. – В самом деле строгих?

Дождавшись перерыва между танцами, он растолкал толпящихся вокруг докторши колонистов и отвесил церемонный поклон.

* * *

Месяц дальнобойщики провели в безделье, наслаждаясь лучами местного светила, естественной силой тяжести и свежим, насыщенным кислородом воздухом. В поселении им отвели два сборных домика на окраине, колонисты обитали в таких же.

А может быть, и вправду остаться, думал Олесь, обнимая за плечи прильнувшую к нему Лайму и глядя на буйствующие краски заката. Уговорить Шандора и остаться. Мэр прав: пара десятков лет, и здесь будет райское местечко, а пока работа для них с Шандором найдётся. Что, собственно, ещё нужно. Любовь… любви, наверное, нет, страстей тоже никаких нет, впрочем, откуда им взяться, да и нужны ли страсти мужику, разменявшему уже четвёртый десяток. Зато есть пресловутый вериль. Лайма настроена на него, как тень… Если в этом и состоит вериль – чем плохая штука?.. Они вполне могут прожить многие годы вместе, пускай и без детей.

Надо поговорить с Шандором, решил Олесь. Завтра же и поговорю.

Назавтра откладывать не пришлось. Тем же вечером, едва зашло местное солнце, Шандор постучался в дверь сборного домика и поманил Олеся наружу.

– Я оставляю её, – Шандор отвёл взгляд.

– Что? – не понял Олесь. – Кого «её»? Где оставляешь?

– Послезавтра мы улетаем. Аолла остаётся здесь.

– Как это здесь? – опешил Олесь. – С кем?

– Ни с кем, – Шандор невесело хмыкнул. – Или с кем хочет. Этот её чёртов вериль слишком далеко зашёл. И потом…

– Что потом?

– Знаешь, я уже забыл, как это, когда спишь с настоящей женщиной. Не с суррогатом женщины, а с живой, жаркой, чувственной бабой.

– Понятно. Ты соблазнил докторшу.

Шандор фыркнул.

– Ещё вопрос, кто кого соблазнил. Неважно. Если честно, мне скверно, Олесь. На душе погано. Никогда не думал, что расстаться с девчонкой может быть настолько тяжело. Словно кусок от себя отрываешь. С кровью.

С минуту оба молчали.

– Ты уже сказал ей? – прервал, наконец, паузу Олесь.

– Нет ещё. Сегодня ночью скажу. Представляешь, боюсь говорить. Сам не знаю отчего.

Кроны высаженных в поселении земных деревьев плыли в темноте, как корабли с расхристанными парусами. Решётчатая конструкция перед вертолётным ангаром походила на разлапистый крест. Заплесневелой монетой на чёрном сукне застыла в чужом небе болотного цвета луна. Олесю стало зябко.

* * *

– Олесь! Вставай! Вставай немедленно!

Олесь разлепил глаза. Перепуганная Лайма трясла его за плечо, её бледно-песочная кожа казалась сейчас землистой.

– Что стряслось?

– Аолла. И твой друг Шандор. Они…

Олесь кое-как оделся и выкинул себя из сборного домика наружу. Аигирянки ревнивы и мстительны, припомнилось вдруг ему.

Они лежали рядом. На полу, навзничь, касаясь друг друга локтями. Олесь метнулся, оттолкнул хлопочущую рядом с Шандором докторшу, пал перед ним на колени и схватил за запястье.

– Шандор, дружище, – бормотал он, безуспешно пытаясь нащупать пульс.

Докторша накрыла лицо Шандора простынёй.

– Бросьте, – сказала она устало. – Они мертвы. Похоже на сердечно-сосудистую недостаточность. Наступила около четырёх часов тому. По всей видимости, у обоих одновременно. Подробнее выяснится на вскрытии. Знаете, мы с вашим другом…

– Знаю, – прервал Олесь. – Не надо никакого вскрытия.

Лайма ждала, съёжившись в кресле. Олесь двинулся к ней медленно, как сквозь воду. Пол при каждом шаге качался под ногами. В двух шагах Олесь остановился, смерил лигирянку недобрым взглядом.

– Вериль, – отозвалась на незаданный вопрос Лайма. – Это вериль.

Олесь подобрался.

– Рассказывай, – велел он. – Всё, что знаешь. Итак: что такое этот чёртов вериль?

– Не кощунствуй, прошу тебя, – кожа у Лаймы привычно зазолотилась. – Вериль это великое благо, высшая награда людям, которые… Которые любят друг друга, если говорить на твоём языке. Но вериль может стать великим несчастьем, если не уберечь любовь.

– Вот как… Значит, моего друга убил вериль. Шандор, получается, не сберёг любовь, и вериль его покарал, так?

– Вериль всегда карает обоих.

Олесь стиснул челюсти.

– Каким образом вериль умудрился убить двух здоровых, полных сил и жизни людей? Говори, ну!

– Откуда мне знать, Олесь, – кожа Лаймы приняла обычный бледно-песочный оттенок. – Вериль у каждой пары свой. Но он никогда не терпит измены.

* * *

На похороны собралось почти всё население городка. Олесь поймал себя на том, что с ненавистью глядит на докторшу. Это ведь она виновата, ожесточённо думал он. Похотливая, слабая на передок сука. Окажись на месте Шандора он… Олесь с ожесточением мотнул головой. Нет, докторша ни при чём. Вериль, видите ли, не терпит измены. О какой измене, чёрт побери, речь? И кому? Шандор никогда не относился всерьёз к девице, которую даже походной женой не назовёшь. Или всё-таки относился?

Олеся заколотило. В двух десятках шагов кибернетические могильщики опускали в землю гроб с тем, что осталось от Шандора. Всё, Шандора больше нет. А он, Олесь так привык на него полагаться, что не знает даже, что теперь делать. Он скосил глаза на застывшую по левую руку заплаканную Лайму. Бросить её к чертям, вот что надо сделать, причём немедленно. Если он не хочет, чтобы вериль угробил его так же, как Шандора.

Поздно, осознал Олесь миг спустя. Бросать поздно. Чем бы ни был на самом деле проклятый вериль, он уже вляпался в него, погрузился в него по уши. В двух шагах слева от Олеся стояла его смерть, которую он походя, невзначай подцепил два года назад. Миловидная, покорная, уютная смерть.

Что же делать лихорадочно думал Олесь, механически пожимая руки подходящим выразить соболезнование колонистам. Может быть, просто удрать?

Погрузиться в посадочный модуль, через шесть часов он будет уже на борту, вряд ли вериль дотянется до него через космос.

Дотянется, осознал Олесь. Уже дотянулся. В одиночку шансы малы, второй пилот необходим, он не сможет дневать и ночевать в рубке без сна, а значит, рано или поздно угодит в катастрофу. Что ж…

– Нам придётся остаться здесь, – сказал Олесь лигирянке на третьи сутки после похорон. – Один с пилотированием я не справлюсь, мы погибнем в пути.

– А ты не хочешь оставаться, Олесь?

Олесь не ответил. Всего несколько дней назад он подумывал об этом. Шандора ещё хотел уговорить, идиот.

– Если пожелаешь, мы останемся, Олесь. И если не пожелаешь, улетим отсюда прочь. Просчитывать курс я пока не умею, но обязательно научусь. А нести вахты могу уже и сейчас.

– Ты? – изумился Олесь. – Ты можешь нести вахту в пилотской рубке?

– Думаю, да. Я ведь умею почти всё, что и ты, Олесь. А остальному вскорости научусь. Это вериль.

– Вериль… – растерянно повторил Олесь. – Вот оно что. Ты хочешь сказать, что вериль… Что он залез мне в голову и то, что там есть, перекачал тебе? Скопировал меня, так, что ли?

– Не знаю, – Лайма нервно пожала плечами. – Наверное, так. И не так.

Олесь смежил веки и с минуту стоял молча, покачиваясь с пятки на носок.

– Со мной случится то же, что с Шандором? – не открывая глаз, спросил наконец он. – В один прекрасный день меня найдут на полу мёртвым? Вернее, найдут нас обоих?

– Нет, – Лайма подалась к Олесю, всхлипнула. – Не говори так. Вериль это не только кара, это ещё и счастье. Он… понимаешь, он… Я не могу объяснить. Ты или поймёшь это сам, или нет. Вериль не для двоих людей. Он для одного.

Олесь отстранился. До него внезапно дошло.

– Вот, значит, как, – пробормотал он. – Ты сказала сейчас, что землянина по имени Олесь больше нет? Так же, как лигирянки по имени Лайма?

Лайма не ответила, только смотрела на него влажными серыми глазами.

Вериль не для симбионтов, мучительно осознавал Олесь. Не для партнёров с параллельными жизненными процессами. И даже не для сиамских близнецов. Вериль просто превращает двух человек в одного. Сливает их сущности воедино.

– У нас когда-то была присказка, – проговорил Олесь тоскливо. – Жили они долго и счастливо и умерли в один день.

– Да, – Лайма потупилась. – Вериль дарит счастливую жизнь и счастливую смерть. Тому, кто этого заслуживает. Одному человеку. Который раньше был двумя.

– Наш вериль ещё не в окончательной стадии, так? – уточнил Олесь. – Мы ещё не вполне одно целое, но станем им? Это и есть лигирянское счастье?

Лайма вновь не ответила.

Олесь смотрел на неё и думал, что видит себя. Он пока ещё был самим собой. Частично. И частично – уже нет. Ему было страшно.

♀ Вечером во ржи

Ольга Рэйн

2016 – Андрей

Когда я впервые увидел Футхилл – его карамельные стены, рыжую черепицу, высокие арки решетчатых окон – сердце у меня заломило, грудь стиснуло, даже изжогой кольнуло.

Мия посмотрела на меня без сочувствия, прищурившись. Потом пальцы запрыгали по планшету.

«не надо было жрать 2 морожен, после бигмака!» – так сказала мне дочь и выразительно похлопала меня по животу.

– Что она говорит, Андрюша? – поинтересовалась Теща, на секунду отрываясь от фотоаппарата. Подумав, она полезла в рюкзак за гигантского вида объективом, который принялась полировать тряпочкой.

– Говорит, что очень красивый дом, – отозвался я. Мия показала мне язык. – Говорит – вот бы его увидеть до того, как башня обвалилась и все остальное порушила…

– А тебе нравится? – Тёща, прикусив от усердия язык, балансировала на спинке скамейки, воздевая руки с фотоаппаратом в небеса, откуда, видимо, был идеальный ракурс.

– Мне тревожно, – сказал я. – Сердце не на месте, грудь ломит.

– Это ты переел опять, – сказала Тёща. – Три километра пешком с твоим весом по кушерям английским… У кого угодно плохие предчувствия возникнут.

Мия рассмеялась, взмахнула руками и побежала вокруг пруда, где кругами плавали блестящие толстые рыбы, через короткую аллею с печальными потемневшими статуями, через вымуштрованный столетиями регулярных стрижек газон. Я побрел за нею. Сердце щемило грустью от того, какая она была красивая, как быстро росла – вот она спит рядом с Наташкой, розовая и толстощекая, вот идет в садик, возвращается с фингалом, потому что мальчишки из старшей группы давили гусениц, а она защищать бросилась, вот первый класс с бантами и астрами, вот она на больничной кровати белее простыни, лежит, на меня не смотрит… Бежит среди огромных замшелых деревьев, похожая на Наташку, вдаль, в живую зелень, от меня, не поймать.

– Мия, нас подожди, – крикнула Тёща, тут же отвлеклась на игру света на темной воде пруда, присела, потом легла на траву, прижимая фотоаппарат к щеке. Я помедлил у часовенки, заросшей плющом – над входом сидел каменный ангел, смотрел пронзительно. Вокруг стояло несколько надгробий, старых, вылизанных столетиями дождей и ветров. Я провел пальцами по шершавой поверхности ближайшего, наклонился прочитать имена. Внизу вместо традиционных цитат из Библии были выбиты строчки:

Если кто-то звал кого-то сквозь густую рожь

И кого-то обнял кто-то, что с него возьмёшь?

– Бёрнс, – сказала Тёща, подходя к часовне. – Надо же…

Помолчав, тихо добавила: «целовался с кем-то кто-то вечером во ржи…» Поправила свои рыжие волосы – с каждым разом она стриглась все короче и короче, не за горами был уже и ежик. Впрочем ей шло, с таким лицом можно и наголо бриться, все равно красиво.

Тёща меня всего на четыре года старше. Она Наташку в пятнадцать лет родила, десятый класс не закончив. От кого – никому не говорила, и Наташке так и не сказала никогда, только что необыкновенный был человек и очень она его любила. Наташка думала на директора Тёщиной школы, тот был красавец-вдовец, фронтовик бывший, умер от инфакта прямо на школьных ступенях. Родители Тёщу из дома выгнали, когда живот обозначился, а она по общагам, вечерним курсам, бесконечным подработкам, годам бессонных ночей – выправилась, выстроила свою жизнь, Наташку вырастила такую, что не любить было невозможно.

Тёща ходила быстро – я за нею едва поспевал, трусил, как растолстевший пес на поводке. Дурные предчувствия усилились, я уже сильно жалел, что мы выбрались на прогулку, сидели бы в гостинице, можно было обед в номер заказать… При мысли о еде я сглотнул, хотел поискать в рюкзаке шоколадку, но Тёща на меня посмотрела скептически, будто мысли читала, и я сделал вид, что просто лямку поправлял.

Перед домом стояла легкая деревянная беседка, увитая ползучими цветами, а над входом – прибитый знак «продается» с телефоном агента. За столиком в беседке Мия усаживалась пить чай с двумя аккуратнейшими старушками с тщательно завитыми седыми кудрями. Звали их Кора и Лора, они энергично нам кивали, говорили почти одинаковыми мультяшными голосами, приглашали к чаю и предлагали печенье.

– Какая у вас прелестная дочка, – говорила Кора, в элегантном сером костюме, с брошью в виде бабочки. – Поздние дети всегда удаются красивыми и умными.

– Не дочка, внучка, – смеялась Тёща почти без акцента. – И красивая и умная.

Мия что-то написала на планшете, повернула к старушкам.

– Да, милая, пришла пора продать дом и поселиться там, где за нами смогут присматривать, девяносто шесть лет мне уже, а Лоре – девяносто три… Мы старше ее величества королевы, хотя она, конечно, молодцом… Нет, мы не сестры, мы…

– Старые подруги, – закончила за нее Лора, кивая так энергично, что очки с носа свалились прямо в чашку чая. Мия кинулась их отряхивать и протирать салфеткой. – Спасибо, деточка…

– Очень старые…

– В старом-старом доме… Вы знаете его историю? Владелец – Уильям Даррен, когда-то был самым богатым человеком в Англии. Этот дом – все, что осталось от его огромного имения, почти замка, одно крыло из четырех…

– Не считая башни, она была выше собора в Солсбери…

– Она-то, упав, и разрушила дом – а все потому, что строили слишком быстро и слишком высоко…

– И из говенных материалов… ох, Лора, как еще-то это назвать? Если бы не Харрис… Ну что ты меня все толкаешь, эта милая семья – туристы, они же не дом покупать пришли, они видами любуются. Подлить вам еще чаю, молодой человек? И печенья возьмите, не стесняйтесь, у мужчины должен быть хороший аппетит!

Были они словно Труляля и Траляля, явившиеся на Безумное Чаепитие, совсем старые и пропахшие лавандой. Я прошептал об этом Тёще, она улыбнулась, показала на себя, сказала «Алиса» одними губами. Нетипичное у нее было имя для ростовской глубинки, родители чего-то поначитались в свое время. От чая меня разморило, спать захотелось, и вдруг показалось, что из конца сада, от часовни, на меня кто-то смотрит, даже силуэт нарисовался, почему-то детский, тоненький, в белой рубашке или футболке. Странный был взгляд, холодный, я сел поровнее, сон как ветром сдуло. Никого не было в саду. Только Мия туда же смотрела, что и я, и обе старушки отчего-то замолчали.

– Не хотите ли посмотреть дом? – вдруг спросила Кора, склоняя голову. – Другого такого нет! Уильям Даррен был большим оригиналом и смелым архитектором. Еще романы писал, хоть и очень странные, и сомнительных литературных достоинств. Оккультизмом увлекался. Удивительный дом. Я здесь родилась. А Лора… появилась позже.

Я шел за ними и невольно задавался вопросом о природе их отношений. Хотя – какая разница, из чего любовь возникает? Из старой дружбы ли, из родства, или оттого, что кто-то когда-то желал другого, целовал, шептал горячее? Годы засыпают песком истоки любви – а сама она разливается озером, и вот одна старуха улыбается другой, поддерживает под локоть у ступеньки – не споткнись, милая.

– Мы раньше сами управлялись, – сказала Лора, одним толчком открывая тяжеленную на вид дубовую дверь. – Но Кора после химиотерапии сдала… что ты на меня так смотришь, Кора, я же вижу, как тебе тяжело… Сейчас, конечно, проще – три-четыре бытовых агрегата выполняют работу дюжины слуг, при этом они на гарантии, не капризничают и болеют. Раз в неделю к нам приезжает леди из деревни, прибирается, привозит замороженные ужины. Только нам немного одиноко, да, и страшновато уже. Конечно, есть Харрис, но случись что, он…

Она резко осеклась, будто сказала лишнее. Кора смотрела на нее строго.

– Пройдите по комнатам, посмотрите, – сказала она. – Да, фотографируйте сколько угодно, милочка, к нам иногда даже экскурсии приезжают…

Дом был прекрасен в своем благородном готическом безумии, комнат было два десятка в разных уровнях. Классические замковые интерьеры, потом прелестная модерновая гостиная, милая уютная спальня, потом – внезапно – кабинет с тремя мониторами, на одном из которых почесывал мускулистую зеленую задницу воин-орк, небрежно закинув на плечо полутораметровую секиру. Мия восторженно хихикнула, она тоже рубилась иногда во всякие воркрафты, я только совсем представить не мог, как, рыча, кромсает врагов крохотная английская старушка, поправляя очки и прихлебывая чай с молоком.

Мы с дочерью вышли через заднюю дверь в заросший мокрый сад. На ветке старого дуба сидела мрачного вида белка, у стены цвели рододендроны. Тёща затерялась где-то, ошалев от интерьеров и ракурсов. «папа! – сказала Мня, сунув планшет прямо мне в лицо, – КУПИ ЭТОТ ДОМ!!!!»

Я ждал чего-то в этом роде еще до того, как мы переступили порог.

– Разве тебе не положено просить пони? – спросил я. – Ну, избалованная маленькая принцесса, богатый папа?..

Мия энергично закивала.

«и пони купи! – подписала она. Подумав, добавила, – ДВУХ!»

Как все родители, в чем-то страшно виноватые перед своими детьми, я никогда не мог Мне ни в чем отказать. Но торговались мы долго, уже переехав в Футхилл – ругались, мирились, обижались друг на друга. Я выторговал, что Мия пойдет в школу, нет-нет, я совершенно не сомневаюсь в качестве бабушкиного домашнего образования, я знаю, что она университетский педагог, но психолог в России рекомендовал компанию сверстников, ну Мия, здесь красивая школьная форма, ну Тёща, ей не нужна спецшкола, пусть ходит в обычную, психолог говорил… Почему меня никто не слушает?

Мия выторговала пони, я купил по объявлению «Руперта, славного двухлетку уживчивого нрава с мягким аллюром», а грузовик привез черного кусачего демона со спутанной гривой и недобрым взглядом больших глаз навыкате. Впрочем, с дочкой моей они сразу поладили, ездить она на нем боялась, но водила за собою на поводке, я их видел то в саду, то у пруда, иногда с ними был какой-то мальчишка, наверное, из местных. Я спрашивал – Мия пожимала плечами.

– Дальше стены только не ходи без взрослых, – велел я. Мия невнимательно кивнула, схватила со стола в беседке книжку – «Джен Эйр», никто не читает «Джен Эйр» так много, как этот ребенок – убежала опять за дом, а я, задумавшись, наступил в кучу Рупертова навоза и долго отчищал ботинки.

Тёща ничего себе не выторговала, помогала старушкам упаковывать вещи – они забирали немногое, вся мебель и большинство картин входили в цену дома. Потом поехала их отвезти на новое место, они очень сдружились, как говаривала моя бабушка, «запенились». Вернулась веселая, собралась на свидание с сыном какого-то деда из того же пансионата, он в Солсбери жил, вот ведь как совпало. На фейсбуке с ним списалась, уехала ужинать. Я себе места не находил, на часы смотрел, бродил по дому. Все мне казалось, что на меня кто-то смотрит в окна из темноты сада, но это, наверное, были уколы нечистой совести и отголоски краснодарских страхов, когда мой бизнес отжимали. Так или иначе – заказал я китайской еды на пять человек, осилил половину, а тут и Тёща вернулась, расстроенная, безо всяких следов порочной страсти на лице.

– Всё не то, Андрюша, – сказала она, устало опустившись на стул. – Хороший мужик-то, красивый, умный. Чего мне надо, а?

Мне мучительно захотелось ее по голове погладить, взъерошить короткие рыжие волосы. Но я это чувство подавил, оно ушло, оставив сосущую пустоту. Я взял из миски кусок курицы, начал жевать. Теща на меня посмотрела странно, поднялась и ушла.

– Мню проверь, – бросила она от дверей. – Вчера она заполночь по саду бродила, а ей с ее нагрузками надо спать подольше.

Мии в комнате не было, окно она оставила открытым, компьютер – включенным. Я пошевелил мышью и с экрана на меня уставился тот самый зеленый воин-орк, которым играли старушки. Я удивился – неужели они и игровой аккаунт вместе с домом оставили? – но тут в окно влезла Мия с разбитой коленкой, посмотрела на меня вызывающе, выключила компьютер и ушла в ванную.

Я остался сидеть за столом, барабаня пальцами по «Джен Эйр» – старой, потрепанной, еще когда-то Тещей добытой «за макулатуру». Мия по ней гадала – откроет, прочитает первые попавшиеся строчки, истолкует их как ей надо, потом хоть кол на голове теши. В ванной лилась вода, я раскрыл книжку наугад.

«Безумны те, что позволяют тайной любви вспыхнуть в своем сердце – любви, которая, если останется безответной и неизвестной, неизбежно сожжет жизнь, ее вскормившую,» – сказала мне Джен Эйр. Я потер переносицу и вздохнул.

Мия вышла из ванной в пижаме с пикачу, с мокрыми волосами, торчавшими надо лбом, как у Наташки, как у Тёщи.

«каталась на руперте, – написала она мне, – нашла уроки на ютюбе. все получается.»

– Так поздно? Одна?

«с воображаемым другом не одна, – сказала Мня. – псих-тр говорил – мне положен вообр. друг. – травма + подр. возраст + ты меня заставляешь ходить в школу!!!»

– Ну и какой он, твой друг? – ехидно спросил я. – В клетчатых штанах и с летающим моторчиком?

«прекрасный бледный вампир моей возрасти. группы» – ответила Мия, забрала у меня книжку и помахала мне рукой – «пока-пока». Из окна коридора я увидел, как что-то белое мелькнуло в глубине сада, куда не доставал свет фонарей. Потер глаза, пошел спать, но не дошел – свернул таки на кухню и доел курицу.

В интернете много наборов картинок «ожидания-реальность», часть из них довольно забавна. Люди мечтают о ласковых котиках, опрятных детках, веселых отпусках, аппетитных ужинах из микроволновки. А получают то, что получают. По контрасту, рядом в рамочках, выглядит смешно.

Моя жизнь в сорок пять лет.

Ожидания:

Бизнес процветает, меня приглашают в Сколково и предлагают президентский грант (Андрей Игоревич, позвольте причаститься вашей гениальности, изобретения и инновации важны для страны). Мия выигрывает олимпиады по всем предметам, охотно помогает по дому и свободно говорит по-английски и итальянски (евроэкзотика! Челентано! Лашате ми кантаре!). Младшенький (Васька? Машка?) ходит в садик. Тёща приезжает пару раз в году поиграть с внуками, поболтать о Теккерее и Айвазовском, живет в гостевом домике у бассейна. Два-три месяца в году мы проводим в Англии – зря, что ли, столько денег и мороки в гражданство угрохали? Гуляем по Лондону, выезжаем в провинцию, ругаем погоду и английские нравы. Наташка, побухтев, соглашается рожать третьего, беременность ее красит, она вся светится, я и подумать не могу ни о ком, кроме нее, зачем, зачем?..