Текст книги "Зеркало для героев"

Автор книги: Майк Гелприн

Соавторы: Ольга Рэйн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Парень поглядывал на нее искоса – возможно потому, что она на него уставилась и смотрела вот уже две минуты.

– Извините, – сказала Оксана, ужасно смутившись и запинаясь. – Мне показалось, что мы знакомы… были… давно. Но я уже вижу, что обозналась.

Она неловко улыбнулась, пожала плечами.

– Вряд ли, – сказал парень и ответил на ее улыбку. – Я бы вас не забыл… такую, как вы.

Его ровные зубы казались необыкновенно белыми из-за смуглой кожи. Он достал из кармана пачку сигарет, протянул Оксане.

– Вы курите? – спросил он смущенно. – Я вот бросил, а сегодня зачем-то купил пачку. Хожу, мучаюсь, никак не решусь. Три месяца не курил… Может если за компанию…

Троллейбус все не шел – наверное потому, что сигарет было еще много. Начал накрапывать дождь, напоминая Оксане, что крышу остановки пару недель назад разбили ночные хулиганы. «А нечего выпендриваться с дизайном, надо бетонные или железные остановки делать, как при Союзе» – брюзгливо сказал тогда Богдан – он приехал ее встретить с работы, предложил купить продуктов на вечер, а в магазине оказалось, что он кошелек дома оставил. Он часто все забывал, растеряша. Оксана тогда только зарплату получила, накупила вкусного, и виски его любимый – пусть порадуется.

Оксана вдруг поняла, что жадно затягивается второй сигаретой. Что смуглый юноша ей что-то говорит и она смеется. И тут же испугалась – ведь такого быть не может, чтобы она кому-то понравилась, ведь Богдан потому и особенный-единственный, что может ее любить – такую неловкую, некрасивую, странную, не как другие.

– Пойдемте посидим в кафе, – говорил Максим, трогал ее руку теплой смуглой рукой, и Оксана вздрагивала.

– Не отвечай, прошу, побудь полчасика только со мной, – говорил Максим, и Оксана сбрасывала звонок, не взглянув на экран.

– У тебя есть ключ от мебельного салона? – говорил Макс, задыхаясь от поцелуев, прижимая Оксану к дереву так, что теперь она всегда будет краснеть, пробегая мимо этого тополя.

На секунду Оксана будто отрезвела – вспомнила, что такие, как она, не бросаются очертя голову в объятия красивых незнакомцев. Что красивым незнакомцам они нафиг не сдались. Что Богдан прямо сейчас ждет ее, злится, ходит по квартире, голодный, без курочки, набирает номер (она отключила телефон). Что пару раз ей по морде прилетало и за меньшее, а теперь-то сомнений не было – она была виновата, виновата, сама виновата.

Оксана открыла заднюю дверь магазина, сняла с сигнализации (шесть-восемь-двадцать два в квадрате). Макс ее снова поцеловал – жадно, настойчиво, горячо, так что у нее в глазах потемнело… потемнело…

– Что со мною? – жалобно спросила она, сползая по стене. Макс смотрел на нее безо всякого удивления или страсти, прищурившись, будто оценивая объем предстоящей работы.

– Все будет хорошо, девочка, – сказал он и придержал ее затылок, чтобы не стукнул о пол.

Далее Максим проделал следующие вещи:

– достал из кармана салфетку, тщательно вытер губы и сплюнул в нее;

– запер изнутри дверь магазина, осмотрелся в поисках камер, не нашел ни одной, удовлетворенно кивнул;

– поднял обмякшую Оксану – без видимого усилия, хотя она была его на полголовы выше, донес до ближайшей кровати (псевдоитальянское барокко, двуспальная, цвет – орех);

– достал из рюкзака аптечку и два маленьких обруча, собранных из темных прямоугольных пластинок, соединенных мерцающими проводами;

– вколол Оксане в плечо два кубика прозрачного раствора из шприца (она застонала, не открывая глаз), надел на ее голову один из обручей и некоторое время сидел, наблюдая за экраном своего телефона, по которому шли разноцветные волны и полоски;

– выключил свет в подсобке;

– лег рядом с Оксаной, надел второй обруч себе на голову, поморщился и закапал в каждый глаз по три капли из маленького белого пузырька, что, очевидно, было очень неприятно, так как следующие несколько минут он тихо, но сочно матерился на шести известных ему языках;

– взял в правую руку нож (на первый взгляд большой и грозный, настоящий пиратский кинжал, но если присмотреться – пластиковый маскарадный артефакт, с которого во многих местах уже облезала краска), а в левую – руку Оксаны;

– замер без движения, как неживой.

Было очень тихо, звуки с улицы почти не попадали в темный магазин, силуэты мебели чуть посвечивались фонарем недалеко от витрины, под потолком изредка мигала красным пожарная сигнализация. Пахло свежим деревом, полировкой, лавандовым освежителем воздуха. Максим закрыл ноющие глаза.

Мани плывет в глубину.

Он совсем голый, а в правой руке зажат нож – теперь не игрушечный, а острый и грозный, металл тускло блестит.

Зачем тебе нож, Мани?

На ногах Мани страшные шрамы – правое бедро будто собрано из порванных кусков, на левой голени – следы зубов. Что водится в этой воде?

Неосторожные ловцы не доживают до ста погружений. Мани не забывает оглядываться – он осторожен. Молодец, Мани!

Мани помнит Алексу и как она хрипела, сжимая порванное акулой горло. Мани помнит Стаса и что от него осталось – на тонком плане, в прозрачной воде, и в палате для коматозников в больнице Утрехта. Мани помнит всех неосторожных.

Невдалеке мелькает быстрая тень, Мани перехватывает нож.

Пора завязывать, – думает Мани. Я тоже так думаю. Мешок наверху, в лодке, полон жемчуга, самого дорогого в мире – пси-жемчуга. Который, конечно, вовсе не жемчуг, но нас с детства учат такой визуализации. Так проще учить, когда она у всех одинаковая.

Есть ловцы, которые продают каждый улов. Опустошили жемчужницу – продали пригоршню, полгода отдыхай, радуйся, пей-гуляй. Мани не таков. Он собирает на новую жизнь. Ему не нужны маленькие кусочки роскоши тут и там. Ему нужна целая жизнь на новом уровне. Умный Мани!

Глупый Мани! Задумался всего на полмгновения, а вокруг уже собралось облако медуз. Нож бесполезен – их сотни, они пульсируют ядовитым желтым, оранжевым, зеленым светом. Человеческая психика стремится к постоянству. Люди не любят меняться. Людям дороги их колеи, протоптанные, наезженные, заросшие. Пси-жемчуг растет, как настоящий жемчуг – нужно, чтобы в психику попала песчинка, заноза, червячок. Душа не терпит в себе чуждых элементов – как моллюск, она начинает изолировать их слоями перламутра. Психическая энергия кристаллизуется. Страдание обволакивается страданием, прячется за страданием, укрепляется ежедневной энергией, которую психика тратит на его вытеснение.

Песчинки попадают случайно, всем, из них не вырастают крупные жемчужины. У вас есть песчинки? Наверняка! Обмазали страданием, заполировали и забыли. Мани тоже забыл. Песок проходит сквозь пальцы, утекает в будущее, сыплется из прошлого. Нет толку в песке.

Занозы тоже случайны, но они большие, о них не забыть, над ними психика годами бьется, в кровь обдирается, роскошные попадаются дикие жемчужины. Но их пойди найди, как разберешь-то, у кого там чего болтается на дне души, в тьме над бездной, где дух носится над водой, под водой, сквозь воду?

А вот червячок – дело другое. Подсадил его многообещающему человеку, подождал несколько лет, и ныряй в него, собирай пси-жемчужины горстями, только мешок подставляй!

Мани помнит девочку Оксану – тоненькую, очкастую, пятнадцатилетнюю, еще безгрудую совсем. Мани помнит, как ему ее было жалко. Максим помнит. Я помню. Но Стас был старшим ловцом, он так велел. Козел он, Стас. Поделом ему коматозный голландский подгузник на всю оставшуюся жизнь. Червячок для Оксаны был стандартный, «яничтожествоменянельзя-любить», внедрение раннее, ожидаемая урожайность через десять лет – не менее сорока риммеров.

Цена на пси-жемчуг не падала уже пять лет, а в последний год даже и подросла, до полутора тысяч баксов за риммер. Правда дикий, не подсаженный пси-жемчуг дороже ценился, ну так он и реже встречается. И растет стихийно, не все носители выживают.

Не то что подсаженный – все по графикам, все предсказуемо, все жемчужницы буксуют, но живут. После снятия урожая, когда червячков вместе с кристаллизованной пси-энергией ловцы изымают, многие умудряются себе сажать на их место занозы, без выработки душевного перламутра им уже никак, привыкли к процессу.

… потому что ты алкоголик, ничтожество, никакой силы воли…

… потому что ты жрешь и жрешь, неудачница…

… потому что ты плохо пишешь, лучше чужие хорошие книжки читай, чем свое говно по страницам размазывать…

… потому что у тебя маленький…

… потому что никто никогда не полюбит тебя…

Мани может держать дыхание почти сорок минут. На тонком плане. Если во плоти в бассейне – то минуты три, не больше. Медуз все больше, они приближаются вплотную, вот Мани уже задел рукой пульсирующее розовое щупальце. Руку пронзает болью, словно от пальца до плеча у него – больной зуб. Медузы – защитные механизмы Оксаниной психики. Мани боится медуз, с ними нельзя драться.

Мани дрался с акулой, у которой было четыре человеческих глаза, а вдоль хребта – длинные загнутые шипы.

Мани сражался с чудовищным спрутом-кровопийцем, присоски которого оставляли на коже дымящиеся язвы.

Мани видел рыбу-удильщика размером с диван, под брюхом у нее был прирощен разбухший от воды полумертвый младенец, который страшно кричал, открывая беззубый черный рот.

Ты не можешь драться с медузами, Мани. Их слишком много. Девчонка непроста, не так просто быть ее ловцом. Уплывай, Мани, возвращайся в лодку, забудь про этот жемчуг!

Мани упрямый. Он не слушает меня. Он выставляет перед собою нож, напрягается и закручивается винтом, продолжая спускаться на дно, кромсая желейные разноцветные тела, обжигаясь и крича от боли. Поток воды, разогнанный им, разбрасывает медуз. Путь свободен. Но Мани устал, так устал. А пси-жемчуг тяжелый, даже небольшая жемчужина в пару риммеров тянет ко дну, как чугунное ядро, поди-ка выплыви.

Мани упрямый. Он соберет свой жемчуг. Дорого продаст.

Кто его купит?

Пси-жемчуг рассасывает мозговые опухоли, вплоть до последних стадий, возвращает память, обращает вспять старение, лечит бесплодие, делает вундеркиндов из просто киндеров. Человеческая энергия, потраченная одними на страдание, которую другие покупают для счастья.

Мани перехватывает поудобнее нож и открывает створки жемчужницы.

Оксана проснулась с колотящимся сердцем, несколько секунд не могла понять где она, а поняв, не могла поверить и сообразить, как она здесь оказалась. Она спала одетой у себя в магазине, на кровати «традиционного итальянского качества», отлитой из опилок и пластика в Борисоглебске. У нее болела голова, плечо и правая рука – будто ее кто-то судорожно, крепко сжимал, до синяков. Во рту было противно – она что, курила?

Оксана села на кровати. За окном прошел троллейбус, печально качая длинными рогами. В желтом свете фонаря вслед за троллейбусом летели кленовые листья – будто стараясь догнать, лечь на крышу, прижаться к мокрому металлу. Оксане было грустно и легко, печаль ее была светла. С души будто срезали мозоли, которые много лет не давали ей нормально дышать. Воспоминания путались – была в них какая-то какофония из забытого зонтика, темной холодной воды (наверное, дождя), курочки-гриль и злобно ждущего ее Богдана (старого, потасканного, нелепого в своем дешевом мачизме).

Оксана захотела домой, к маме, сесть с нею на кухне, долго пить чай, просить бутер с сыром, просить рассказать, как они ездили к тете Маше на дачу на все лето, просить открыть варенье из ревеня и апельсиновых корочек (ну мам, новый год еще не скоро, а я сейчас хочу). Оксана захотела уволиться, завтра же, ну хотя ладно, можно дождаться последней поставки, нормально дела сдать – а Ашоту Вадимовичу пощечину, если еще раз тронет. Захочет – пусть увольняет, отрабатывать не придется.

Оксана прошла по ночному магазину, поставила дверь на сигнализацию и захлопнула ее за собой. Единственное, о чем она жалела – это о годах, потраченных на расстройства из-за какой-то придуманной ерунды, которую она теперь и сформулировать-то уже не могла. Но брать производную от прошлых расстройств и продолжать их в настоящем казалось глупо. В кармане плаща откуда-то взялась пачка сигарет и зажигалка. Было не очень поздно – всего-то полодиннадцатого, мама еще не ложилась. Оксана прошла мимо большого тополя и почему-то покраснела, кровь в лицо бросилась, но в тени его кто-то стоял, смотрел на нее из темноты, и она побыстрее прошла к дороге, под фонарь. Закурила и вызвала такси. Чуть накрапывал дождь, капал через проломленную крышу остановки.

Но это просто вода. Подумаешь. Высохнет.

Максим дождался, когда Оксана сядет в машину и вышел из тени тополя. Хорошая она девушка. Особенная. Даже жалко, что оказалась такой перспективной жемчужницей, и так рано ее Ловцы распознали. Десять лет металась девчонка, варила перламутр на своей внутренней кухне. Могла бы жить да радоваться, к таким, как она, занозы так просто не липнут. Червяка-то и то с третьего раза удалось подсадить, ну да Максим тогда еще тоже неопытный был… Но теперь присмотреть бы за ней надо. Чтобы больше никто…

Максим достал из кармана слабо мерцающий шарик, теплый, размером с кулак. Или с сердце. Сорок шесть риммеров пси-жемчуга. Теперь продать – и можно расслабиться.

Телефон заиграл «танец маленьких утят» – звонила сестра Машка. Не Ловец, но тщательно воспитанная так, чтобы никогда не иметь с ними дела. Максим улыбнулся (любил Машку), но сердце вдруг захолодило, будто горе, с которым она звонила, выхлестнуло из телефона, раскидало занозы по тонкому плану вокруг Максима и они ждали, пока он примет звонок, готовые впиться под кожу. Он поднес телефон к правому уху – левым плохо слышал последние года четыре, с той самой встречи со спрутом.

– Мани, – сказала Машка тихо. – Манечка…

А дальше было такое страшное, черное, что он и правым ухом слышать перестал на время, только потом машкин голос пробился и что-то еще говорил про тромб, про ничегонельзябылосделать.

– Она тебя простила, Манечка, – сказала Машка. – И велела тебе еще раз сказать, что страданием торговать нельзя, что не надо его между людьми перекачивать, оно от этого умножается и весь этот ваш тонкий план отравляет. Типа «не ссыте в колодец». И еще сказала, что если там, потом, есть что-нибудь, какое-нибудь существование, то она будет оттуда выглядывать по возможности и за нами присматривать.

– А если нет? – тупо спросил Максим, глядя, как кленовый лист, кружась, планирует с верхушки дерева, пепельно-желтый в свете фонаря.

– А на нет и суда нет, – сказала Машка.

– На нет – нет, – ответил Максим.

Солнце светит очень ярко, глазам больно, глаза плачут.

Мани стоит в лодке и вытряхивает в море мешок, полный жемчуга.

6. Дева – Я АНАЛИЗИРУЮ

Усердие, чуткость, порядок. Женская забота. Структурирование окружающего пространства, сбор урожая.

♂ Вериль

Майк Гелприн

Олесь придирчиво оглядел потупивших очи долу лигирянок, нахмурился и обесточил транслятор, обошедшийся раз эдак в десять дороже обеих девиц, вместе взятых.

– Знаешь что, – повернулся Олесь к Шандору, – давай, пока не поздно, отправим их обратно.

В кают-компании «Одиссея», компактной, как и прочие помещения на грузовозе, и потому тесной, четверо помещались с трудом. Однако чувство неловкости Олесь испытывал вовсе не из-за тесноты.

– С тобой всё в порядке? – изумился Шандор. – Куда это «обратно»?

– Откуда взяли.

Шандор вздохнул. Решения за обоих обычно принимал он, ещё со студенческих времён. Олесь традиционно подчинялся. Однако сейчас явно назревала нестандартная ситуация.

– Ты что же, передумал? – скрестив руки на могучей груди, осведомился Шандор. – Тебе больше не нравится наша затея?

– Твоя затея, – уточнил Олесь.

Идея взять в полёт лигирянок принадлежала Шандору. Олесь поначалу сопротивлялся, потом напарник его уломал. Одно дело оттрубить в космосе при полном безбабье пару месяцев, доказывал Шандор, и совсем другое – пару лет. При этом ещё неизвестно, окажутся ли в пункте назначения дамы, готовые войти в положение двух оголодавших дальнобойщиков и предоставить тем некоторые услуги по определённой части. Скорее всего, таковых не будет вовсе: женщины-колонистки на дальних планетах – порядочная редкость. Таким образом, два года превратятся в четыре, и если даже удастся не спятить на пути туда, то уж на обратном они точно взбесятся, оба.

Контракт на доставку груза на Гимерот, третью от светила планету в системе Ню Волка, Шандор с Олесем подписали без раздумий – сумма вознаграждения позволяла по завершении контракта навсегда покончить с муторным и нелёгким трудом занятых на ближних перевозках суперкарго. Четыре года дальнобоя, и можно будет осесть на любой цивилизованной планете в обитаемой части Галактики, обзавестись семьями, а там и подыскать занятие по душе, приносящее пускай небольшой, зато стабильный доход.

Олесь с Шандором дружили со студенческой скамьи. Вместе закончили Академию, получили лицензии навигаторов и отработали пару лет на обязательных правительственных рейсах. Затем одновременно с них уволились. «Одиссей», грузовоз класса «пси», бывалый, но надёжный, был приобретён в рассрочку. Вот уже пять лет локальные межпланетные рейсы худо-бедно позволяли сводить концы с концами, но не более.

Срочный контракт на перевозку в систему Ню Волка подвернулся случайно и был несомненной удачей, шансом, от которого не отказываются. О проблемах, сопутствующих дальнему перелёту, напарники стали всерьёз задумываться уже после того, как подписали бумаги. Отсутствие женщин было из этих проблем самой серьёзной. Идея отклониться от курса и нанести визит на Лигирь пришла Шандору на ум уже через неделю после старта.

Слухи о выходцах с Земли, взявших в наложницы лигирянок, ходили разные и самые что ни на есть противоречивые. Говорили, что лигирянки приносят несчастье. Иные уверяли, что, наоборот, удачу. Ещё поговаривали, что они ревнивы и мстительны. Бытовала история о некоем пилоте Фредди, связавшемся с лигирянкой и увлёкшемся туристкой. Фредди нашли под утро зарезанным в обнимку с зарезанной же лигирянкой, причём, кто кого убил – выяснить так и не удалось.

Лигирь, планета земного типа, была четвёртой от светила в системе Дельты Павлина. И, как всякую подобную планету, населяли её гуманоиды. Внешне они мало чем отличались от Хомо сапиенс, особенно если не брать в расчёт цвет кожи, варьирующийся у лигирян от лимонно-жёлтого до ярко-оранжевого. Геномы обеих рас были, однако, несовместимы, хотя краем уха Олесь слыхал скандальную историю поп-звезды, клявшейся, что забеременела от дикого лигирянина. Правда, ввиду общеизвестной любвеобильности этой звезды, клятва её выглядела весьма сомнительно. Главное же отличие было не во внешности и не в структуре хромосом. Уровень развития лигирянской цивилизации отставал от земного на десяток веков. На Лигире ещё в моде были рабовладение, варварские войны, публичные казни и довольно жуткая с точки зрения современного землянина этика. В частности, поговаривали, что первым визитёрам с трудом удалось воспрепятствовать массовому жертвоприношению в честь новых богов, свалившихся в железных огурцах с неба на головы аборигенам.

Мало-помалу, правда, к богам привыкли и настоятельным их просьбам вняли. Сжигать, вешать и рубить во славу головы прекратили. Зато охотно отдавали богам девушек – считалось, что та, на которую пришлые обратили внимание, сама вместе с ними возносится на небеса и в буквальном, и в переносном смыслах. А уж выкуп за новоиспечённую святую, по земным меркам пустяковый, враз делал ее счастливых родителей местными богачами.

Выведя «Одиссей» на лигирянскую орбиту, напарники бросили жребий. Вытянувший короткую соломинку Шандор погрузился в посадочный модуль и отчалил «по бабам». Неделю, что он отсутствовал, Олесь терпеливо наматывал вокруг Лигиря витки и с каждым днём становился мрачнее и скептичнее. Ещё недавно казавшаяся верной и занятной идея завести девочку-полудикарку накануне осуществления стала выглядеть сомнительной, если не сказать аморальной. Теперь же, при виде аборигенок, затея представлялась и вовсе скверной.

«Аолла, 18, фальцет, жёлтый», считал Олесь с экрана меморайзера сделанную Шандором памятку. Это, надо понимать, та, что слева, прехорошенькая, с золотистой кожей и волнистыми, до плеч, цвета спелого колоса прядями. Фальцет, по всей видимости, тембр её голоса, а восемнадцать – возраст. Олесь откашлялся и почувствовал себя чуть ли не старым растлителем. «Лайма, 17, сопрано, бледно-песочный», ознакомился он с данными второй лигирянки, ничуть не менее привлекательной, чем первая. Что ж, слава творцу, хотя бы не пятнадцать. У них, впрочем, развиваются рано. Или это не у них? У Олеся неожиданно закружилась голова, то ли от слабости, то ли от застенчивости.

– Ты где их нашёл? – сердито буркнул Олесь. – Там детсадовского возраста никого не было?

– Всякого были, – огрызнулся Шандор. – Посмотрел бы я на тебя на моём месте. Когда раз в пять минут тебе приводят на смотрины новую девку, а от предыдущих уже в глазах рябит. Сам не знаю, почему взял этих. Ладно, тебе какая нравится?

– Никакая.

– Тяжёлый случай, – Шандор вздохнул. – Давай уже выбирай, дружище. Мы как договаривались?

Олесь не ответил. Договаривались они спутницами время от времени меняться. Это они частенько проделывали, знакомясь с не отягощёнными предрассудками девицами в многочисленных барах при космодромах. Однако сама мысль меняться этими двумя дикарками почему-то казалась Олесю постыдной. Наверное, потому, что на дикарок лигирянки не очень-то походили. А походили, скорее, на скромных и ухоженных домашних девочек, воспитанных на какой-нибудь аграрной планете с викторианскими нравами.

– Ну, долго ты будешь маяться? – принялся ворчать Шандор. – Бери любую и дуй с ней в койку. Или хочешь обеих?

Олесь крякнул с досады.

– Ты что же, не видишь разницы? – бросил он с досадой. – Это не космодромные шлюхи.

– Ну, разумеется, вижу, – недоумённо ответил Шандор. – Нормальные девчонки, да шлюхи бы с нами и не полетели.

Олесь, нахмурившись, пристально посмотрел напарнику в глаза. Ни тени смущения в них не было. Шандор вообще редко смущался, сомневался или переживал. Был он высоченным плечистым кареглазым брюнетом со скуластой физиономией, напористым и пробивным. Невысокий худощавый Олесь с голубыми глазами и непослушными русыми волосами рядом с Шандором смотрелся, словно персонаж древнего романа по имени Арамис рядом с другим персонажем, Портосом.

– Значит, так, дружище, – вопреки обыкновению, решительно сказал Олесь. – Девчонок мы сейчас накормим, дадим отоспаться с дороги, и я отвезу их обратно.

– Ты сбрендил?

Вместо ответа Олесь запитал транслятор.

– Меня зовут Олесь, – представился он. – А это Шандор, он отличный парень и прекрасно готовит, даром что мадьяр. Сейчас Шандор сотворит вам гуляш. Из натурального мяса, заметьте, в общем, пальчики оближете. Затем можете часов пять-шесть подремать, я уступлю вам каюту. А потом погружу обратно в корыто и доставлю по месту жительства. Всё ясно?

– Нет, господин, неясно, – отозвался транслятор, заглушив простуженным баритоном сопрано Лаймы, так и не оторвавшей взгляд от каютного пола в щербинках и пятнах, уже не поддающихся кибер-уборщику.

– Что же тут неясного? – загорячился Олесь. – Впрочем, я, кажется, понимаю. Сейчас объясню. Мы с Шандором шутники, это ясно? Особенно он, записной хохмач, патологический. Хлебом не корми, дай чего-нибудь эдакое отколоть. Хотя, по чести сказать, я от него недалеко ушёл. Вот мы и придумали подцепить вас, юмор у нас такой. А теперь поняли, что это совсем не смешно, и просим прощения. В знак добрых намерений накормим вас и отвезём домой. Ещё и денег дадим, ну, чтобы сгладить это всё, надеюсь, вы не откажетесь.

– Настоящий идиотизм, – прокомментировал речь напарника Шандор. – Не слушайте этого олуха, девочки, он попросту малость подвинулся умом, – Шандор хмыкнул. – Надо полагать, от радости.

Олесь и вправду чувствовал, что несёт изрядную ахинею. Наизнанку выворачивающий стыд не давал ни замолчать, ни сказать что-то более толковое.

– Я не нравлюсь тебе, господин? – Лайма вдруг вскинула на Олеся взгляд ставших влажными серых глаз.

– Что-что? – опешил тот. – В каком смысле? Так, немедленно перестань реветь, этого только не доставало! И какой я, к чертям, господин? Меня зовут Олесь.

– Хорошо, господин.

– Так, – перехватил инициативу Шандор. – Мы оба идиоты. Не хватало только затеять выяснение отношений вчетвером. Пошли, – Шандор протянул руку желтокожей Аолле.

– Я тебе нравлюсь, госпо… – начал было транслятор.

– Спрашиваешь! – с энтузиазмом перебил Аоллу Шандор. – Ты клёвая, отпадная, всё такое.

Шандор подмигнул Олесю и, понизив голос до шёпота, сказал:

– Сдаётся мне, это не мы, а они нас уже поделили.

Олесь проводил взглядом удаляющуюся пару.

– Мне эм-м… немного неловко, – замямлил он. – Нет, даже не немного, а сильно неловко. Мы и вправду сваляли приличного дурака, когда решили купить себе вас. Идиотская выходка с нашей стороны, что говорить. Нет-нет, ты не подумай чего. Ты ладная, стройная, привлека…

– Спасибо тебе, господин, что купил меня.

Цвет кожи у девушки вдруг стал из бледно-песочного золотым.

– Спасибо за что?! – оторопел Олесь.

Она тоже стыдится, понял он миг спустя. Нет, я всё-таки пенёк. Купил… надо же, словно кобылу на базаре. И стать похвалил: «ладная, стройная». Хорошо не сказал «здоровая» и не попросил продемонстрировать зубы.

– Извини, – вновь смущённо замямлил Олесь, – я хотел сказать, что ты красива и это… – он запнулся, подходящие слова не шли на ум. – Красива, нежна и эм-м… это…

– Добродетельна, – подсказал транслятор. – У меня никогда не было мужчины, господин.

* * *

– Отвратительно, – поведал Шандор трое суток спустя и швырнул тарелку с неаппетитной массой в жерло пневматического мусоропровода. – Ничего сложного в пищевом процессоре нет, ваши примитивные печи или что у вас там, гораздо сложнее. Видите эти кнопки? Я специально присобачил картинки над каждой из них. Что, никогда не видели, как выглядит баклажан? Ничего, придёт с опытом. Главное тут – пропорции. Смотрите: сейчас я закажу процессору настоящий венгерский паприкаш, а не ту дрянь, что вы из него выудили. Значит, так: берём мясо, сметану, лук…

– Толку не будет, – махнул рукой Олесь.

– Обязательно будет, – упрямо возразил Шандор. – Ну, поплюёмся день-другой от их стряпни, ничего страшного. Девиц надо чем-то занять, не сутки же им напролёт порнофильмы смотреть.

От порнофильмов, впрочем, толку оказалось ещё меньше, чем от готовки.

– Ты был прав, затея дурацкая, – говорил Шандор Олесю, запершись с ним в пилотской рубке на следующий день после того, как «Одиссей» покинул лигирянскую орбиту и взял курс на вход в межпространственный туннель в восьми сутках лёта. – Не знаю, как у тебя, но резиновая кукла по сравнению с моей Аоллой – секс-бомба.

– То же самое, – потупился в кресле второго пилота Олесь. – Полное отсутствие темперамента, кто бы мог подумать. Бедные девочки.

– Ты лучше меня пожалей, – буркнул Шандор. – Словно кросс с полной выкладкой отмотал.

Час спустя обеих пассажирок усадили в кресла в помещении, совмещающем функции спортзала, кинозала, библиотеки, компьютерного центра и рекреации, и, зарядив на шесть часов порнографии, оставили одних. На следующий день сеанс повторили, за ним ещё один, после чего пришли к единодушному мнению, что эксперименты с приготовлением пищи, по крайней мере, гуманнее.

– Неужели у них у всех так? – недоумевал Шандор, пока процессор, недовольно урча, пытался справиться с венгерским паприкашем по-лигирянски. – Не завидую я ихним мужикам. Скажи спасибо, что наши с тобой девицы хотя бы красивые, а представь, каково кому-то, когда под ним мало того, что бесчувственная доска, так ещё и крокодил. Там таких тоже полно, не сомневайся. Слушай, может, действительно поменяемся? Всё какое-никакое разнообразие.

Меняться Олесь категорически отказался. Он сам не знал почему – никаких чувств, кроме лёгкой жалости и лёгкого же раскаяния, по отношению к Лайме он не испытывал.

* * *

– Ещё не поздно, – задумчиво сказал Шандор на восьмые сутки.

– Что не поздно? – автоматически переспросил Олесь.

– Повернуть оглобли.

«Одиссей» дожёвывал последние тысячи миль космического пространства, оставшиеся до входа в тоннель.

– Если ничего не случится в пути, в срок мы уложимся, – рассудил Олесь. – В пределах расчётной погрешности. В крайнем случае, уплатим неустойку за опоздание. Ничего страшного, вообще говоря. Однако…

Спроси его, он вряд ли бы сказал, что именно означает это «однако». Нечто неуловимое протянулось между ним и купленной на Лигире пассажиркой. Нечто, ничего общего не имеющее с тем, что бывает между мужчиной и женщиной. Нечто совсем другое.

– Моя вчера отчудила, – проговорил Олесь вслух. – Знаешь, что сказала?

– Что же? – Шандор хмыкнул. – Постой, сейчас угадаю. Бьюсь об заклад, то же самое, что моя вчера выдала мне. «Ты только не влюбись в меня», – писклявым голосом спародировал Шандор Аоллу.

– Угу, так и есть. За час до этого приволокла меня к транслятору и заставила на все лады повторять производные от слова «любовь». У них, оказывается, этого слова и в лексиконе-то нет. С учётом их темперамента, немудрено: какая там, к чёрту, любовь. Соитие, совокупление есть, я выяснил. Даже групповое изнасилование. А любви нет. Вместо неё этот, как его, чёрт… слово какое-то идиотское.

– Вериль, – подсказал Шандор.

– Точно, оно самое. Твоя, выходит, тоже упражнялась с транслятором?

– Да нет. Видимо, почерпнула от твоей. В результате выдала, что если я, не дай бог, в неё влюблюсь, настанет вериль. Прозвучало так, словно настанет всеобщий конец света, ну, или, самое меньшее, вспыхнет пара сверхновых.

– Да уж, – фыркнул Олесь. – Так что ж, возвращаемся? Часа через полтора поворачивать станет поздно.

Шандор побарабанил пальцами по подлокотнику пилотского кресла.

– Нет, – принял решение он. – Знаешь, это было бы сродни дезертирству. В конце концов, ничего страшного ни с нами, ни с девчонками не произойдёт. Притрёмся как-нибудь. Они, вообще говоря, неплохие девки, и потом – вовсе не обязательно с ними спать. Ну, разве что если невмоготу станет.

– Думаешь? А что делать с ними, когда вернёмся? – неуверенно протянул Олесь.

– Какая разница, – беззаботно махнул рукой Шандор. – Высадим где-нибудь. Денег дадим. Девки молодые, красивые, найдут себе мужиков.

* * *

– Что ж, – вполне прилично, – Шандор покончил с едой и отодвинул тарелку. – Это, конечно, ещё не гуляш, но, по крайней мере, некое его подобие. Ладно, тащите пудинг.

За те полтора месяца, что «Одиссей» пронзал первую по счёту межпространственную червоточину, жизнь на борту стабилизировалась и вошла в привычную колею. Просыпаясь поутру, Олесь обнаруживал под боком мирно посапывающую Лайму, улыбался непроизвольно и ловил себя на том, что испытывает нечто вроде нежности. Он пристрастился к ежеутреннему кофе в постель и к ежевечернему коктейлю в неё же. Поворчав для порядка, стал регулярно бриться по утрам, дважды в день менять рубаху и добродушно посмеиваться, слушая, как взвизгивает от притворного страха Лайма, если её пощекотать под мышками или ущипнуть за мягкое место.