Текст книги "Другая сторона Москвы. Столица в тайнах, мифах и загадках"

Автор книги: Матвей Гречко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Когда мальчику было семь лет, его семья переехала в деревню Лихоборы. Константин окончил церковно-приходскую школу; его любимым предметом было рисование, и мальчика отдали в икононописную мастерскую, но продержался он там лишь неделю: затосковал. Но затем ему улыбнулась удача: знакомая молочница рассказала о талантливом ребёнке знаменитому инженеру Владимиру Чаплину – в его дом она носила молоко. Тот заинтересовался и, посмотрев рисунки Кости, позволил ему заниматься с учительницей своих детей, чтобы сдать экзамены в Училище ваяния и зодчества. Претендентов было 270 человек, зачисленных – одиннадцать, и Мельников среди них. Окончание училища совпало по времени с Октябрьской революцией.

Работать он начал ещё в годы учёбы: проектировал фасады завода АМО (ЗиЛа); временный павильон «Махорка» для выставки – он напоминал футуристическое сооружение из немого фильма; советский павильон на выставке в Париже; Ново-Сухаревский рынок – его трапециевидная полуразрушенная контора затерялась на пятачке между Большим Сухаревским переулком, Трубной улицей и Садово-Сухаревской.

«Золотым периодом» своего творчества сам Мельников считал вторую половину 1920-х и начало 1930-х годов. Он в массе строил клубы, гаражи и жилые дома, вызывая у одних восторг, у других – зависть и неприятие. Так, лидер конструктивистов Моисей Гинзбург считал творчество Мельникова позёрством, «формализмом», чуждым истинно социалистическому искусству (сохранившийся дом Гинзбурга мы ещё посмотрим). С утверждением «сталинского ампира» Мельников и вовсе остался не у дел. Он жил в Кривоарбатском переулке, в уникальном цилиндрическом особняке, построенном по его собственному проекту, продолжал преподавать. В 1960-е годы о нём снова вспомнили, присвоив докторскую степень – без защиты диссертации, однако его проект Дворца Советов забраковали. Умер великий архитектор в возрасте 85 лет. По завещанию его сына дом Мельникова должен быть превращён в музей.

Здание гаража сразу выделяется тем, что в плане оно не прямоугольное, а имеет форму параллелограмма. И это не случайно! Так же как и в гараже на Новорязанской улице, место для парковки расчерчено не «по квадратам», а чуть наискось, что позволило резко сократить трудности и помехи при занятии автомобилями своих мест. Не нужно было маневрировать и двигаться задним ходом. Парковались в этом гараже не легковушки, а больше сотни автобусов! Все четыре фасада здания решены по-разному, в зависимости от их функций.

Перегородок внутри Бахметьевского гаража нет, несмотря на то что его площадь – около восьми с половиной тысяч метров. Крышу, простоявшую уже более восьмидесяти лет и исправно выдерживающую непогоду, снег, изменения условий эксплуатации, сконструировал великий российский инженер Владимир Григорьевич Шухов.

Имя Владимира Григорьевича Шухованичуть не менее славно: именно Шухов создал сетчатые оболочки – несущие строительные конструкции, без которых немыслим современный хай-тек. Современники называли его «русским Эдисоном», ныне он официально включён в перечень ста лучших инженеров всех времён и народов.

Отец Владимира Шухова был военным инженером и часто переезжал, поэтому в одиннадцать лет мальчика отдали в Московское императорское техническое училище на казённый кошт, т. е. в пансион на полное государственное содержание. Училище он окончил с золотой медалью. Дальнейшую жизнь Шухова определила поездка в США, в Филадельфию, на всемирную промышленную выставку. Там он познакомился с русским эмигрантом Александром Вениаминовичем Бари – предпринимателем, ставшим ему на всю жизнь компаньоном и лучшим другом. Говорят, что дружба несовместима с общим бизнесом, но в данном случае отношения Шухова и Бари служат тому опровержением. До самой смерти Бари они работали вместе, осуществив массу полезнейших проектов. Это Шуховская башня на Шаболовке, строительство первых нефтепроводов, нефте– и газохранилищ и речных наливных танкеров, изобретение трубчатых наливных котлов, строительство нового московского водопровода – уже упомянутого нами в разговоре о городском голове Алексееве, – и ещё многое другое.

Неподалеку есть ещё один гараж работы Мельникова, его адрес – Сущёвский вал, 33. Чтобы полюбоваться этим памятником конструктивизма, надо пройти с полкилометра по улице Образцова до Третьего транспортного кольца и посмотреть на другую его сторону чуть левее. Фасад дома настолько эффектен, что вы сразу поймёте, о каком здании идёт речь.

На чётной стороне Сущёвки – ещё один памятник конструктивизма – универмаг «Марьинский» (дом № 46, стр. 1), он был построен в конце 1920-х годов архитектором Яковлевым.

Но вернёмся чуть назад по улице Образцова. От неё отходит 2-й Вышеславцев переулок. Здесь разместилась синагога (№ 5 а) – чуть ли не единственное культовое сооружение, выстроенное при советской власти в 1926 году.

До революции рядом располагалось Лазаревское кладбище, от которого сохранилась только церковь Сошествия Святаго Духа. Большая часть кладбища ныне превращена в парк; автор этих строк помнит, как в детстве пытался разобрать полустёртые письмена на уцелевших надгробиях. Вторая церковь в этом парке – новая, армянская.

Марьина Роща– место с традиционно плохой репутацией. Ещё в XVIII веке здесь были немецкое кладбище и первый в России морг для криминальных трупов, чтобы недалеко возить: ведь кругом в большом количестве стояли трактиры, где пьяные драки с плачевным исходом были не редкость. Порой преступления совершались и не по пьяни, а с коварным худым умыслом. Так, начальник московской полиции Кошко приводит историю о местном трактире «Европа». Его владелец, человек далеко не бедный, задумал свой трактир продать и договорился сразу с двумя покупателями. Первого покупателя – рабочего с большой семьей, всю жизнь копившего на безбедную старость, – он убил. Причём зарезал всю его семью, всех маленьких детей, прямо в кроватках. Всего жертв было девять, но брат главы семьи умер не сразу и перед смертью успел пробормотать «Европа». Этого для следователей было достаточно: выяснив намерение убитого купить недвижимость, установив, с кем он разговаривал, куда ездил, они нашли злодея. Это дело получило название «Убийство в Ипатьевском переулке» (рядом со Старой площадью) – именно там находился дом несчастного рабочего.

Не менее страшное преступление, хотя и с меньшим числом жертв, произошло прямо здесь, у храма. В 1914–1917 гг. в нём служил священник Скворцов Николай Алексеевич, оставшийся у прихожан в памяти как образованный и добрый человек, знаток церковной старины, автор трудов по археологии.

Летом 1917 года отец Николай собирал средства для устройства детского приюта.

Видимо, узнав об этом, ночью в дом священника ворвались грабители. Они не знали, что как раз накануне тот сдал деньги в банк. Отец Николай вышел на крыльцо, пытаясь объяснить бандитам, что денег нет, но был зарублен топором. Выбежавшую на шум его жену тоже убили на месте. В доме находились взрослые дочери и маленькая внучка отца Николая. Проснувшись и поняв, что в доме грабители, старшая дочь Лидия стала стрелять в них из револьвера, – да, времена были такие, что даже в доме священника было оружие. В ответ принялись палить и бандиты, но ни одна пуля не попала в цель. Сёстры закрылись в спальне, злодеи попытались ворваться и туда, но дверь устояла. Чтобы поднять шум и привлечь внимание, женщины принялись стрелять в окно, – бандиты испугались и бежали. Но скрыться им не удалось: ведь их стала разыскивать не только полиция, но и сами прихожане. В конце концов их выдали свои же. Убийцы были арестованы и, несмотря на революцию, под амнистию они не попали. Их судили уже новые власти и расстреляли.

После революции трактиры превратились в воровские малины, а кладбищенские склепы – в склады краденого. К 193 0-м годам стало ясно, что иначе, как уничтожив всё, с местной преступностью не справиться. И тогда было решено попросту снести и питейные заведения, и кладбищенские постройки. Надо признать, что этот акт вандализма был в некоторой степени оправдан. Однако полностью цели он не достиг: после Отечественной войны малины в Марьиной Роще расцвели снова и потребовались новые рейды и новые чистки. Сейчас это вполне приличный район сталинской застройки, либо кирпичной, либо блочной.

За парком начинается Трифоновская улица. Чтобы дать отдых ногам, можно воспользоваться автобусами 0 или 19 или же маршруткой 319 м. Если двигаться по ней к проспекту Мира, то с правой стороны будет обширная площадь больницы – МОНИКИ (Московский областной научно-исследовательский клинический институт) – огромный разнопрофильный комплекс, где лечат самые разнообразные заболевания. Помните, мы упоминали морг для криминальных трупов? По сути – судебно-медицинскую лабораторию, где проводились вскрытия и устанавливались причины смерти. Там медики XVIII века нарабатывали знания по анатомии. Потом, в 1772 году во время эпидемии чумы, здесь был учреждён карантин – противочумной и противооспенный. В 1776 году по указу Екатерины Второй чумные бараки были перестроены и превращены в больницу – Старо-Екатерининскую – на 150 коек. Здесь не только лечили, но и готовили новых врачей, и постепенно по всей Москве стали открываться отделения, а потом новые больницы – Ново-Екатерининская, Басманная, Яузская, Преображенская… В 1820 году здесь стали принимать на работу женщин в качестве медсестёр, а с 1871-го – обучать фельдшериц. В настоящее же время здесь только профессоров более сотни!

Нас интересует здание с официальным адресом: Трифоновская улица, 38. Это храм святого мученика и чудотворца Трифона, что в Напрудной слободе, – один из самых маленьких, красивых и древних храмов в Москве. Его возведение относят к 1492 году. По легенде, он построен одним из опричников Ивана Грозного: тот упустил царского сокола и, понимая, что головы ему не сносить, стал молиться святому Трифону, которого почитал особо, прося помочь найти птицу, обещая построить церковь на том месте, где найдёт сокола. Сокол нашёлся – около пруда, и обещание было выполнено. Пруд давно пересох, однако успел дать имя сначала деревне, потом слободе, а теперь переулку, проходящему параллельно Трифоновской улице.

Трифоновская улица пересекает улицу Гиляровского. На углу высится дом оригинальной архитектуры – богадельня Гаврилы Солодовникова.История жизни этого миллионера столь печальна и поучительна (особенно в сравнении с тем же Козьмой Солдатёнковым), что имеет смысл рассказать её.

Среди московских миллионеров, пожалуй, самым богатым был Гаврила Гаврилович Солодовников —купец первой гильдии, мануфактур-советник, потомственный почётный гражданин, акционер Общества Московско-Казанской железной дороги, нескольких банков, владелец большого количества недвижимости и земли. И этот человек, несмотря на свои миллионы, был самым ненавидимым и презираемым в Москве. Причиной стала его феноменальная патологическая скупость, о которой ходили анекдоты. Рассказывали, что, приходя в трактир, он требовал всегда вчерашней каши, потому что была она самым дешёвым блюдом, практически дармовым. Что на своей коляске он поставил более комфортные резиновые шины лишь на задние колеса, не желая заботиться о кучере. Что он не гнушался тем, чтобы украсть яблоко у разносчика, коли тот зазевается. Что жил он в убогом домишке в Гусятниковом переулке (не сохранился), среди потёртой мебели с прорванной обивкой, так как жалел денег на новую. Солодовников выстроил театр – нынешний театр оперетты, – но так сэкономил на внутренней отделке, что комиссия отказалась подписать акт о приёмке, посчитав здание пожароопасным. И правильно: через несколько лет «солодовниковский сарай» почти весь выгорел, пришлось перестраивать.

Гиляровский, рассказывая о Сандуновских банях, тоже не мог не упомянуть скупость Солодовникова: тот никогда не спрашивал у парильщиков, сколько что стоит, а совал всегда двугривенный – минимальную сумму. Те в ответ дразнили его храппаидолом и ругали почём свет.

Даже обычаи купеческой честности, твёрдого слова купеческого были к Солодовникову неприменимы: он без всякого зазрения совести мог отказаться от сделки, обмануть, перебежать другим дорогу…

Форменным посмешищем сделался Солодовников после одного громкого судебного разбирательства. В те годы в моде был гражданский брак, и многие купцы имели постоянных любовниц – женщин изящных, красивых, милых, опытных в любви, но никак не подходящих в законные супруги. Любовницей Солодовникова была некая госпожа Куколевская, он прожил с ней много лет и прижил нескольких детей. Потом миллионер бросил постаревшую Куколевскую, лишив её всякого содержания. Та подала на бывшего сожителя в суд, требуя денег на воспитание детей.

Солодовников повёл себя, по общему мнению, мелочно и гадко. Он представил на суд все счета, по которым платил за неё (всё сохранил!), перечень подарков, которые ей дарил, и доказывал, что она ему и так дорого стоила. Его адвокат, знаменитый Лохвицкий (отец не менее известной поэтессы), в запале заявил: «Раз г-жа Куколевская жила в незаконном сожительстве, какие же у неё доказательства, что дети от Солодовникова?» Увы, эффект был совершенно не тот, на который рассчитывал адвокат: зал обомлел, а потом взорвался хохотом. Этот перл цитировали в прессе, а в кафешантанах распевали частушки о «папаше». Эта кличка приклеилась к Солодовникову на всю жизнь.

Анекдоты, впрочем, весьма близкие к реальности, ходили и про его роскошный магазин – Солодовниковский пассаж, стоявший между универсальным магазином «Мюр и Мюрилиз» (ныне ЦУМ) и Кузнецким мостом, на том месте, где сейчас сквер. В 1941 году в пассаж попала немецкая бомба.

Влас Дорошевич:

«Построил пассаж – помещения прямо за грош сдаёт. «Мне больших денег не надо. Был бы маленький доходец». Торговцы и накинулись. Магазины устроили – великолепие. Публика стеной валит. А Гаврил Гаврилыч по пассажику разгуливает и замечает: к кому сколько публики. А как пришёл срок контрактам, он и говорит: «Ну-с, публику к месту приучили, очень вам признателен. Теперь по этому случаю вы, вместо 2 тысяч будете платить шесть. А вы вместо трёх и все десять». Попались, голубчики, в ловушку. Он их и облупливает. Стонут!»

А когда захотелось Солодовникову стать почётным гражданином и статским советником, то пришлось волей-неволей тратить деньги на благотворительность, ведь эти привилегии просто так не давались. Надо было прийти в Городскую думу и задать вопрос: какая помощь нужна городу? Спросившему рассказывали, какие больницы или учебные заведения требуются Москве сейчас, он брал на себя обязательство построить что-либо из описанного, а в качестве награды получал почётное звание. Но скрягу-Солодовникова, «папашу», здесь встретили особо, заявив, что никакие больницы Москве не требуются, всего в избытке, а нет только клиники венерических болезней. Возмутился Гаврила Гаврилович: чего это ему «стыдную» больницу строить предлагают – отказался. Прошло время, пришёл он во второй раз – и то же самое. Ив третий – опять. Понял тогда Гаврила Гаврилович, что нет у него другого выхода, и построил великолепную клинику, оборудовав роскошное здание по самому последнему слову тогдашней науки и техники. Только просил имя своё этой больнице не присваивать, – город согласился. Ныне это Клиника кожных и венерических болезней МГМУ (Первого московского государственного медицинского университета им. И. М. Сеченова) на Большой Пироговской.

Став действительным статским советником, Гаврила Солодовников продолжал жить так же как раньше: питаясь вчерашней кашей, экономя на всём, попрекая родных каждым куском хлеба…

Даже смерть его стала анекдотом: говорили, что за гробом миллионера ехали пустые кареты. Их специально наняли наследники, понимавшие, что никто не придёт проводить в последний путь старого скрягу, и стыдившиеся этого.

И вот пришло время вскрывать завещание Солодовникова – и оно как громом поразило Москву. Старшему сыну он отписал триста тысяч, другому – сто, по пятьдесят – двадцать– десять тысяч сёстрам родным и двоюродным, всю родню упомянул, никого не забыл. А потом следовало главное: «36 моих миллионов разделить на три равные части и отдать на нужды народа». 12 миллионов – на устройство женских гимназий. 12 миллионов – в ведение земств для устройства профессиональных школ. 12 миллионов – на постройку дешёвых квартир для бедных, чтоб стоимость квадратной сажени не превышала трёх рублей в год. Преимущество же в найме этих квартир дать бывшим приказчикам Солодовниковского пассажа.

Вот такая жизнь и такая смерть. Одно только подпортило картину: детей своих Гаврила Гаврилович воспитал такими же скупцами, каким был сам, и отдавать папашины миллионы им ох как не хотелось. Чтобы акции не упали в цене, купец предусмотрел пятнадцатилетний срок постепенной их продажи и продажи всей своей недвижимости. Вот и тянул сын Солодовникова до последнего, всё доказывал, что продавать ничего не выгодно… Умер Гаврила Гаврилович в 1903 году, а спустя пятнадцать лет грянула революция, и вся недвижимость Солодовниковых, все предприятия были национализированы. Что сталось с сыном купца Петром Гавриловичем, точно не известно: то ли уехал за границу, то ли подался в управдомы…

А в упомянутой богадельне много лет спустя произошла жутковатая история, не уступающая многим киноужастикам. У дома дешёвых квартир было два крыла – для одиноких и для семейных. Различались они площадью квартир и назывались «Независимый гражданин» и «Красный ромб». Оба крыла были спланированы по принципу общежития – с коридорной системой. В «гражданине» комнаты-клетушки были всего лишь два на четыре метра, но зато с четырёхметровыми потолками: от потолка «два двадцать» у тогдашнего архитектора мог и приступ случиться. В «ромбе» – комнаты были побольше: четыре на четыре метра, с такими же потолками. Кухни и туалеты – общие на этаж.

После революции в каждую комнату-одиночку впихнули по семье – в порядке «уплотнения». Изобретательные граждане соорудили в своих жилищах антресоли и спальные места устроили там, как на верхней полке в поезде. Так и жили вплоть до 1965 года, когда дом решено было расселить и отдать под учреждения.

Тогда к участковому милиционеру явилась старушка и жалобным голоском попросила документ о смерти своей сестры, умершей ещё в 1943 году, во время войны. Оставшейся в живых сестрице было до того одиноко, что она не стала заявлять о кончине своей ближайшей родственницы, а оставила её тело дома. Покойница была худенькой (время-то было голодное), комната хорошо проветривалась – и произошла естественная мумификация. Высохший трупик милиционер обнаружил в кресле у окна.

Поначалу делу был дан ход, старушку обвинили в мошенничестве: ведь все эти годы она продолжала получать сестрину пенсию. К счастью, прокурор оказался человеком вменяемым и замял дело, отправив «мошенницу» в дом престарелых. Покойнице повезло меньше: похорон она так и не дождалась, тело передали в музей судебной медицины.

Но что-то мы загрустили! Выйдем на просторную Рижскую площадь и развеемся.

Слева – Рижский, или Виндавский (самое первое название), вокзал. Цветистое здание в псевдорусском стиле с обильными лепными украшениями почему-то выглядит не аляповатым, а наоборот, очень стильным. Вокзал этот тихий, поезда приходят редко, и, попав на перрон, чувствуешь себя, словно на захолустном полустанке. При вокзале – два музея: железнодорожный внутри здания и музей старых паровозов под открытым небом.

Прямо по ходу – Рижский мост. Он красив и очень широк. Чтобы построить его, пришлось снести две прекрасные водонапорные башни в стиле новой готики – это была часть водопровода, построенного при Николае Алексееве фирмой Александра Бари. Здесь, на Рижской, слева под мостом на Водопроводном переулке сохранилась от водопровода старая постройка (без номера) – красивая, хоть и сильно разрушенная башенка из тёмно-красного кирпича. Вторая похожая башня, причём большего размера и в лучшем состоянии – с другой стороны, там, где платформа Рижская.

Водопровод этот, конечно, намного более старый – при Алексееве его не строили, а реконструировали, перестраивали. О том, как он был заложен, есть легенда. Начинается она вполне канонически: государыня императрица Екатерина Вторая отправилась на богомолье в Троице-Сергиеву лавру. Жарко было, и государыне захотелось пить, а воды её нерадивые приближённые припасти забыли. Такое, впрочем, могло иметь место: великая царица была очень незлобива и легко спускала подобные оплошности. Как на зло, на пути не встречалось чистых колодцев, лишь в селе Старые Мытищи крестьянин поднёс ей кувшин с чистой родниковой водицей. Напившись, Екатерина Алексеевна заинтересовалась, откуда здесь берут такую вкусную воду, и ей указали на ключ, недавно появившийся от удара молнии. Вода била из земли фонтаном до трёх метров. Этот ключ так и называли – Громовым. Государыня повелела источник охранять, соорудив на этом месте часовню и фонтан.

К тому времени москвичи очень страдали от дурной воды – все реки были уже сильно загрязнены. Принималось много законов и запретов засорять реки, но это мало помогало: развивающаяся промышленность губила воду. В большинстве колодцев вода была не только жёсткой и невкусной, но и попросту вредной. Более-менее здоровой вода оставалась лишь в трёх колодцах: Андроньевском, Трёхгорном и Преображенском. Все три были платными и недешёвыми, фактически хорошая вода шла по цене кваса. Ну а эпидемия чумы в 1770-е показала, что московская вода не только невкусна, но и опасна.

28 июля 1779 года Екатерина II поручила «генерал-поручику Бауэру произвесть в действо водяные работы для пользы престольного нашего города Москвы». Громовой ключ подходил идеально: Мытищи находятся на гораздо более высокой отметке, чем Москва, и вода оттуда могла идти самотёком. Но даже и при таких благоприятствующих условиях сооружение обещало быть по тем временам грандиозным – около 20 верст (16 км). Оно включало подземные галереи и акведуки. Через каждые 200 м были устроены смотровые колодцы, чтобы можно было следить за исправностью водотока и его очисткой. Вода подавалась на Сухаревскую, Самотёчную и Трубную площади – там были сооружены водоразборные фонтаны. Фонтан на Сухаревке разрушен. В столице уцелело всего два старых водоразборных фонтана: Петровский (на современной Театральной площади) и Никольский, раньше находившийся на Лубянке, а теперь перенесённый в Нескучный сад. Автором обоих был скульптор Витали.

Строительство Мытищинского водопровода продолжалось 25 лет, и 28 октября 1804 года он был открыт. Этот день Московский водопровод считает своим профессиональным праздником – днём рождения.

Увы, довольно скоро возникли проблемы: при строительстве использовалось дерево, оно начало гнить, да и в кирпиче появились трещины. Спустя всего десять лет качество воды уже сильно испортилось, теперь москвичи брали воду из фонтанов «только по совершенной нужде».

К 1830 году водопровод реконструировали, кирпичные водоводы были заменены чугунными, а самотёчная система – водонапорной, для чего в селе Алексеевском была поставлена насосная станция с двумя паровыми машинами. Эта станция и есть наша следующая остановка. Прямо к ней нас доставит 714-й троллейбус, который останавливается напротив вестибюля станции метро «Рижская».

Переехали мост – и смотрим направо: перпендикулярно проспекту вбок уходит короткий переулок, ранее вполне логично называвшийся Кладбищенским, а потом переименованный в Дроболитейный. Он ведёт к одному из старейших московских кладбищ – Пятницкому. Это одно из тех, что были заложены во время чумы 1770-х годов. Здесь две церкви и много старинных могил и погребено множество знаменитых людей: декабристы Якушкин, Раич, Артамонов; профессора Грановский, Чижевский, Герье… «отец русской водки» и известный благотворитель Смирнов… Кованая часовня отмечает могилу главнокомандующего графа Фёдора Ростопчина, отвечавшего за эвакуацию населения Москвы в 1812 году и допустившего её пожар. Рядом лежит его невестка Евдокия Ростопчина, поэтесса и светская львица, прожившая весьма бурную жизнь. Эффектный памятник из чёрного мрамора и светло-серого гранита – место упокоения советского поэта Бориса Слуцкого. Здесь лежат Александр Афанасьев – собиратель русских сказок, поэтесса Раиса Кудашева – автор песни «В лесу родилась ёлочка», поэт Иван Суриков, чьи строки «Вот моя деревня, вот мой дом родной…» дети заучивают в школе. На этом кладбище упокоились великий актёр Михаил Щепкин и последний премьер-министр СССР Валентин Павлов – автор крайне непопулярной денежной реформы. Кладбище с историей, что и говорить!

Но троллейбус быстро проедет мимо и свернет в Кулаков переулок, затем на Третью Мытищинскую и на Ново-Алексеевскую улицы, слева останется высокое здание 70-х годов, облицованное голубой плиткой. Это современный завод «Водоприбор», а направо – целый комплекс из тёмно-красного кирпича – старинная Алексеевская водокачка. Эта станция гнала воду в водонапорные резервуары на Сухаревой башне, а оттуда вода уже направлялась по трубам к городским фонтанам на Сухаревой, Лубянской, Театральной, Воскресенской и Варварской площадях. Во дворе самой водокачки можно видеть такой же фонтан, водоразборный.

Город наконец получил чистую воду, и радости москвичей не было предела. Поэт Языков даже написал по этому случаю стихи, их выгравировали на часовне в Мытищах:

 
Отобедав сытной пищей,
Град Москва, водою нищий,
Знойной жаждой был томим;
Боги сжалились над ним:
Над долиной, где Мытищи,
Смеркла неба синева;
Вдруг удар громовой тучи
Грянул в дол, – и ключ кипучий
Покатился… Пей, Москва!
 

Сознавая ценность водопровода для города, всё его оборудование регулярно ремонтировали и обновляли – в 1850-е годы (ремонтом руководил инженер Дельвиг, двоюродный брат друга Пушкина) и в конце XIX века, при Алексееве, когда водопровод фактически выстроили заново. Этот новый проект разработал инженер Николай Петрович Зимин, посвятивший московской воде всю жизнь (он и до того строил водопроводы – в частности, Преображенский, от одноимённого колодца). Для решения некоторых вопросов привлекался Николай Егорович Жуковский. Именно на Алексеевской водокачке он проводил опыты по предотвращению разрывов водопроводных труб, вылившиеся в работу «О гидравлическом ударе в водопроводных трубах». Техническое воплощение было поручено фирме Бари, до того строившей нефтепроводы. Новая система строилась 5 лет и начала действовать в 1892 году. Мощность мытищинского водопровода увеличилась до 43 тыс. кубометров в сутки, но теперь даже этого было недостаточно, и Зимин продолжил искать другие источники воды – и успешно решил эту задачу.

В мае 1937 года была запущена Сталинская (ныне Восточная) водопроводная станция, а в 1952-м – Северная. Туда поступает волжская вода – по системе водохранилищ и каналов.

На юго-запад Москвы подаётся вода из Можайского, Рузского, Озернинского, Истринского водохранилищ. Москворецкая вода очищается на Рублёвской и Западной (1964 г.) водопроводных станциях. После 1962 года мытищинская вода больше в Москву не подаётся.

У Алексеевской водокачки можно погулять по окрестным дворикам – они красивы и благоустроены. На территорию водокачки проход запрещён – это охраняемая территория. Со стороны видна высокая труба – она описана в романе фантаста Лукьяненко «Черновик» как портал в иное измерение.

За водокачкой – сильно руинированная церковь, возведённая на пожертвования Бахрушина, и полуразрушенные здания детского приюта при церкви. Миновав их, можно выйти к железной дороге и пройти в зелёную зону отдыха – к Путяевским прудам. Прогуливаясь вдоль них, можно добраться до Ростокинского проезда. По правую руку на Ростокинском проезде – старые постройки. Там до сих пор работает центр юннатов, уцелевший с 1930-х годов, когда такие вещи были в большой моде.

Проходящая рядом железнодорожная ветка ведёт к бывшему городу Бабушкину, теперь ставшему районом Москвы. Приезжая туда, ощущаешь себя так, словно перенёсся во времени – в конец 193 0-х. Дома с полукруглыми окнами и арками могут служить отличной декорацией для какого-нибудь фильма. По этой ветке поезда идут и в Мытищи (откуда и поступала вода), дальше – в Софрино, в Сергиев Посад и в Александров. Есть на линии и разобранные ответвления, и станции-призраки.

Если же вы устали, то водокачкой лучше полюбоваться из окна – и доехать до конечной 714-го, затем по улице Бориса Галушкина пройти чуть более восьмисот метров до пересечения с улицей Ярославской и свернуть направо – к Ростокинскому акведуку.

«Самая лучшая постройка в Москве – несомненно, Ростокинский водопровод, он с виду лёгок, как перо, – восхищалась Екатерина II, – к тому же он весьма прочен».

Изначально акведуков было пять: два в Мытищах, на Ярославском шоссе через Яузу, у Джамгаровских прудов и Ростокинский. Часть из них обрушилась сама, Джамгаровский – у самой МКАД – был варварски разобран уже в двухтысячные, а Ростокинский уцелел. Он был отреставрирован и стал символом Северо-Восточного округа.

Вдоль Яузы был разбит прекрасный парк, где высажено множество рябин и облепиховых деревьев, чтобы дать корм гнездящимся на реке мелким птичкам. Дальше от центра идет улица Бажова, где смешались новые дома, сталинские пятиэтажки и сохранилось здание старинной городской управы.

Но вернёмся на проспект Мира, здесь – сплошные достопримечательности! Памятник «Рабочий и колхозница» наиболее заметен. Рядом с ним – трамвайное депо имени Баумана, превращённое в депо для монорельса. Ради этого был изгнан на улицу музей общественного транспорта, в котором сохранялись старые трамваи и даже вагон конки. Теперь эти экспонаты гниют под открытым небом.

На нашей стороне улицы, неподалеку – неказистое маленькое здание. Однако и оно – памятник – одно из уцелевших творений архитектора Гинзбурга – типичный образец правильного конструктивизма. Ничего лишнего, никаких прикрас – всё только необходимое. К сожалению, Гинзбург был очень стеснён в средствах и строил из самых дешёвых материалов, поэтому все его творения ныне разрушаются. Это – ещё в приличном состоянии.

За ним – мощный «дом Жолтовского», любимого архитектора Иосифа Сталина. Следующий дом – 1975 года постройки – получил прозвание «дом на ножках», этот необычный проект брежневских времён получил золотую медаль на выставке в Париже.

Ближайшая станция метро здесь – «ВДНХ», действует также и монорельсовая дорога.