Текст книги "Семейная кухня (сборник)"

Автор книги: Маша Трауб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Чужая кухня

Когда я стала подрастать, мама все реже отправляла меня к бабушке. Говорила, что бабушка уже старенькая, сердце больное и ей будет со мной тяжело. На самом деле мама боялась, что моя детская восторженность, мой идеальный детский мир, с тутовником, Фатимкой, пирогами и курицей, в один момент может рухнуть. Я услышу то, что не предназначено для детских ушей, пойму, что не все живут счастливо. Она боялась, что я узнаю, почему тридцатилетние женщины превращаются в старух от тяжелой работы, почему некоторые девушки бросаются в Терек, боясь гнева отцов и братьев. Почему многие сбегают из дома и о них никто никогда не вспоминает, как будто их и не было. Она меня защищала, оберегала. Хотела, чтобы в моей памяти осталось только кизиловое варенье, добрая Варжетхан, любящая и уважаемая в селе бабушка, открытые для меня настежь ворота соседей и всепоглощающая, абсолютная любовь, которой окружили меня там и которую не могла дать мне мама при всем желании. Но я ныла и канючила. Я хотела уехать туда, где всегда тепло и солнечно. Где вкусно и весело. Где можно с утра до позднего вечера бегать по двору в старых сандалиях и смотреть на звездное небо, которое висит низко-низко – руку протянешь и дотронешься.Мне было уже лет девять, и я, конечно, многое понимала. Но не так, как думала мама, – все еще по-детски. Я уже точно знала, что если ты заговоришь с мальчиком, то об этом будет знать вся деревня и придется выходить за него замуж. Знала, что если мальчик мне разонравится, я все равно не смогу вернуться домой. Что меня могут украсть в другое село, и тогда тоже нельзя будет вернуться домой. А еще я знала, что обязательно должна родить мальчика, непременно мальчика, потому что если девочку, то это будет очень плохо.Жизнь с мамой в Москве и жизнь с бабушкой в селе никогда не пересекались в моей голове. Здесь было одно, там – совсем другое. Итаммне нравилось больше. Каждый день что-нибудь происходило, то, что завораживало, пугало и притягивало.На нашу улицу переехала семья. Они жили почти напротив и первое время сторонились соседей, хотя мы с Фатимкой подглядывали в щели ворот и по поручению Фатимкиной мамы приносили им пироги и звали их в гости.Переехавшая в наше село семья была мусульманской. Что это означало, мы не понимали, и это разжигало интерес еще больше. На самом деле причина была в другом. Когда они только приехали, то устроили для всех соседей праздник. Такого мы никогда не видели.Семья – три сестры, мать и младший сын Руслан – жили без отца, без хозяина, который, как говорили, умер. Руслан вроде бы считался главой, но был самым младшим, а три его сестры оставались старыми девами. Их никто не брал замуж.Они устроили праздник. Разожгли во дворе костер, поставили на него огромный таз с водой. До этого Руслан сидел во дворе и вбивал в кастрюлю, которая была таких размеров, каких мы с Фатимкой никогда не видели, гвоздь.– Зачем он кастрюлю дырявит? – спросила я Фатимку.– Не знаю, – ответила она. – Может, сито хочет сделать?– Такую красивую кастрюлю испортил!Потом сестры уложили в дырявую кастрюлю манты и поставили на таз с водой, чтобы они готовились на пару.На самом деле мы не знали, как называется это блюдо, нам рассказали. Нас с Фатимкой отправили помогать соседям, и мы, открыв рот, смотрели, как сестры и мать Руслана ножами режут мясо – не проворачивают на мясорубке, а режут. Мелко-мелко, пока оно не превратится в фарш. Потом они налепили из теста кружки и положили на них мясо, защипали особым способом сверху и выложили в эту дырявую кастрюлю. Вдруг, когда мы с Фатимкой сидели на лавке, таращились на сестер и на кастрюлю, сестры с матерью ушли в дом, бросив все, а Руслан разложил во дворе маленький коврик и начал кланяться. Он говорил на языке, которого мы не понимали. Он покланялся, а потом как ни в чем не бывало пошел колоть двора. А его сестры и мать вышли из дома и вернулись к приготовлению угощения для соседей.Нам досталась первая порция диковинных мантов из странной кастрюли. Они были очень вкусные: горячие, обжигающие соком и специями.– Похоже на пельмени, – сказала я, потому что мама в Москве покупала мне замороженные пельмени в магазине.– А что такое пельмени? – спросила Фатимка.– То же самое, только маленькие.Праздник удался. Женщины оценили манты, хоть и пробовали осторожно. То, что новые соседи не ели свинину, удивления не вызвало – в селе мало кто ел ее. А то, что Руслан не пил самогон, очень не понравилось мужчинам. Впрочем, когда женщины ушли мыть посуду, он пропустил несколько рюмок араки, и мужчины успокоились. В общем, соседи прижились, и все быстро к ним привыкли.В это же время к нам в школу из города при-ехала по распределению, сразу после педучилища, новая учительница – Татьяна Ивановна. Она вела историю и тоненьким голосом рассказывала нам про древних греков. Мы хихикали.Руслан не мог ее не встретить. Все русские девушки сразу же оказывались в доме моей бабушки, которая брала их под опеку и учила читать по-осетински. Тетя Роза по-соседски устраивала экстренный кулинарный курс, показывая, как печь пироги и делать соус цахтон. А Варжетхан просто сидела и молчала. Но всегда присутствовала.Руслан увидел Татьяну, когда она выходила из нашего дома с очень серьезным лицом – ей предстояло прочесть передовицу в газете на осетинском, испечь пирог по рецепту тети Розы и догадаться, что имела в виду Варжетхан, когда хмыкнула и сказала, что два года, которые Татьяна должна была отработать по распределению, – большой срок, и всякое может случиться.В это же время сестры Руслана решили его женить. Ему было уже тридцать, давно пора, и они нашли в соседнем селе подходящую кандидатку. Мусульманку, что было главным требованием. В тот момент шли переговоры.Уже был назначен день свадьбы, когда выяснилось, что Татьяна Ивановна больше не будет преподавать у нас историю – она уезжает назад, в город. Мы сначала ужасно обрадовались – уроки истории отменили на неопределенный срок, заменять было некому. А потом ужасно огорчились, потому что Татьяну Ивановну успели полюбить вместе с ее древними греками.Татьяна была беременна от Руслана. Она забрала декретные деньги и уехала. Ее отпустили быстро, посреди учебного года, и все сочли, что это правильно – пусть уезжает. Она была чужой, русской, городской. У нее не было братьев, отца или родственников-мужчин, которые за нее бы заступились. Получалось, сама виновата. Алан Альбертович в той ситуации сделал что мог: выдал ей декретные деньги раньше срока, подписал все бумаги, характеристику и отпустил с богом. Он, как никто другой, понимал, что Руслан никогда не женится на русской девушке.А потом у соседей гуляли свадьбу. Сестры Руслана налепили манты, а нам, детям, дали по рублю, что было совсем счастьем. На рубль можно было купить кулек семечек, петушок на палочке у цыганки и сходить в кино. Руслан, мрачный, сидел с мужчинами. Невеста была в доме с женщинами. Утром мать Руслана вывесила на ворота простыню с кровяным пятном.– Что это? – спросила Фатимка у мамы.– Ничего. Постирала плохо, – ответила тетя Роза.Никто в нашем селе не вывешивал простыни в доказательство того, что невеста была девственницей. Это было не принято, даже считалось неприличным. Женщины поговорили с матерью Руслана, и та быстро убрала наглядное свидетельство.Татьяна в городе родила сына. Спустя год жена Руслана родила дочь. Руслан хотел радоваться, но не мог. Он пытался, но приходить в дом, где его ждали одни женщины – три сестры, нелюбимая жена, мать и маленькая дочь, – не хотел. Он хотел к Татьяне, к сыну. Ездил, давал деньги, мучился, но ничего не мог сделать. Так продолжалось несколько лет.Что там произошло в том женском царстве, почему вдруг женщины, терпевшие так долго, не выдержали, никому не известно. Три сестры собрались и поехали в город, к Татьяне.Бабушка шепотом рассказывала тете Розе, что Татьяну они избили до полусмерти и сами отвезли ее в больницу. Пока она лежала с сотрясением мозга в больнице, ее сын, оставленный на попечение старой матери, заболел менингитом. Мальчик умер. Руслан об этом не знал.Сестры и мать все знали, до мельчайших подробностей, – к ним приходила моя бабушка, которой звонила мать Татьяны, умоляя помочь.Когда Руслан встретился с Татьяной, она молча передала ему фотографии сына, показала детские вещички, игрушки и отвела на могилу. После этого просила больше никогда не появляться.Руслан вернулся домой с пакетом, в котором лежали вещи покойного сына. Жена хотела забрать пакет и спрятать его подальше, но он посмотрел на нее так, что она скрылась в дальней комнате и старалась не попадаться ему на глаза.Буквально через полгода умерла мать Руслана. Еще через несколько месяцев старшая сестра, а следом – средняя. Говорили, что семью прокляли – сразу три смерти в один год. Что творилось за забором, никто не знал. Жена Руслана ходила в магазин невидимой тенью, ни с кем не разговаривала, дочку за ворота не выпускала. А младшая сестра сошла с ума – ходила простоволосая, то плакала, то смеялась, дарила детям игрушки, драгоценности, вещи. Руслан после смерти средней сестры из села пропал. Бабушка даже объявила его в розыск, но его так и не нашли. Куда он сгинул, никто не знал. После исчезновения мужа его жена забрала дочь и уехала к родителям. А младшая сестра так и осталась жить в огромном роскошном доме, совершенно запущенном, грязном и страшном.Говорили, что она очень богатая. Соседским детям она то совала рубль, то велела передать родителям серебряное украшение. Взрослые строго-настрого запрещали брать у нее деньги и вещи и всегда относили назад то, что она передавала.– Проклятый дом, проклятая семья и вещи такие же, – говорила тетя Роза, разглядывая старинный, украшенный камнями пояс, подаренный Фатимке этой сумасшедшей. Фатимка плакала, не желая расставаться с поясом, но страх был сильнее.Потом, когда младшая сестра Руслана перестала выходить за ворота и из дома стали раздаваться страшные крики, ее забрали в психиатрическую лечебницу. Дом так и стоял, пустой, грязный, спрятавшийся за высоким забором. Никто не хотел его покупать – слава дошла до города. И это было страшно для села, где гудела, кипела жизнь. Этот пустой дом на самой главной и самой шумной улице напоминал о трагедии. От него веяло смертью, и детям было строго-настрого запрещено даже приближаться к калитке.В селе считали, что дом проклят, что там водятся привидения и ходят призраки сестер и матери. Так считали почти все – и дети, и взрослые.Только бабушка и Варжетхан знали о том, что произошло на самом деле. Бабушке рассказал следователь, молоденький парень, которого прислали из города. Парень уже знал, что ничего не докажет, что дело заставят закрыть, как бывало всегда в «семейных делах». А Варжетхан узнала от младшей сестры, которая пришла к гадалке не пойми зачем. Не просила ни яда, ни снадобья, ни погадать – ничего. Пришла, все рассказала и ушла. Как исповедовалась.Руслану во всем призналась младшая сестра. Она плакала и рассказывала, как они приехали к Татьяне, как ее били, как она просила не убивать ее ради сына. Младшая говорила, что она не хотела, но сестры ее заставили.Мать умерла своей смертью. Сердце не выдержало. А сестер, старшую и среднюю, Руслан медленно забивал до смерти в сарае. Каждый день приходил с работы и бил – дорогой, с серебряными вставками, уздечкой, передававшейся по наследству в их роду по мужской линии. Лошади у Руслана никогда не было, но уздечка висела на двери сарая как символ богатства.Женщины умирали медленно и мучительно, но так и не попросили помощи, не обратились к врачу. После смерти средней сестры Руслан сбежал – боялся, что посадят в тюрьму. Жена все знала, но тоже молчала. Не выносила сор из избы.Никто из сестер так и не попросил прощения. Они считали, что все сделали правильно, по закону. Защищали семью, Руслана, законную жену и законного ребенка. Они не раскаялись, чего требовал от них Руслан. Не признали свою вину. Они приняли смерть как должное, потому что Руслан был мужчиной и хозяином. И они искренне не понимали, за что он так с ними. А ребенка, незаконнорожденного сына, Аллах забрал, и они тут совсем ни при чем.Дом в результате снесли под самый фундамент. На том месте не стали строить новый. Женщины приспособили площадку, очень быстро заросшую одуванчиками и сорняками, под бытовой дворик. Вбили столбы, протянули веревки, развешивали белье. Там же варили в тазах и котлах варенье, которое получалось удивительно вкусным, закатывали банки. От семьи Руслана остался только один предмет – та самая огромная кастрюля с проткнутыми дырками для мантов. Никто так и не посмел ее выбросить.Кастрюлю перекладывали с места на место, про нее забывали, но она опять попадалась кому-нибудь из женщин под руку или на глаза. И никто не мог от нее избавиться, хотя и прятали в дальний угол, рядом с дровами.Молодые невестки, которые не знали историю дома, обнаружив странную кастрюлю, долго вертели ее в руках и спрашивали у старших женщин, для чего она. Женщины рассказывали про дом, Руслана и Татьяну. Или молчали. И никто не пробовал сделать в ней манты по рецепту сестер, хотя все знали, как нужно замесить тесто, как порубить вручную мясо. И всегда ругали детей, которые тоже находили странную кастрюлю и играли с ней в дождик или в сито, думая, что это испорченная, выброшенная за ненадобностью вещь. И почему их ругают и отбирают кастрюлю, которая служила то шлемом, то мозаикой – в нее было удобно втыкать цветы и создавать узор, – не понимали. Старшие женщины тихо переговаривались, считая, что здесь явно замешаны темные силы. Иначе как объяснить?

Про ревень, розы и цветную капусту

Я училась в седьмом классе, в Москве, жизнь шла ровно и спокойно. Пять одинаковых серых девятиэтажек. Мусорка. Детская площадка с раз и навсегда сломанными качелями. Телефонная будка. Магазин «Вино». До ближайшей автобусной остановки – пятнадцать минут по дороге и десять – через «Вино». Таким был в семидесятых годах тот район, где мы получили квартиру. «Встречаемся у «Вина»». «Ты от «Вина» звонишь?», «Кто быстрее до «Вина»?», «Я провожу тебя до «Вина»?».Вокруг магазина крутилась жизнь всего района. «Неместные» не могли понять, кто такой этот «Вино», без которого нельзя обойтись? По задумке архитекторов, буквы должны были гореть синими лампочками. Но свет погас тогда же, когда сломались детские качели – то есть сразу. И стоявший рядом фонарь долгие годы был единственным источником света на всей улице.Я помню этот путь. От остановки надо в темноте, спотыкаясь, попадая в ямы и лужи, добежать до «Вина». Осмотреть под фонарем потери – грязные колготки, поцарапанные туфли, полюбоваться на целующуюся парочку, которой кажется, что вокруг, в темноте, никого нет, позвонить маме из будки и сказать: «Я у «Вина»». Потом глубоко вздохнуть и бежать уже до самого подъезда. Звонить от метро было невозможно – все телефонные провода были вырваны, а телефон у магазина никто никогда не ломал.Это было удивительное место. Летом здесь было прохладно даже в самую жару, зимой не так промозгло, а весной – не так ветрено. Здесь жила бездомная собака, отзывающаяся на все клички без исключения, вечно беременная трехцветная кошка с мужским именем Барсик и улыбчивый алкоголик Колька, который точно знал, когда Барсик окотится и придет пора пристраивать котят. Здесь же, а не на школьном дворе происходил сбор макулатуры и металлолома. Отсюда мы уезжали на экскурсии. Учительница так и говорила: «Так, завтра чтобы без опозданий все были у «Вина»!»Самое удивительное, я ни разу не зашла внутрь – было незачем. И кого ни спрашивала, никто внутри не бывал.«Вино» снесли в девяностых. В тот же день кто-то раздолбал телефон в будке и выбил лампочку в фонаре. Люди продолжали ходить привычной дорогой и даже не сразу поняли, что магазина-то нет. Бесследно исчезли собака, кошка и алкоголик Колька.Потом там построили супермаркет и красиво его назвали. Владельцы просчитались – жители упрямо называли супермаркет «Вином» и проходили мимо. Магазин прогорел. Потом там появились аптека, газетный киоск и салон красоты. Жители района, казалось, перестали болеть, читать прессу и стричься. Или ездили за этим в другие места. Тот пригорок, кстати, засадили цветами так, чтобы получилась надпись «такой-то округ столицы». Цветы распустились не все – из самых ярких очень явственно складывалось слово «Вино». Это была такая местная шутка.Там же, у «Вина», нам, школьникам, торжественно объявили конкурс на поездку в трудовой лагерь. Ехать можно было только старшеклассникам, то есть начиная с восьмого класса, но я все-таки подала заявку – сочинение, в котором надо было рассказать, чем ты можешь помочь сельскому хозяйству, как ты знаешь Прибалтику (ехать предстояло в одну из республик, что добавляло ажиотажа, потому что почти заграница) и о чем мечтаешь. Победители творческого конкурса отправлялись в трудовой лагерь аж на три месяца.Я сидела и ковыряла ручкой в носу. Про Прибалтику я ничего не знала, потому что мама всегда отправляла меня на лето на юг – в Гагры, Геленджик, Ялту, на худой конец. Я рассматривала карту и шепотом произносила названия. Надо сказать, что я очень хорошо «хватаю» южные наречия. Через неделю ассимиляции начинаю изъясняться с говором той местности, в которой оказалась. Даже армянские названия мне даются легко – я их не просто выговариваю, они ложатся на язык. Но вот все эти Йодкранты, Пыльтсамаа, Хийумаа и прочие мне никак не даются. Причем до сих пор.– Мам, а какие национальные блюда в Прибалтике? – спросила я родительницу, которая знала все на свете блюда всех национальных кухонь.– Никакие, – ответила мама.– В каком смысле? – не поняла я.– Невкусно. Ты есть не будешь.– Ну а все-таки. Мне нужно что-нибудь редкое, – не отставала я.– Ревень подойдет? – ответила мама.– Чего?– Ревень. Трава такая. Из него десерт делают, как пудинг, компот варят и даже суп.– А ты ела?– Да.– И как?– Если с «Вана Таллином», то нормально.– С чем?– Ликер такой. Горчица есть еще знаменитая в Пыльтсамаа. А тебе зачем?– Сочинение пишу.В творческом конкурсе я победила – написала, что мечтаю научиться готовить десерт из ревеня. Главное, что Таллин я написала без ошибки, в отличие от всех остальных конкурсантов – с двумя «л» и одним «н». Хотя Вадик Тихомиров – выпускник, вообще написал Хийумаа через два «у», и ничего, его тоже взяли.Когда меня уже зачислили в трудовой отряд номер один, секретарша заметила, что я не прохожу по году рождения. Нужно было специальное разрешение от родителей.– Мам, подпиши мне разрешение.– На фига?– Мама, нужно говорить «зачем?». Хочу научиться готовить десерт из ревеня, – глядя маме в глаза, ответила я. Даже не моргнула.– На…? – Мама начала нервничать. – На кой ляд то есть? Лучше бы ты омлет с мацой мечтала научиться готовить… Толку было бы больше и перспективы…– А что такое маца?– Вырастешь – расскажу. Это долгая история.– Я заработаю денег и привезу тебе бутылку ликера, – зашла я с другой стороны.– Тебе приключений на одно место не хватает?– Да, – честно призналась я.Мама подписала бумагу, но предупредила:– Маня, это тебе не розы нюхать.

С розами была такая история. Я еще жила у бабушки, и нас, пионерок-отличниц, отправили на две недели в трудовой лагерь. На самом деле у бабушки тогда случилась командировка, а у Фатимки родился младший брат, так что нас быстренько сбагрили на природу, чтобы под ногами не путались. С нами еще откомандировали Дианку, которая танцевала в местном ансамбле национальные танцы. Она была на три года старше нас и должна была за нами присматривать.Мы приехали в лагерь, счастливые по самые уши.Дианка немедленно достала лак, который утащила у мамы, и накрасила себе ногти.– Ты что? – ахнули мы. – А вдруг кто-нибудь увидит?!– Пусть все видят! – воскликнула Дианка, которая с красными ногтями почувствовала себя невероятной красавицей.– Девочки, идите ужинать, – позвала нас вожатая.– Девочки, вы откуда, чьи такие? – спросила нас повариха тетя Венера, наливая суп.– Я Мария, внучка редактора газеты.– Я Фатима, пионерка и соседка внучки редактора газеты.– А я Диана, дочь Аслана.Повариха ахнула и начала доливать в тарелки «добавку». Ладно мы с Фатимкой, но Диана оказалась почти невестой троюродного племянника мужа тети Венеры. То есть они собирались ее сватать в следующем году, о чем Дианка еще даже не подозревала, потому что женихов у нее было хоть отбавляй. Тетя Венера оглядела Дианку с ног до головы, пока не наткнулась взглядом на ее ногти.– Хорошая девочка, только ногти сотри, – строго сказала она. – Увидят – разговоры пойдут.– А мне нечем, – с вызовом сказала Дианка.– Я тебе солярку дам, – сказала тетя Венера, – или спирт у медсестры попрошу.– Не буду соляркой, – вздернула плечом Дианка.– Вон, видишь, – кивнула повариха, – это мой племянник троюродный, Георгий.Дианка повернулась, как будто делая одолжение, и увидела писаного красавца. Мы его тоже увидели и ахнули. Дианка замерла, подтянулась и спрятала руки за спину. Георгий буравил ее взглядом.Вечером Дианка соскабливала свои прекрасные ногти, пока Георгий ждал ее под окнами, так что не она за нами, а мы за ней приглядывали, чтобы глупостей не наделала.Нас с Фатимкой кормили на убой. Дианка совсем потеряла аппетит от нахлынувших чувств, и нам доставалась и ее порция. Мы честно ее делили пополам, потому что нельзя было показать тете Венере, что Дианка не ест. А вдруг она решит, что будущая невеста больна, и тогда ее Георгий не украдет в невесты?– Девочки, вы поели? – спрашивала вожатая.– Да, – отвечали мы.– Тогда поедемте на работу.Мы загружались в грузовичок начальника лагеря, который был «закреплен» за внучкой редактора газеты, соседкой внучки редактора газеты и почти невестой троюродного племянника мужа тети Венеры и, как это часто бывает, двоюродного племянника брата начальника лагеря.Мы приезжали на поле, засаженное розовыми кустами, ложились между грядками и вдыхали пряный аромат. Пошевелиться было невозможно. Мы с Фатимкой делали себе из розовых лепестков ногти, прически, вплетая розы, а рядом Георгий осыпал Диану розовыми лепестками. Это были счастливые часы. Мы вяло собирали бутоны в холщовые сумки и выползали к машине.– Устали? – испуганно спрашивала вожатая, не глядя в наши сумки. – Время обеда.На поляне, рядом с грузовиком, оказывался обед на десять человек со всеми возможными вкусностями и сладостями: пироги, курица, зелень, мясо. Даже ситро и мороженое, которые специально привозил для нас водитель.Как жили остальные дети в трудовом лагере, мы так и не узнали. Через две недели нас втроем, нагруженных подарками, вином для родителей и розами, выгрузили перед домами. Мы с Фатимкой стояли опьяневшие от восторга, запаха, еды и двух недель совершенного счастья и ничегонеделанья. Дианка, с затуманенным взором, стояла, покачиваясь, потому что Георгий клятвенно пообещал украсть ее пораньше.Фотограф из бабушкиной газеты сфотографировал нас в этом состоянии счастливого анабиоза, и на следующий день вышла заметка о том, как пионерки-отличницы хорошо потрудились в образцово-показательном трудовом лагере.Так что мое желание поехать в трудовой лагерь было понятно. Я представляла себя на месте Дианки, под розовом кустом, с куском пирога во рту, а рядом – прекрасного принца, который осыпает меня лепестками цветов.

Трудовой лагерь в Прибалтике (я не могу указать точное место, потому что моя память стерла название этого поселка городского типа начисто) оказался бараком, разделенным на две части – женскую и мужскую. Кровати стояли ровными рядами с промежутками на тумбочки.Все продовольственные запасы в виде тушенки, колбасы и конфет мы съели еще в поезде. Есть хотелось страшно. Животы дружно урчали.В первый же вечер на ужин нам дали что-то зеленое и вязкое.– Что это? – спросила я.– Это ревень, – ответила наша вожатая Наталья Ивановна.После запеканки из ревеня, компота из ревеня и желе, тоже из ревеня, есть хотелось страшно.К счастью, у кого-то из девочек сохранилась банка сгущенки, которую мы дружно, вымазывая пальцами, соблюдая очередность, съели секунд за пятнадцать.Утром все побежали на почту отбивать телеграммы родителям приблизительно такого содержания: «Доехали. Пришлите еды. Срочно».Пока шли наши телеграммы, пока родители в истерике собирали посылки, забивая коробки консервами, пока посылки шли в наш поселок городского типа, мы работали и пытались выжить.В столовой, кроме ревеня, ничего не готовили. На четвертый день от него уже тошнило – в любом виде, хоть в жидком, хоть в желе.На пятый день мы устроили голодный бунт. Пока мальчики пололи грядки, девочки собирали цветную капусту с помощью огромных ножей-тесаков. Водителя трактора, который забирал у нас ведра, можно было только пожалеть.Мы, десять девочек, голодные, злые, немытые, уставшие, собрались возле трактора с тесаками наперевес и на чистом русском сказали:– Три ведра в кузов, одно – наше.Водитель быстро согласился.– И все остальное, что мы выроем на поле, – добавили мы.Водитель кивнул.В тот вечер у нас был пир. Цветную капусту, целых пять ведер, мы варили в эмалированном тазу, выданном для стирки нижнего белья. До этого мы ворвались в столовую и, размахивая ведрами, потребовали у поварихи кипятильник, чайник, пачку соли и ревень. Упорный бой шел за кипятильник и чайник – повариха боялась, что мы спалим наш деревянный барак за несколько секунд. Зачем нам понадобился ревень, который видеть никто не мог, непонятно. Видимо, взяли как трофей.Капуста булькала в тазу, откуда выловили замоченные трусы. А мы резали редьку, которую нашли на поле.Мальчики пришли на запах со своей половины. Шедший первым Вадик Тихомиров держал в руках бутылку «Вана Таллина».– Вы с ума сошли, – причитала над нами вожатая Наталья Ивановна. – Меня уволят, если узнают.– Вы с нами? – спросили мы грозно. – Есть будете? А пить?– Буду, – кивнула Наталья Ивановна и дунула в эмалированную кружку, чтобы Вадик Тихомиров налил ей ликера.После первой стопки Наталья Ивановна сбегала к своей тумбочке и принесла шоколадку «Вдохновение».Ничего вкуснее цветной капусты с солью, привкусом стирального порошка и шоколадом я тогда и представить не могла. Редьку так и не попробовала – Вадик сказал, что это «закусь».Поскольку наша борьба за права трудового человека оказалась эффективной, мы продолжали мародерствовать – мальчишки несли с поля морковку и свеклу, мы – цветную капусту. От овощной диеты все регулярно ходили в туалет, но голод не отступал. Однажды мы поймали бесхозную, как нам казалось, утку, Вадик безжалостно зарубил ее топором, хотя я предлагала свои услуги, рассказывая, как в деревне рубила головы курицам и даже баранам, и сварили ее в тазике, откуда опять выловили трусы. Утка оказалась жесткой и совсем невкусной. Даже «Вана Таллин» не помог. Мы были так расстроены, что не заметили, как в меню столовой появилось новое блюдо – картошка с мясом.– Это мясо или мне кажется? – спросил Вадик, вдруг уставившись на тарелку.– Вроде мясо, – ответила Наталья Ивановна, которая стала полноправным участником наших вечерних трапез и верным собутыльником Вадика. Она даже изобретала какие-то салатики на основе морковки и цветной капусты.– Мясо! – закричал мы и побежали за добавкой. Повариха бросила половник и сбежала в подсобку.Нет, мы были сами виноваты. Повариха по имени Пирет, наверное, не была злой, наверное, она все-таки любила детей и совсем не хотела морить нас голодом, посадив на диету из ревеня. Я не верила рассказам девочек, которые говорили, что Пирет ест сама наше мясо, потому что она была худая как щепка. А те, кто много ест, – толстые и добрые.– Это она от злости такая. У нее ворованная еда не усваивается, – говорили девочки.И то, что мы ее называли «привет», а потом «с приветом», было не от детской злобы и переходного возраста. Она сказала нам «Пирет», а мы расслышали «привет». Вот и все. А она, наверное, обиделась, думая, что мы специально коверкаем ее имя.Так вот, Привет скрылась в подсобке и даже забаррикадировала дверь. Мы ворвались на кухню и с гиканьем начали открывать шкафы и кастрюли. Все, что находили, складывали на один большой стол: хлеб, ревень, картошку, колбаски типа сосисок, сыр.Радости нашей не было предела. Мы кричали, смеялись, хлопали друг друга по плечам и, если честно, очень удивились, когда в дверях кухни появилась Пирет.– О, Привет, – радостно воскликнул Вадик Тихомиров.Эта несчастная женщина, которая зачем-то согласилась готовить на ораву малолетних преступников (каковыми нас искренне считала, потому что дети из приличных семей никогда бы не поехали в трудовой лагерь, а значит, мы, с ее точки зрения, были или беспризорниками, или уголовниками), очень долго говорила. Произнесла целую речь, из которой мы не поняли ни слова.– Что она сказала? – спросил Вадик у Натальи Ивановны.– Не знаю. Но что-то плохое, – ответила Наталья Ивановна и закручинилась.За время нашего пребывания бедная женщина, хотя ей было всего двадцать три года, почти девчонка, начала спиваться. Ей было страшно, плохо и хотелось домой, а она должна была нести ответственность за тридцать голодных, измученных детей. Страх отступал только после двух рюмок (пыльных стаканов) «Вана Таллина», который Наталья Ивановна покупала уже сама, по собственной инициативе. Выпив стакан ликера и закусив вареной цветной капустой, она смотрела на Вадика как на единственную надежду и опору. Вадик гладил ее по руке, пока она тихо всхлипывала и причитала:– Не могу, не могу, уеду, прямо сейчас уеду.– Все, напилась, – объяснял всем Вадик.Пирет догадалась, что мы ничего не понимаем, и начала объясняться с помощью жестов. Она хлопала себя локтями по бокам и издавала звуки.– Она лает? – пытался догадаться Вадик.– Нет, хрюкает, – ответила Наталья Ивановна.– А почему хлопает, как будто крыльями?Пирет стала ходить взад-вперед, вытягивая и втягивая шею и гогоча.– Это гусь! – догадалась Наталья Ивановна.– Не, тогда уж утка, – сказал Вадик.Пирет обрадовалась и стала показывать пальцем на Вадика и Наталью Ивановну, давая понять, что те догадались правильно.Потом она изобразила крадущегося человека и схватила себя за шею.– И чё это значит? – не понял Вадик.– Это значит, что кто-то схватил ее утку и зарезал ее, – пояснила Наталья Ивановна.– И чё дальше? – спросил Вадик.А дальше Пирет начала заламывать руки, тыкать пальцем в Вадика и звонить кому-то по воображаемому телефону.– Сейчас, сейчас, я поняла, – сказала Наталья Ивановна. – Она думает, что это ты украл и убил ее утку, и она позвонит в милицию. Так, стоп, а это правда? – вдруг ахнула Наталья Ивановна. – Это ты сделал?– Ну я, – ответил Вадик. – Так вы же сами вчера ее и ели. Тоже мне, утка!– Что же мне делать? – опять начала постанывать Наталья Ивановна. – Уеду, уеду, прямо сейчас. Наверное, она испугалась и поэтому приготовила мясо!– Так, вечер пантомимы окончен, пошли жрать! У нас сегодня пир! – сказал Вадик.– Ура! – закричали мы и, с улюлюканьем похватав запасы, побежали в наш барак.– Извините, – сказала Пирет Наталья Ивановна и побежала следом, чтобы не отстать.Пирет стояла столбом и с ужасом смотрела на разгромленную столовую.Пир был отменный. Мы наелись так, что дышать не могли. Впервые за все время. Мы пели песни под гитару, танцевали под магнитофон и решили завтра не ходить на завтрак, потому что еды оставалось «во!», по самую шейку.На следующее утро Наталья Ивановна, бледная и измученная, трясущимися руками набирала телефон ближайшей больницы. С пяти утра все тридцать человек стояли, сидели или лежали в очереди к двум туалетам. Некоторых рвало в те же тазики, где замачивались трусы и варилась капуста. Наталья Ивановна раздала все запасы активированного угля, но лучше не становилось. Дети лежали вповалку. Запах в бараке стоял чудовищный.Нас увозили в больницу пачками – «Скорой» пришлось сделать несколько рейсов, чтобы загрузить всех. Мы дружно отравились.Наталья Ивановна, как капитан корабля, отказывалась ехать в больницу, собираясь умереть в нашем бараке, но ее тоже кое-как запихнули в машину и увезли. На хозяйстве оставили Вадика – единственного из всех, кто не отравился.– Это потому что вы не пили, а я пил, спирт все дезинфицирует, – объяснял всем Вадик.– Я тоже пила, – сказала Наталья Ивановна перед очередным приступом рвоты.– Значит, мало, – убежденно отозвался Вадик.В больнице было хорошо. Нас там кормили три раза в день. Только на еду мы смотреть не могли. А тех, кто через силу пытался поесть «про запас», опять скручивало диареей.Постепенно нас одним за другим выпустили, прописав покой и диету. Хуже всего было Пирет, которую обязали носить нам еду из столовой прямо в барак, причем строго по диете – кашки, пюрешки, супчики-бульончики, никакого ревеня.Пока мы лежали в больнице, начали приходить посылки от родителей, которые Вадик получал на почте и расставлял на тумбочках. Вадик даже отбивал телеграммы одинакового содержания: «Уважаемые родители. Посылку получил (а). Спасибо. Я в больнице. Состояние стабильное». Но после больницы и неожиданного, хоть и недолгого полноценного питания, которым обеспечивала нас Пирет, вожделенные шпроты, тушенка, вареная сгущенка в жестяных банках, конфеты и сервелат оставались нетронутыми.Нет, хуже всего было нашим родителям, которые пили валокордин после получения телеграмм от Вадика, потому что уловить смысл в таком полуофициальном сообщении было невозможно. Связь с детьми отсутствовала. Телефона в бараке не было. Наталья Ивановна раз в неделю ходила на переговорный пункт и заказывала разговор с Москвой, с директором школы, но связь с ней по уважительным причинам – запой, а потом больница – тоже прервалась. Так что директор школы, к которой вломились очумевшие родители, тоже ничего не знала.Там же, в кабинете директора, когда родители потрясали телеграммами, выяснилось, что текст в них один и тот же. Соответственно, все пришли к выводу, что писал один человек. Зачем? Почему? Мамы рыдали, папы мерили кабинет шагами и потрясали кулаками. Директор школы тоже хлестала валокордин, но не знала, кому звонить.– Надо ехать, – сказала моя мама.– Куда? – ахнули родители.– Туда!Родители загалдели, зашумели и накинулись на маму.– А с чего вы взяли, что я поеду? – начала отбрыкиваться она. – Я в принципе идею подала. У меня работа. Я не могу.– Вы же юрист, кому еще ехать, как не вам? – сказала директриса.Родители опять загалдели – конечно, надо ехать непременно юристу, который быстро разберется в ситуации и призовет всех к ответственности по закону.– Ладно, – согласилась мама.Домой разошлись уже за полночь. Кто-то сбегал за вином, кто-то достал шоколадку. Разрабатывали план действий. Мама выступала в роли судьи.– А может, их захватили в плен? – спрашивала одна родительница.– А может, над ними издевались, и поэтому они в больницу попали? – плакала другая.– А что значит – «состояние стабильное»? – спрашивала чья-то бабушка. – Значит, до этого было нестабильное?– А почему онивсев больнице? Все? Значит, что-то заразное? Эпидемия?Ответов на эти вопросы не было.Пока мама доставала билеты, пока добиралась, наша жизнь в лагере шла своим чередом. Нас освободили от работы, мы быстро шли на поправку, и разморенные бездельем молодые организмы требовали еды и развлечений – много еды и много развлечений.Каждый вечер мы готовили «посылочный» ужин: выставляли на общий стол посылки и пытались составить меню. Вареная сгущенка – это обязательно. Мы еще придирались. Вот мама Ленки Осиповой варила сгущенку лучше всех: она получалась «правильной» – не темно-коричневой, а нежного цвета молочного шоколада. Вкуснотища. Тушенку самую вкусную, свиную, прислала мама Лариски Абросимовой. А моя мама отличилась конфетами с ликером, которые мне есть запретили по причине несовершеннолетия, но именно они были лучшей закусью для Вадика и Натальи Ивановны.Хлеб мы воровали у Пирет, хотя воровать не было необходимости – она молча выставляла поднос с нарезанным батоном и скрывалась в подсобке. Но почему-то мы не могли взять хлеб просто так, а хватали тайком и распихивали по карманам. Пирет считала, что воровские замашки заложены в нас на генном уровне, хотя что она себе думала, никто не знал.За ту неделю, что мы бездельничали, Вадик устроил День Нептуна и окунул пьяную Наталью Ивановну, которая была русалкой, в бочку с водой. То есть он хотел ее туда посадить, но Наталья Ивановна добровольно нырнула в бочку с головой и долго не выныривала, пока Вадик не вытащил ее за волосы. Видимо, Наталья Ивановна решила утопиться.Девочки на заднем дворе барака устроили огород – копали грядки, сажали какие-то отростки и маниакально их поливали в надежде на скорый урожай. Мальчики ходили за два километра в соседнюю деревеньку и приносили фрукты – воровали яблоки и сливы. А в один из дней мы пошли в лес за грибами и набрали несколько ведер, после чего ворвались на кухню Пирет, прогнали ее и сами пожарили грибы. Странно, но никто не отравился, а, наоборот, было очень вкусно.Мама появилась в дверях барака как раз в тот момент, когда в тазу варилась цветная капуста, на столе лежала сушеная вобла из чьей-то посылки, Вадик орудовал открывалкой над банкой сгущенки, а слегка нетрезвая Наталья Ивановна терла на терке овощной салатик. На столе стояли две бутылки «Вана Таллина», из магнитофона орало «Бона сера, синьорита, синьорита чао-чао». Было прохладно, как всегда по вечерам. Поскольку в бараке не топили, мы привычно ходили в двух штанах, двух свитерах, надетых один на другой, и почесывались, поскольку банный день – в летнем душе была только ледяная вода – был только раз в неделю, как раз завтра.– … – сказала мама, уронив на пол сумку.Надо сказать, что она женщина крепкая и выдержанная, ее мало чем можно удивить в жизни, но тут даже ей поплохело.– Здрасьте, – вежливо поприветствовала незнакомку Наталья Ивановна.– Пить будете? – спросил Вадик, давно взявший на себя роль главы большого, из тридцати душ, семейства. Поскольку мама выругалась матом, Вадик решил, что предложение выпить будет самым логичным в такой ситуации.– Маня? – поймала мама за локоть одну девочку.– Мам, я здесь, – подала голос я. – Это моя мама приехала, – сообщила я окружающим.Мама тогда села на сумку, не с первой попытки прикурила сигарету, выпустила дым и только после этого взяла предложенный Вадиком стакан с ликером.– Ну вы, б…, даете, – произнесла она, разглядывая мои нечесаные и немытые космы, грязь под ногтями, две пары штанов, одни из которых мне одолжила Наталья Ивановна, и свитер, явно с чужого мужского плеча.Маму Вадик галантно усадил за стол, Наталья Ивановна предложила ей салатик и выловила из тазика вареную капусту.– Так, теперь по порядку, внятно и с чувством, что тут у вас происходит, – потребовала мама, закусив капустой.Мы начали галдеть, рассказывая про Пирет, грибы, ревень и хвастаясь тем, как добывали цветную капусту. Девочки уже собирались показывать маме огород, а мальчики приволокли ворованные фрукты.– Понятно, – кивала мама. – Ну, а ты что? – обратилась она к Наталье Ивановне.– Не могу больше, – зарыдала та и упала руками и головой на стол. – Не могу.– Это у нее нервное, – пояснил маме Вадик.– Ладно, всем отбой. Завтра разберусь, – велела она.Все дружно улеглись и тут же уснули, совершенно счастливые. Даже Наталья Ивановна легла спать, а мама еще долго сидела на крылечке барака с Вадиком, пила «Вана Таллин» и слушала отчет о нашей лагерной жизни.Утром она первая вошла в столовую.– Смотрите, сейчас начнется, – тихо прошептала я, прекрасно читая выражение маминого лица.Мама уволокла Пирет в подсобку, откуда слышались только глухие звуки.– Она ее бьет? – спросила Наталья Ивановна.– Все может быть, – ответила я.Через пятнадцать минут улыбающаяся Пирет подала нам вкуснейший дымящийся омлет с колбасой. Мама стояла за стойкой и варила какао. Собственно, омлет Пирет тоже готовила под маминым приглядом.– Ольга Ивановна, вы – блеск! – воскликнул Вадик.– Удочерите меня, пожалуйста, – опять заплакала Наталья Ивановна.– Быстро сели и начали есть, пока не остыло! – гаркнула мама.Омлет был съеден за минуту, после чего все тридцать человек по росту выстроились во дворе столовой, ожидая дальнейших указаний.За нами приехал грузовик, чтобы везти работать в поле. Мама не очень долго беседовала с трактористом. Точнее, она сказала ему несколько слов на незнакомом нам языке.– Что она сказала? – спросил Вадик.– Не знаю, – ответила я.Тракторист сел в свой грузовик и задом же отъехал, после чего дал газу, улепетывая на предельной скорости.Потом мама отправила нас в баню в прямом и переносном смысле слова и отправилась, как она сказала, «по делам».Результатом ее «дел» – мама побывала в больнице, у главы поселка, где мы проживали, и еще бог знает где – стала немедленная эвакуация чуть ли не на спецпоезде всех детей домой.Я же жутко страдала.– Клевая у тебя мама, – сказал Вадик.– Ага, – ответила я.– Машенька, ты такая замечательная девочка… – повторяла Наталья Ивановна, воспылавшая ко мне любовью.А я страдала от того, что это не я такая замечательная и что меня любят не просто так, а за мою маму, которой я, конечно же, гордилась, но прекрасно понимала, что мне до нее далеко. Не дотянуться.К поезду нас провожали большой делегацией. Пирет махала платочком и приглашала приезжать еще. Маме грузили в поезд ликер. Нам, детям, выдали какие-то значки, открытки и деньги, которые мы заработали. «Сухие пайки» в дорогу были изысканными и обильными. Складывалось ощущение, что Пирет приготовила лучшие блюда в своей жизни и достигла вершин кулинарного таланта. Все были счастливы. Наталью Ивановну сфотографировали рядом с Вадиком для местной прессы. Наталья Ивановна улыбалась, как дурочка, а Вадик стоял, распрямив плечи.В поезде мы пели песни, ели, даже танцевали.– А где Ольга Ивановна? – иногда спрашивала Наталья Ивановна или Вадик.Мамы нигде не было.Когда мы прибыли в Москву, родители стояли на перроне вокзала и от нетерпения готовы были кинуться под колеса прибывающего поезда. Мама тоже стояла в толпе. Это было покруче трюков Дэвида Копперфильда. Все окончательно решили, что она владеет искусством трансформации и что ее появление в лагере было миражом, чудом и бог знает чем. На самом деле мама вернулась в Москву на самолете. Просто ей нужно было успеть на важное совещание на работе, о чем, конечно же, никто не знал.Когда Наталья Ивановна и Вадик увидели мою маму на перроне, они захлопали в ладоши. Все остальные подхватили. Народ оглядывался – кого еще могли встречать бурными овациями? Актрису? Певицу?Кстати, цветную капусту я не ем до сих пор. Даже запах не переношу. И ревень с тех пор не ела.