Текст книги "Не вся la vie"

Автор книги: Маша Трауб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Катя эта Носова тоже такое лицо делала.

Руки мокрые, под коленками мокро, бусы скоро порву… Они как раз гламурных девушек стали обсуждать и коммерческую литературу. Так я кинулась защищать и гламурных девушек, и коммерцию. Грудью в круассане на амбразуру. Спрашивается, зачем? А затем, что назло. Я всегда назло начинаю делать, когда нервничаю. А эта, другая критикесса, сидит и коньяк прихлебывает. А передо мной кофейная лужа.

В общем, посидели мы еще, поговорили. Молодой человек дискуссию свернул – все уже давно в телефоны уставились, потом эсэмэски отправляли и встали, начали светски прощаться. Тут я немного расслабилась и стала благодарить другую критикессу за то, что она пришла на пресс-ланч. Ее звали Светлана. Мы с ней мило пообщались. Тут я увидела, что Катя Носова пальто надевает. Вот он, мой шанс.

– Спасибо вам большое, Светлана, что пришли, – подскочила я к ней, улыбаясь. Разве что на шею не кинулась.

– Пожалуйста, – ответила Катя Носова, и ее опять перекривило.

– Вы знаете, на самом деле я поклонница ваших колонок. Всегда их читаю. И ощущения от книг у меня такие же, – лепетала я.

– Да, да, – вежливо отвечала она.

– Еще раз спасибо, до свидания, Светлана, – сказала я.

– Всего хорошего, – ответила Катя Носова.

И только когда я увидела ее спину, поняла, что забила последний гвоздь в свой гроб. Назвать ведущего критика именем другого ведущего критика – лучшего я сделать не могла. Самое смешное, я пыталась вспомнить, как же ее зовут. Начисто из головы вылетело.

Ночью я не спала. Придумывала оригинальные, умные ответы на вопросы. Отрабатывала реплики и репетировала ремарки. У меня очень хорошо получалось. Но было поздно. Утром я открыла газету и прочитала репортаж с пресс-ланча. Текст написала та Светлана, с которой я так мило беседовала.

– Я этого не говорила, а та фраза вырвана из контекста, я совсем другое имела в виду, – позвонила я мужу. – Она же даже книг моих не читала! Ни строчки. Хоть бы аннотацию просмотрела!

– А чему ты удивляешься? Ты же знаешь, как это делается, – не понял он, почему я так страдаю. – А потом, ты, когда журналистом была, часто в аннотации смотрела?

– Она меня просто не поняла.

– Надо было яснее выражать свои мысли.

Позвонили из издательства и спросили, смогу ли я быть на встрече с читателями такого-то числа. Конечно, смогу. Как будто у меня каждый день такие встречи. Эта – первая. Но приятно, что они спрашивали. Надо было сказать, что я посмотрю в ежедневник, но я сказала: «Могу, конечно, во сколько скажете». Девушка-организатор сказала, что время уточнит позже. Все зависит от того, во сколько сможет провести встречу другая писательница. Та, другая, писательница была известной и почти маститой. «На нее» точно читатели придут. Дальше по сценарию шла еще одна писательница, а потом – я. Мы, как объяснила девушка-организатор, должны были с маститой писательницей «поддержать» ту, которая между нами. Я позвонила мужу и немедленно, захлебываясь от восторга, пересказала, что буду «поддерживать». Он сказал, что нормальный человек в это время в этот магазин не поедет. Он, например, не поедет точно. Я обиделась и сказала, что и не надо. Там и без него народу хватит.

Встреча должна была состояться в субботу в пять часов вечера. Маститая – в три, та, которая между, – в четыре, а я – в пять. Ехать нужно было в Медведково. Я обзвонила знакомых и пригласила на встречу. Все знакомые сказали, что в субботу в пять вечера они найдут чем заняться, поэтому «извини». И все как один шутили: «Ему же в Химки, а мне в Медведки». Я кричала в телефон, что они снобы и жизни за пределами Садового кольца не видят. Они говорили, что и не хотят видеть, потому что жизнь – говно, и этого говна хватает и в пределах Садового кольца. Даже ехать никуда не надо. Согласился выступить в роли читателя только один мой знакомый – он просто там рядом живет.

В пятницу вечером муж объяснял мне по карте, как доехать до книжного магазина. Объяснение было долгим, из чего я заключила, что нужно выезжать часа за полтора. В субботу утром я бросалась на домашних. Потому что совершенно ничего не понимаю в топографии и очень нервничаю, когда попадаю в незнакомые районы. Я боялась, что читатели меня не дождутся – я заблужусь, не туда сверну и так далее.

– Ладно, – смирился муж, – я с тобой поеду.

Срочно вызвали няню, потому что ехать с ребенком я отказалась наотрез. Мой сын не тот ребенок, который будет тихо стоять и рассматривать книжки на полках. Он будет бегать, за ним будет бегать муж, а я вместо того, чтобы отвечать на вопросы читателей, буду кричать в микрофон: «Вася, прекрати себя так вести». Нет уж.

Няня приехала с молодым человеком – мы вытащили ее с романтического свидания. Молодой человек был так же удивлен, как и мой муж. Не знаю, на что уж рассчитывал нянин бойфренд, но явно не на прогулку и игру в настольный футбол с пятилетним ребенком. А муж уже пять месяцев находился в ошарашенном состоянии – с того дня, как я наняла молоденькую девушку приятной наружности в качестве няни. Муж все еще не мог ответить на вопрос – можно ли оставлять с этой девочкой 1986 года рождения своего горячо, даже фанатично, любимого сына. Сцена в прихожей была немой. Няня что-то мямлила про бойфренда, который любит детей, бойфренд смотрел на Васю полными ужаса глазами, я бегала по квартире и искала ключи от машины, муж рассказывал няниному бойфренду про то, что, если мы задержимся, Васе нужно прочитать про Нильса.

– Какого Нильса? – спросил бойфренд.

– Который с гусями путешествовал, – объяснил муж. Я чувствовала, что он начинает нервничать. Бойфренд тоже начинал нервничать и смотрел на входную дверь.

– Пойдем играть, – сказал ему Вася.

Молодой человек посмотрел на Васю, на моего мужа, на нашу няню и понял, что выбора у него нет.

Мы с мужем выехали на МКАД и застряли в пробке.

– Я же говорила, что нужно раньше выезжать, – кричала я.

– Ничего страшного, если ты немного опоздаешь, читатели тебя подождут, – пытался быть спокойным муж.

– Я не могу опаздывать. Кто меня будет ждать? Они все разойдутся!

– Если там будет кому расходиться, – заметил он.

– Что ты имеешь в виду? Ты считаешь, что меня никто не читает?

– Как тебе сказать… Это не самое удачное место для встречи. И потом, ты не медийное лицо.

– Много ты понимаешь. Медийное-шмедийное…

Мы приехали в Медведково за десять минут до начала встречи. Дом с соответствующим номером был, книжного магазина не было.

– Куда ехать? – спросила я.

– Откуда я знаю? Я что – здесь живу?

– Надо спросить.

Муж, кряхтя и ругаясь, вылез из машины и пошел искать местных. Местные шли из магазина с пивом.

– Простите, где здесь книжный магазин? – спросил муж.

– А? – переспросили местные.

– Нашел у кого спрашивать. – Я начинала заводиться. – Вон женщины идут, они наверняка знают.

Муж опять вылез из машины и пошел догонять женщин.

– Где здесь книжный? – кричал он им в уставшие, сутулые спины.

– А? Там все магазины. Продуктовый и мебельный точно там. Может, и книжный. Вам в арку, – сказали женщины.

Мы поехали в арку. Продуктовый был, мебельный был. Была лужа.

– Что ты мигаешь? Пропусти, – орала я в машине. Хотя была не права. Застрявшей в луже старой «Ауди» было сложнее, чем мне, сдать назад.

– Вон книжный, – сказал муж.

Я пропустила «Ауди» и стала искать место на парковке. Мест не было. Когда я выкручивала руль и кричала мужу, что «сюда я не влезу», зазвонил мобильный.

– Маша, вы едете? – спросила девушка – организатор встречи.

– Уже паркуюсь. Извините, через минуту буду, – лопотала я в трубку.

– Можете не спешить. Еще никого нет, – сказала девушка.

– Еще никого нет, – сказала я мужу.

– Я же тебе говорил, – сказал он.

Он всегда прав. Очень хочется его за это убить.

В магазин я не вошла, а влетела. Муж сделал вид, что со мной незнаком, и спрятался за полками.

– Здрасьте, простите, что опоздала, – сказала я девушке-организатору. Опоздала я на пять минут.

– Ничего, сейчас потихоньку начнем говорить, может, кто-нибудь и подойдет, – сказала она.

– А что, вообще никого? – спросила я.

– Да вы не расстраивайтесь, до вас тут другая автор выступала, тоже никого не было. Она даже песни под гитару пела. День сегодня неудачный, – сказала девушка.

– Мне ваши книги очень нравятся, – подошла продавец магазина. – Хотите водички?

Я попила водички и пять минут говорила в микрофон, сидя за столиком. Говорила в пустоту. Муж прятался за полками и продолжал делать вид, что со мной незнаком.

– Ладно, хватит, – сказала девушка-организатор еще через пять мину бестолкового разговора.

– А можно автограф?

Это была девочка лет десяти. Она протягивала тетрадку в клетку. Рядом стояла еще одна девочка и держала в руках бланк почетной грамоты.

– Конечно, можно. Прямо здесь расписаться? – обрадовалась я. – Как тебя зовут?

– Лена.

– Лена, а ты знаешь, кто я?

– Не-а, – сказала Лена.

– А книжки ты какие читаешь?

– Ну, по программе. Лермонтов, что ли.

Прошло еще пять минут.

– Подходите, у вас есть уникальная возможность взять автограф у модной журналистки и писательницы Маши Трауб, – кричала в микрофон девушка-организатор. Народ пугливо шарахался.

– Вы не расстраивайтесь, – успокаивала меня после незадавшейся встречи с отсутствующими читателями директор магазина. Очень милая женщина. Она искренне переживала за меня. – У нас тут капучино замечательный.

Я нервно теребила подаренный букет хризантем.

– Маша, не расстраивайтесь, – успокаивала меня мой редактор Ася. – Вот у одного моего автора тоже встреча была, в центральном магазине. Пришли два человека. Мужчина целый час осаждал писателя разговорами, но книги не купил. Потом подошла женщина, и то только затем, чтобы спросить: «Простите, а не подскажете, где у вас здесь контурные карты?» Между прочим, этот автор был заслуженным классиком с очень даже медийным лицом.

У меня замечательный редактор. У нее очень непростая работа. Она одна, а нас – авторов – много. Я не знаю, как ей это удается.

– Ася, простите меня, пожалуйста, – звоню я ей в одиннадцать вечера в субботу.

– Да, Маша, что случилось?

– Знаю, что суббота и уже поздно, но… – говорю я.

– Маша, не волнуйтесь…

– Вы, наверное, спали или были заняты, а я вас разбудила, простите еще раз…

– Маша, я не спала, я работала, так что…

– У меня не пишется, – выдыхаю я.

Нормально? Позвонить человеку, оторвать его от домашних дел только затем, чтобы сказать, что не пишется.

– Запишется, Маша, – спокойно говорит Ася.

– Правда? Вы правда так думаете?

– Конечно.

– Спасибо вам большое.

– Не за что.

– А можно я вам еще позвоню?

– Конечно, звоните.

Нет, вру, на самом деле эта встреча с читателями была не первой. Первый раз я сидела за картонным стендом и раздавала автографы на книжной выставке.

Сначала мою первую книгу должны были привезти на ВВЦ. Мы с мужем поехали смотреть. Зашли, нашли стенд. Я обошла вокруг и себя не нашла.

– Иди, спроси у продавцов, – посоветовал муж.

– Я боюсь.

– Ладно, стой здесь, – сказал он и пошел к прилавку.

Пока он искал книгу, я обходила стенды. Из микрофонов кричали одинаковые зазывалы – подходите, задавайте вопросы, покупайте, получайте автографы. Девушки, юноши в розовых рубашках произносили обезличенно-восторженные фразы – самый популярный, самый модный… Герои – авторы – выглядели или уставшими, или испуганными. Мне один мужчина понравился. Он на подходящих к нему читателей именно с испугом смотрел. Как будто думал, что от них всего можно ожидать. Он отвечал на вопросы, размахивая руками. Поскольку он держал микрофон, то слышно его было кусками.

– Вы про что пишете? – спрашивала у него женщина.

– Как вам сказать, – начал объяснять автор, – это смесь детектива и фэнтези…

– Как Акунин, что ли?

– Нет, не совсем…

– А, как Лукьяненко?

– Нет, другое…

– Понятно.

Муж не появлялся. Я вышла подышать на улицу.

– Слушай, – говорила в телефон молодая девушка, – у Дашковой я автограф взяла, с Робски сфоткалась. И еще с одной – не помню, как зовут…

Через месяц была другая выставка. Туда книгу привезли, а я должна была сидеть и раздавать автографы.

– Надо позвать знакомых, – сказал муж.

– Зачем?

– Для массовости.

Анька все-таки приехала. В тот момент, когда я вела светскую беседу с редактором и издателем. Про книги, про мое будущее. Я очень хотела произвести впечатление на издателя и улыбалась. Мой редактор Ася держала в руках тяжелый пакет с накупленными книгами и хотела уже бросить этот пакет. Дома. И накормить сына ужином. Но она тоже стояла и улыбалась.

– Ты что, не могла меня встретить? – Анька пробилась сквозь толпу и бросила сумочку на стенд. Презентационные книжки, выстроенные красивой лесенкой, рухнули. – Там та-а-кая очередь! Душно тут у вас.

– Привет, Ань, спасибо, что приехала. Я сейчас.

Издатель и редактор смотрели на Аньку. Анька смотрела по сторонам.

– Ну и кто здесь есть? Мы потом куда-нибудь пойдем? У меня только полчаса, потом свидание.

– Да, Ань, конечно. – Я изо всех сил делала Аньке большие глаза, намекая на то, что ей нужно отойти.

– Что у тебя с глазами? Заболела? – искренне не понимала Анька. – А вы кто? – повернулась она к издателю и приветственно ткнула его локтем в бок. Я мысленно попрощалась с только начавшейся писательской карьерой.

– Я – Евгений Семенович, – сказал издатель.

– А я – Анна, Машкина подруга, – представилась Анька. – Так вы кто? Издатель? О! Очень приятно. И что вы издаете?

– Книги, – ответил Евгений Семенович.

– Понятно, – кивнула Анька.

Я активно вращала глазами, разыскивая в толпе мужа, – кто-то же должен увести Аньку от издателя. Моего издателя. От которого зависит мое будущее. С которым я хотела поговорить о следующей книге. На которого я собиралась произвести впечатление. Муж здоровался со знакомыми и взгляды не ловил.

– Маш, все в порядке? Вам плохо? – спросила Ася. Она как раз поймала мой дикий взгляд.

– А мы с Машкой вместе учились в институте. В одной группе. Академической, – говорила в этот момент Анька издателю. – Машк, помнишь? – Анька засмеялась.

Это у нас такая присказка была. Мы как-то решили собраться группой после сессии у Аньки. Группа у нас была женская. Собрались, выпили вина и решили разбавить общество. К тому же наша одногруппница Маринка без конца ныла: – А мальчики? А где же мальчики? Хочу мальчиков…

Анька тогда встречалась с теннисистом.

– Щас позвоню, – сказала она и пошла звонить теннисисту.

Через час теннисист приехал. И, увидев пятнадцать девиц в одной комнате, решил напиться от счастья.

– Так вы что, все в одной группе? – спрашивал он между вытряхиванием водки из бутылки. Водка из специальной пробки никак с первого раза не лилась.

– В академической, – в который раз уточняла злая Анька, которой показалось, что ее теннисист смотрит на Маринку.

– Круто, – кивал теннисист.

Через некоторое время он сидел в углу дивана и не реагировал ни на Аньку, ни на Маринку. Только иногда просыпался и спрашивал:

– Девчонки, вы в одной группе учитесь?

– Академической, – отвечали все хором.

Теннисист кивал и успокаивался.

Вот эту замечательную историю Анька и пересказала издателю. Издатель улыбался. Анька хохотнула под конец и нечаянно брызнула слюной на его пиджак. Евгений Семенович сделал вид, что не заметил. Зато Анька кинулась оттирать свою слюну с его дорогого костюма.

Что было дальше – я не знаю. И если честно, знать не хочу. Я впала в ступор, из которого меня вывел читатель, подошедший за автографом. Очень приятный молодой человек. Сергей. Я написала: «Сергею с наилучшими пожеланиями от автора».

– А вы дату можете поставить? – попросил Сергей, возвращая книгу.

– Могу.

– Только вчерашнее число, пожалуйста, – попросил Сергей.

– А почему?

– Понимаете, я тут с девушкой, вон она там стоит. – Сергей показал рукой в толпу. – Она тоже ваша поклонница. Только еще ничего не читала. Но я уверен, ей понравится. И вчера был с ней, понимаете?

– Нет.

– Ну, вы же писатель, вы же должны меня понять, – расстроился Сергей. – Книга – для жены. Она тоже ваша поклонница. Я ей скажу, что вчера был у вас на встрече. Понимаете?

– Нет. Просто скажите, какое число ставить.

Сергей задумался.

– Вчера было шестнадцатое. Нет, подождите, – вырвал он книгу, когда я занесла ручку, – поставьте десятое.

– Почему десятое?

– Ну я же вам только что все объяснил.

Когда следующий читатель попросил меня нарисовать что-нибудь вместо автографа, я даже не удивилась.

– Многие писатели рисуют, – говорил мне мужчина в возрасте, – иногда даже лучше, чем пишут. Нарисуйте мне.

– А что?

– Что хотите, но вообще-то рисуют со смыслом.

– Я не умею.

Я правда совершенно не умею рисовать. Из своего детства я помню двух учителей рисования. Первый – Петр Иванович – ставил пятерки всем без разбору. Он сидел за столом и смотрел в окно. Мы рисовали на свободную тему. Потом подходили к столу и сдавали рисунки. Петр Иванович, не отрывая взгляда от пейзажа, ставил пять. Потом кто-то пустил слух, что у Петра Ивановича жена беременная. Поэтому он такой добрый. Девчонки из класса снабдили слух подробностями и «страшилками» из взрослой жизни – якобы все учителя, у кого жены беременные, становятся такими странными. Или добрыми, или злыми. Это все потому, что жены их, беременные, тоже странными становятся. Все время плачут. А когда не плачут, то хотят есть. А когда поедят, то их тошнит. А после этого они опять плачут. Но Витька Крылов сказал, что дело не в жене, а в водке. У него отец тоже добрый. Когда выпьет. А когда хочет выпить, тоже сидит на кухне и в окно смотрит и думает о том, где взять денег. Или о том, что сейчас он выпьет и будет все хорошо. И ему тоже все равно, что в квартире происходит. Его главное не трогать. И Петра Ивановича лучше не трогать. Это он к тому сказал, что наша главная отличница Ритка решила подойти к учителю и спросить, какого он всем ставит пятерки? Это же несправедливо.

– Ритка, лучше не надо, – сказал Витька отличнице.

– Это еще почему? – не сдавалась Ритка.

– А знаешь, что он сделать может? – угрожающе, со знанием дела сказал Витька.

– Что? – вскинула голову Ритка.

– Он тебя в класс больше не пустит.

– Как это?

– Вот у меня мать зашла как-то на кухню, где отец сидел, и начала со стола вытирать, а отец ей сказал. Тихо так, шепотом: «Уйди по-хорошему». Мать тут же из кухни выскочила.

– Врешь ты все, – сказала Ритка, – ничего он не из-за водки. Из-за водки его бы уволили, как Пал Георгиевича по труду.

– Ну, ты сравнила. Кто ж его уволит? У него же жена беременная. А когда жены беременные, то пить можно.

Но Ритка не сдалась.

– Петрваныч, а почему вы всем пятерки ставите? – спросила Ритка, сдавая свой рисунок.

Учитель оторвал взгляд от окна, ласково посмотрел на Ритку и вывел на ее рисунке двойку.

– Петрваныч, вы что делаете? – чуть ли не закричала от ужаса Ритка.

Учитель опять посмотрел на Ритку и рядом с двойкой вывел тройку. Получилось двадцать три.

– Я же говорил… – сказал Витька, пока Ритка таращилась на отметку.

А потом Петр Иванович ушел из школы. Ритка говорила, что его за водку уволили, а Витька сказал, что он сам уволился – из-за денег. Потому что жена родила и денег требует. Потому что все женщины, когда перестают быть беременными, денег требуют. А в школе какие деньги?

На смену Петру Ивановичу пришла Лидия Константиновна, и случилось страшное – Ритка получила четверку. Страшна была не четверка, а рыдающая Ритка. Такого зрелища не выдержал даже Витька, а он много чего повидал. Просто считалось, что Ритка вообще не умеет ни смеяться, ни тем более плакать. Она всегда была, как бы это сказать, одинаковая.

– Ритк, ты чего? – утешал ее Витька. – Перестань.

– Почему? Почему? – причитала Ритка.

Витька, наверное, в этот момент в нее и влюбился. Они потом, после школы, даже поженились. Правда, и развелись.

Так вот про Лидию Константиновну. Она была действительно странная. Даже страннее Петра Ивановича. Во-первых, никто не мог понять, куда она смотрит. Вот смотрит вроде на тебя, а вроде мимо. И рисунки разглядывала долго-долго. Уставится в заданный на дом пейзаж и смотрит, смотрит… Да и на уроках мы почти не рисовали. Рисовать должны были на природе. Лидия Константиновна была помешана на пейзажах.

В общем, Витька неожиданно стал по рисованию отличником. Потому что Лидии Константиновне нравилось, как Витька делает пятна и выбирает тему.

– Ну, ты же знаешь, как все было, – виновато объяснял Витька Ритке, ставшей по изо хорошисткой. Ритка передавала все – набухшие почки, живописную корягу, одуванчики… Но Лидия Константиновна не чувствовала.

– Риточка, деточка, я не чувствую, ничего не чувствую, – говорила художница Ритке и ставила четыре. У Ритки набухали губы, как те почки. Ритка вообще стала плаксива.

Витька же рисовал собачье дерьмо на пустыре, пустые пивные бутылки, расставленные на детской песочнице. В пятнах же был виноват Витькин отец. Получилось случайно. Витька оставил домашнее задание на кухонном столе, и отец пролил на рисунок водку. Правда, Витька точно не помнил, был ли отец еще трезв или уже пьян. Папаша аккуратно промокнул кухонной тряпкой разлитую водку. Перерисовывать Витьке было некогда, и он сдал то, что получилось. У Лидии Константиновны чуть эпилептический удар не случился. Мы все знали, что это такое, потому что у нас учился мальчик с таким ударом. Никто не помнил, как его зовут, потому что проучился он всего один урок. Пришел, забился, и больше мы его не видели. Даже испугаться не успели. Это как раз на изо случилось, еще при Петре Ивановиче. Мы сидели и смотрели на мальчика, а Петр Иванович сидел и смотрел в окно. Нет, с мальчиком все хорошо было – к нам врач как раз зашла и подняла тревогу. А потом она еще и лекцию прочитала, что делать при таких ударах. Положить на пол и палку в зубы дать, чтобы язык не прикусил.

Лидия Константиновна стала размахивать руками и головой потряхивать.

– Виктор, Виктор, вы меня удивили, – причитала художница. – Как я могла не заметить сразу? Виктор, вы мне нужны.

Витька ошалел от трясущейся училки и от того, что его кто-то впервые в жизни назвал Виктором, да еще и на «вы». Он даже по сторонам посмотрел на всякий случай. Может, не его? Лидия Константиновна поставила Витьке пять с двумя плюсами.

– Что же мне делать? – спросил после урока Витька у Ритки.

– То же самое, – посоветовала Ритка и истерично засмеялась. Ритка тогда только училась смеяться. Они с Витькой уже целовались, и плакать ей больше не хотелось. А хотелось смеяться.

– В смысле? – не понял Витька.

– Водка, – пояснила Ритка.

Водочные пятна Витька делал сам. Лидия Константиновна считала его гением и собиралась послать его рисунки на выставку. А еще она собиралась провести, так сказать, мастер-класс. Чтобы Витька при всех что-нибудь нарисовал.

– Я не могу, – испуганно сказал Витька Лидии Константиновне.

– Виктор, я вас понимаю. Но представьте, что вы придворный художник. Понимаете?

Витька решил, что придворный – это то же самое, что и дворовый, и ему это еще больше не понравилось.

– Все, решено. – Лидия Константиновна хлопнула в ладоши.

– Ритка, что делать? – спросил Витька.

– А может, водой? – предложила Ритка.

– Нет, эффект не тот. Я пробовал.

– А ты в рот водку набери и, когда никто не будет видеть, на тряпку выплюнь, – посоветовала Ритка.

– А запах? Знаешь, как вонять будет?

– Я тебе мамины духи принесу.

В день мастер-класса Ритка с Витькой закрылись в кабинке женского туалета. Витька набрал в рот водки и… проглотил, потому что выплевывать при Ритке ему было неудобно.

– Я не смогу ее во рту держать, – сказал он.

– А ты попробуй, вдруг получится? – забеспокоилась Ритка. Ее план срывался.

Витька опять набрал водки в рот и опять… проглотил.

– Не могу. Гадость.

– Ладно, давай сюда тряпку, – сказала Ритка и плеснула на тряпку духами из маминого флакона.

– Фу, воняет, – поморщился Витька.

– Давай, лей водку, – приказала Ритка.

– А нету, кончилась. – Витька смотрел на майонезную банку, в которую перелил из отцовской бутылки.

– Тогда водой, – велела Ритка.

Витька рисовал, все занимались своими делами – играли в морской бой, списывали… Лидия Константиновна, прижав руки к груди, смотрела в окно. В класс зашел директор. Все встали.

– Чем это тут у вас… пахнет? – спросил директор.

– Чем? – удивилась Лидия Константиновна.

– Дрянью какой-то, – сказал директор.

– Это мои духи, – оскорбилась Лидия Константиновна.

– Простите, не хотел, – начал извиняться директор, но продолжал принюхиваться.

Витька тем временем уже еле держался на ногах. Водка, принятая внутрь, начала действовать. Витька стоял перед мольбертом, который специально для него притащила Лидия Константиновна, и раскачивался.

– А что это с ним?

– Он творит, – сказала учительница вдохновенно.

– Что творит? – не понял директор.

– Вот, – торжественно произнесла она и показала на пустую майонезную банку, стоящую на первой парте, которую и рисовал Витька.

– А-а-а, – сказал директор.

Он подошел, заглянул в Витькин мольберт и опять стал принюхиваться.

– Лидия Константиновна, – сказал он тихо, стараясь, чтобы это не слышали ученики, – вы меня простите, но от вашего художника пахнет водкой.

– Господи, как вы могли такое подумать? – всплеснула руками учительница.

– Я не думаю, я знаю, – строго сказал директор. – Что я, водку по запаху не узнаю? – обиделся он.

– Мальчик – гений, настоящий гений, – запричитала Лидия Константиновна.

Витька икнул.

– Лида Костапиннна, можна мне выттти? – спросил он.

– Идите, Виктор, конечно, идите, – сказала учительница.

– Вот! – торжественно вскричал директор. – Я же говорил. Он пьян. Лыка не вяжет.

– Как вы можете? Да еще при детях? – Лидия Константиновна скорбно сложила руки на груди. – Что вы понимаете в искусстве? Это же творчество. Не на заводе же детали шлепать…

– Тут вы не правы, – возмутился уже директор, который в молодости как раз на заводе шлепал детали и считал эти годы самыми счастливыми в своей жизни, – красками мазать – это ума не надо, а деталь, как вы говорите, «шлепать», тут думать надо. Соображать. Одно движение – и все, брак.

– Мы с вами говорим на разных языках, – сказала Лидия Константиновна, – мы с вами слишком разные, чтобы понять друг друга. Художники, когда пишут, а не рисуют… да будет вам известно, что они именно пишут, впадают в такое состояние…

– От водки они в такое состояние впадают…

– Нет, давайте поспорим, – распалилась учительница и схватила Витькин рисунок с мольберта. – Вот скажите мне, что вы видите?

– Да перестаньте, успокойтесь, Лидия Константиновна, давайте закончим, я, собственно, по другому поводу зашел, – пошел на попятную директор.

– Нет, дайте мне ответ, что вы видите?

Директор посмотрел на Витькин рисунок.

– Э… пятна разноцветные, как будто краской наляпали и тряпкой вытерли, – сказал он. – Я тоже так могу.

– Вот, вот, – тыкала указательным пальцем Лидия Константиновна в грудь директора, – об этом я и говорю. Вы не видите боль, страдания, чувства, эмоции… Вы ничего не видите. Черный квадрат Малевича, помните? Может, вы скажете, что и квадрат смогли бы нарисовать?

– Квадрат смогу, – сказал директор. – А Малевич этот из какого класса?

Кончилось все тем, что Лидия Константиновна плакала и на оборотной стороне Витькиного рисунка пыталась написать заявление об уходе по собственному желанию. Ритка побежала в медпункт за валерьянкой. Директор тихо матерился. Витька блевал в туалете.

А я? Я ходила в троечницах. Честно пыталась нарисовать дерево, каждую веточку, травку там. Лидия Константиновна меня даже не рассматривала. Я попросила маму помочь с изо. Мама попросила знакомого художника. Настоящего. Художник нарисовал закат и получил тройку с плюсом. Только однажды я получила четыре, когда наляпала чего-то коричневого, серого и зеленого. Ляпала от души, не думая. Лидия Константиновна углядела в моей мазне «гниющую осень» и поставила четыре.

Так вот, тому читателю я нарисовала цветочек. Такой детский. Палочка, два овала – лепестки и кружочки.

– Нет, вам рисовать нельзя, – сказал читатель, посмотрев на мой цветочек. – Когда прочту книгу, скажу, можно ли вам писать…

Первый прямой телеэфир. Встать нужно в шесть утра, в полседьмого выехать из дома. Канал кабельный, показывает только через тарелку. Передача будит по утрам милых женщин ласково и ненавязчиво.

– Только вы должны быть уже с прической и в гриме, у нас только тон накладывают, – сказала редактор.

Муж у меня не храпит по ночам. Это его главное конкурентное преимущество. А тут – захрапел. Первую ночь терпела. Вторую ночь терпела. Наступала третья.

Половина второго ночи. Храпит. Ласково погладила супруга по руке. Еще раз погладила. Еще раз.

– Ты же говорила, что у тебя голова болит, – просыпается муж с намеком. – Прошла?

– Не прошла, – рычу я.

– Жаль, а я надеялся… – говорит муж и опять засыпает.

Два часа ночи. Пнула ногой. Несильно. Десять минут третьего. Пнула. Достаточно сильно. Еще раз – со всей силы.

– Что, что? – просыпается муж.

– Ты храпишь.

– Извини. Больше не буду.

Половина третьего. Встала. Пошла искать набор пассажира самолетного бизнес-класса – там должны быть беруши. Без пятнадцати три. Нашла. Запихнула в уши. Не действует. Накрылась одеялом с головой. Душно. Нечем дышать. Вылезла. Положила подушку на голову. Нечем дышать. Вспомнила, что от храпа помогает свист. Попробовала свистнуть – не получилось. Вся в слюнях. Еще раз попробовала. А раньше умела, даже с двумя пальцами во рту. Три часа – тренируюсь в свисте. Три десять – достигла определенных успехов.

– Что такое? – проснулся муж.

– Ты храпишь, – говорю я.

– Извини.

– Ни за что. Никогда.

– Я же не специально.

Муж, обиженный, перевернулся на другой бок и опять захрапел. Половина четвертого. Сижу на кровати с подушкой в руках и думаю: если положить ее на мужнино лицо, он задохнется? Четыре утра. Пятнадцать минут пятого. А если положить две подушки, он задохнется? А если положить две подушки и прижать руками, то точно задохнется? Половина пятого. Тихо. Без пятнадцати пять – все еще тихо. Потрясла мужа за руку. На всякий случай. Храпел человек – и вдруг перестал. А вдруг ему плохо?

– Что такое? – спросил он.

– Ничего, спи, – сказала я и наконец тоже легла и попыталась уснуть.

Пять утра. Стою у окна, любуюсь рассветом, считаю редкие машины и светящиеся окна соседнего дома. Три, четыре, пять… Вспомнила фразу: «Если хотите узнать, как выглядит мир в пять утра, заведите ребенка». Я это уже проходила. Но тогда я понимала, за что страдаю. Подошла к книжному шкафу искать книгу, где это написано. И кто автор.

– Тебе не спится? – проснулся муж.

– Да! – зловещим шепотом процедила я.

– Почему?

Я думала, он издевается. Нет, всерьез интересуется.