Текст книги "Замочная скважина"

Автор книги: Маша Трауб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Раюша, – бодрился Израиль Ильич, – мы с тобой еще юбилей справим!

– Да, – кивала тетя Рая и шла на кухню, чтобы муж не видел ее лица. Ее перекашивало от бессилия, от страха – и за него, и за себя. Она даже плакать не могла – слезами такому горю не поможешь. И ничем не поможешь.

Она гуляла с Израилем во дворе, сидела на лавочке, встречала его «мальчиков», приносила чай, но не могла радоваться и улыбаться.

– Раюша, ну что с тобой? – иногда спрашивал возмущенно Израиль Ильич. – Я же еще не умер! И не умру! Видишь, я выздоравливаю, а ты не верила в операцию. Да, да, я знаю, что не верила, а вот видишь, я победил эту болячку!

Рая только удивлялась тому, что Израиль совсем не помнил, что перед смертью Тамаре Павловне тоже стало лучше. Не просто лучше, а хорошо. Она так же вставала, гуляла во дворе, опираясь на руку Раи, и собиралась отметить юбилей. Даже обсуждала с Лидой фасон нового платья. А еще мечтала дожить до встречи с Мишенькой, с внучкой. Дождаться звонка, поговорить, увидеть. И совершенно не собиралась умирать. Ни-за-что. Но даже перспектива встречи с любимым Мишенькой не удержала Тамару Павловну на этом свете. И Израиля его «мальчики» не удержат. И Рая не удержит, как бы ни старалась.

– Может, тебе в церковь сходить или к целителям? Я слышала, есть такие, которые метастазы убирают, – предложила однажды тете Рае Валентина. Она, одна из всех соседок, не разделяла всеобщей радости по поводу выздоровления Израиля Ильича. Она одна смотрела на Израиля так же, как тетя Рая, и как будто знала – скоро конец. Совсем скоро.

Тетя Рая с Валентиной тогда сблизилась. Они сидели за столом и по-деревенски, по-простому, за разговорами, лепили пельмени или пирожки. Говорили о разном, незначимом, о главном молчали. И так все было понятно. Вот тогда Валентина и предложила целителей.

– Нет, не верю я им. С Тамарой Павловной все проходили. И молилась я, и снадобья ей давала – она не знала. Не помогло. Я ж тогда все испробовала. Только деньги на ветер.

– Тогда не помогло, а сейчас, глядишь, поможет. У нас в деревне бабка жила, считай, ведьма, так и лечила, и привораживала, даже мертвых из могилы поднимала. Я ей однажды отказала – мелочь, воды не принесла из колодца, так у меня к вечеру так спину скрутило, что встать несколько дней не могла.

– Ну, потянула, невралгия обычная…

– Ага, невралгия. Только эту ведьму у нас в селе все боялись. А однажды случай был: мужик преставился, хоронить несли, и вдруг она, эта бабка – Клавдия ее звали, – из своего домишки вышла на дорогу. И мужик прямо в гробу встал! Те, что гроб несли, его уронили, бабы заорали от ужаса. А мужик понять ничего не мог – у него как будто память отшибло.

– Значит, была кома. Так бывает, – настаивала на своем Рая. – Я же медработник, училище заканчивала.

– Ну, кома не кома, я не знаю, а тот мужик у бабки Клавдии всю оставшуюся жизнь на посылках был, что ни попросит – все делал. Считал, что она его из гроба подняла. И вся деревня так считала. Видно, понадобился он ей – мужик-то рукастый был. И крышу чинил, и забор. Только пил. А после того случая в рот ни капли не брал, как стеклышко. А Клавдия эта – потомственная была колдунья, у нее бабка тоже колдовала. Ведьма известная.

– Валя, ну что ты говоришь ерунду? Какие ведьмы?

– А вот и не ерунду! К нашей Клавдии изо всех сел люди приезжали. У нее, как у врача, приемные часы даже были.

– Израиль все равно не согласится, и спрашивать не буду, – покачала головой тетя Рая. Я даже в церковь хожу тайком, чтобы он не знал. Свечку за его здравие ставлю, за упокой Тамары. Если узнает, рассердится. Он ведь только в своего Моцарта верит.

– Ну, как знаешь, – ответила Валентина.

– А сама-то чё к своей Клавдии не обратилась? Попросила бы о дитенке и чтобы Петька не пил? – вдруг спросила Рая.

– Боялась я ее, – просто ответила Валентина. – И от Петьки рожать не хотела. У него столько выблядков в нашей округе бегает, пальцев на руках не хватит пересчитать. Одним больше, одним меньше.

– Дите было бы твое, родное.

– Молодая была я, дурная. Думала, что не справлюсь. Помощи ни от кого не жди. С Петькой бы совладать. А он детей не любит, не нужны они ему. Я ж его любила, как кошка. Света белого не видела, лишь бы он был рядом. Ничего больше не нужно. Ой, да что вспоминать? Вон оно как обернулось – Петька есть, а даром не нужен. И любовь вся прошла… Надо бы еще начинки сделать. Тесто остается.

– Давай тогда яблоки, мяса больше нет.

Рая тогда совсем забыла про Маринку, заботилась только об Израиле. Ставила капельницы, обмывала, перестилала, растирала, меняла, кормила, выносила. Все говорили – и соседи, и врачи, – что Рая ему продлила жизнь, как когда-то Тамаре Павловне. Минимум на год. Израиль Ильич, как и его жена, умер на крепких, любящих руках тети Раи. На чистых, скрипящих проутюженных простынях, вымытый, чисто выбритый, в новой пижаме.

Похороны тетя Рая организовала пышные. На это ушли почти все оставшиеся под комплектом белья деньги. Да там и немного осталось – Рая платила за лекарства, которых было не достать.

Похоронила она мужа в одной могиле с Тамарой Павловной, за что тоже пришлось переплатить, выкупить фамильный участок земли на кладбище, и поставила хороший мраморный памятник с портретами – его и ее. Долго сидела над фотографиями, выбирала, придиралась – хотела, чтобы все было достойно, так, как понравилось бы Израилю Ильичу. Она пыталась смотреть его глазами. Она бы на памятнике нарисовала ноты или рояль, но Израиль бы решил, что это пошло, и тетя Рая ограничилась перечислением регалий. Ей нравился витиеватый шрифт с завитками – не сразу разберешь, что написано, – но она решила, что пусть надпись будет сдержанной, строгой.

Все было как положено – поминки, девять дней. Тетя Рая готовила, накрывала, не снимала черный платок. На сороковины собрала всех соседей.

– Раечка, что же теперь будет? – спросила Лида.

– Не знаю, – ответила тетя Рая.

– Ничего хорошего, – сказала Валентина. – Сейчас слетятся стервятники.

Тетя Рая тоже об этом думала – беда не приходит одна. Через два месяца после смерти Израиля на пороге квартиры появилась женщина – шумная, наглая и очень решительная. Роза Ильинична.

Роза Ильинична оказалась родной сестрой Израиля, о которой тетя Рая ни разу не слышала. Даже фотографии ее не видела в семейных альбомах, которые пересмотрела вдоль и поперек, знала каждую карточку, каждое лицо. И корила себя за то, что не особенно пыталась запомнить, кто есть кто, когда Израиль показывал ей эти старые фото, где сидели строгие, сумрачные женщины, улыбчивые, с чертовщинкой в глазах мужчины и многочисленные дети. Возможно, Израиль и упоминал о сестре Розе, но в памяти тети Раи она не осталась. Да, она знала, что у Израиля есть какие-то родственники в Биробиджане, но это было так далеко и так смутно, что Рая не придала этому факту никакого значения.

Когда около подъезда остановилось такси, из которого вылезла толстая, скандалящая с водителем женщина, дома была только Маринка – тетя Рая из поликлиники сразу побежала по пациентам.

– Открывай, родственники! – крикнула в дверь Роза Ильинична, когда Маринка спросила, кто там.

Маринка открыла. Роза Ильинична фурией влетела в квартиру, оттеснив Маринку к стене. Пробежалась по комнатам, оценила обстановку и села на стул в большой комнате.

– Ты кто? – спросила она перепуганную девочку.

– Марина, – ответила та.

– Значит, так, Марина, собирай свои манатки, и чтобы я тебя больше не видела, – велела Роза Ильинична.

Марина стояла столбом.

– Вещи, говорю, собирай! – прикрикнула на нее Роза Ильинична.

– Какие вещи? – пролепетала Маринка.

– Свои!

– Мама на работе, – прошептала Маринка.

– Ох, б…, что ж за жизнь такая б…ая! – выдохнула Роза Ильинична. – Ты дебилка, что ли?

Она зашла в спальню, хозяйским жестом открыла шкаф, посмотрела, нашла чемодан и побросала туда платья тети Раи. Потом так же спокойно и уверенно зашла в комнату Маринки и выгребла из шкафа ее вещи. Все запихнула в чемодан, доволокла его до двери и размашистым жестом выкинула его на лестничную клетку. Маринка так и стояла в коридоре, вжавшись в стену.

– Все, иди отсюда, – выпроводила ее за дверь Роза Ильинична. – Мать придет, пусть остальное шмотье забирает, а то выброшу на помойку. Так ей и передай.

Роза Ильинична захлопнула перед Маринкиным носом дверь.

Та стояла на лестничной клетке и думала о том, что на столе остались учебники, а под столом – портфель. И как же она завтра пойдет в школу? Что скажет? Наверняка двойку поставят.

Дверь опять открылась, из квартиры выглянула Роза Ильинична и гаркнула:

– Иди отсюда, я сказала! Не торчи здесь!

Маринка испугалась, схватила чемодан и поволокла его по лестнице вниз. И только у мусоропровода остановилась, решая, куда ей идти. Идти было некуда. Разве что к Ольге Петровне и заклятой подружке Танюше.

Маринка позвонила в дверь. Открыла Светланка.

– Ты чего? – спросила она.

– Меня выгнали, – ответила Маринка.

Светланка посмотрела на соседку, на чемодан, в который та вцепилась, и решила больше ничего не спрашивать. У Маринки тряслись губы и коленки. Она была такой испуганной, что Светланка быстро затащила ее вместе с чемоданом в квартиру.

– Кто выгнал? – спросила она, когда заперла дверь на все замки.

– Не знаю, какая-то тетка, – ответила Маринка.

– Ладно, иди в комнату, – велела Светланка, и Маринка ее послушалась.

Танюша сидела за уроками – дело застопорилось на том примере, который Маринка недоделала.

Через час пришла Ольга Петровна.

– Мам, у нас Маринка, ее из квартиры тетка какая-то выгнала, – сообщила матери Светланка.

– Что ты говоришь? Какая тетка? – удивилась Ольга Петровна. – А где тетя Рая?

У Ольги Петровны еще с обеда безумно болела голова, и она мечтала только о том, чтобы побыстрее добраться до дома и прилечь в тишине и полумраке. И никак не ожидала увидеть дома Маринку, что не предвещало ничего хорошего.

– Марина, а где твоя мама? – спросила Ольга Петровна.

– На работе, – ответила девочка.

Они сидели с Танюшей и читали параграф в учебнике по истории. Танюша сначала не хотела давать читать, но Маринка чуть не плакала от страха, и Танюша пододвинулась и положила половину учебника на колени одноклассницы.

– Ты можешь объяснить, что случилось? – допытывалась Ольга Петровна.

Маринка рассказала, что сидела дома, делала математику, когда позвонили в дверь. Женщина сказала, что приехали родственники, ворвалась в квартиру, открыла шкафы, побросала вещи и выгнала Маринку.

– Ничего не понимаю, – сказала Ольга Петровна. – Когда мама должна вернуться?

– Не знаю, – ответила Маринка, которая из последних сил старалась не заплакать.

– Ладно, пойдемте ужинать, – велела Ольга Петровна.

Девочки поужинали, сели доделывать уроки. Ольга Петровна полулежала и смотрела новости. Дверной звонок зазвенел так, что все подпрыгнули от неожиданности.

– Маринка у вас? – закричала с порога тетя Рая.

– У нас. Уже поужинали, – ответила Ольга Петровна.

– Слава богу.

– Что там у вас случилось?

– Можно я войду?

Ольга Петровна впустила тетю Раю, усадила на кухне, налила чай. В этот момент в дверь опять позвонили.

– Что у вас за крики на весь подъезд? – На пороге стояли Лида и Валентина с Петькой.

Ольга Петровна, окончательно распрощавшись с мыслью о спокойном, тихом вечере, пригласила всех соседей на кухню. Наверху, в квартире Израиля, действительно стоял крик и шум, как будто двигали мебель и что-то роняли.

На пороге детской стояли три испуганные девочки.

– Быстро ложитесь спать. Марина сегодня у нас переночует. Светланка, постели ей на раскладушке. И чтобы тихо! – велела Ольга Петровна. Девочки скрылись в комнате.

Пока Ольга Петровна наливала чай, раскладывала печенье и резала бутерброды, тетя Рая тихо плакала.

– Ну рассказывай уже! – велел Петька.

Когда тетя Рая вернулась от пациентов, дверь квартиры была заперта изнутри. Тетя Рая мысленно начала ругаться – она ведь запрещала Маринке запираться. Она позвонила в дверь. Ей открыла незнакомая женщина, держа дверь на цепочке.

– Чё? – спросила женщина.

– А вы кто? Где Марина? – В тот момент у тети Раи чуть сердце не остановилось.

– А ты кто? – спросила женщина.

– Я здесь живу, – ответила тетя Рая.

Женщина смерила ее взглядом и наконец открыла дверь.

Тетя Рая увидела развороченную квартиру.

– Где моя дочь? – спросила она.

– Не знаю, на лестнице была, а потом ушла, – спокойно ответила женщина.

Тетя Рая внутренним чутьем понимала, что Маринка не могла далеко уйти, разве что к соседям, и поэтому решила выяснить, что происходит.

А происходило вот что. Родную сестру Израиля Ильича Розу Ильиничну терпеть не могла Тамара Павловна, а Израиль Ильич больше любил жену, чем сестру, поэтому все контакты с ней прекратил по просьбе и настоянию обожаемой супруги.

Но когда Тамара Павловна умерла, Израиль Ильич вдруг осознал, что остался совсем один. Любимый сын Миша не присылал никаких весточек, Томочка умерла. У него больше никого не было. Только сестра Роза из Биробиджана. А он вдруг понял, что остался один – больной и одинокий. Старик, который может умереть уже завтра. То ли в состоянии глубокого горя, то ли стресса, то ли аффекта Израиль Ильич написал тогда завещание, по которому его квартира отходила сестре Розе, как единственной кровной родственнице. Тогда же, в состоянии аффекта и выпив коньяка, он позвонил Розе в Биробиджан и рассказал о завещании. Потом он совершенно не помнил, что говорил в тот вечер, зато это хорошо запомнила Роза. Она уже несколько лет мечтала уехать в Израиль, но нужны были деньги.

Все, что произошло позже – брак с Раей, ее уход и заботу, – Израиль Ильич предсказать не мог. И про завещание совершенно искренне забыл.

Роза с братом с самого рождения были чужими людьми. Израиль рос талантливым, чутким, рефлексирующим мальчиком, очень чувствительным, верным и трогательным. Роза была его полной противоположностью – трусливая, циничная, деловитая и хамоватая. Она терпеть не могла лирику ни в каком виде, поэтому звонок брата расценила совершенно конкретно. Она знала, что Израиль один долго не протянет. Мужики – они ж как дети, слабые и беспомощные. За ними уход нужен. Но Роза слишком хорошо знала жизнь, чтобы так сразу и обрадоваться. Женское чутье ей подсказывало, что Израиль один не останется. Подберет его кто-нибудь, приголубит, и тогда все, пиши пропало. И планы все на фиг. Единственное, на что надеялась Роза, – на безалаберность и импульсивность брата в бытовых вопросах, к которым она относила и завещание. Она рассчитала правильно – Израиль в своем новом счастье не думал о будущем. И завещание осталось таким, каким он его написал. И Рае он совершенно искренне забыл о нем сообщить. Роза тем временем держала руку на пульсе. Она регулярно звонила в Москву и слушала, кто подходит к телефону. И совсем не удивилась, когда отвечать стал женский голос. Тетя Рая вспомнила эти звонки – кто-то молчал и сопел в трубку, она думала, что не туда попали. Но даже когда к телефону подходил Израиль Ильич, Роза нажимала на рычаги – не хотела с ним разговаривать. Так что она знала, что Израиль умер – умудрилась позвонить в день поминок и услышала шум чужих голосов. А потом к телефону все время подходила только девочка. Роза Ильинична собрала чемоданы и поехала вступать в наследство. Она собиралась продать квартиру и на эти деньги поехать к племяннику Мише. Это была такая идея фикс. Где искать Мишу, Роза не знала, но решила разобраться «на месте». Главное – уехать. А там видно будет. Может, и Миша не понадобится.

Когда на пороге появилась тетя Рая, Роза Ильинична все ей подробно объяснила и посоветовала не вмешиваться.

– Вот сука! – воскликнул Петька. – Ольга Петровна, а водочки нет?

Ольга Петровна поджала губы, но достала бутылку и налила стопку.

– И мне тоже, – попросила Лида.

Ольга Петровна разлила водку, порезала колбасу. Выпили молча, закусили.

– Что мне делать? – спросила тетя Рая, глядя на соседок.

– Марина может пожить у нас, – предложила Ольга Петровна.

– А вы видели завещание? – спросила Лида.

– Да, она мне его показала, – ответила тетя Рая.

– Как он мог так с вами поступить? – возмутилась Лида.

– Он же не знал, не думал, что так получится, – ответила Рая.

– Вселяйтесь в свою квартиру, – предложила Ольга Петровна.

– Как это?

– Снимите ее и живите.

– Платить за свою же квартиру! – хохотнул Петька.

– А что делать? – вставила Валентина.

– Я думаю, хозяева пойдут вам навстречу, – сказала Ольга Петровна.

– Если бы я знала… никогда бы не продала… – На тетю Раю в тот момент было больно смотреть.

– Вот сука! – опять воскликнул Петька, доливая себе водки. – Может, пойти с ней поговорить? А, Рай?

– А чего с ней разговаривать! – махнула рукой Валентина. – Если бумага есть, то всё.

– Но как Израиль Ильич мог так с вами поступить? – возмутилась Лида.

– Ой, как мог, как мог? Так и смог! – воскликнула Валентина.

– Я же теперь без кола и без двора… – заплакала Рая. – И Маринка еще маленькая…

– Снимите свою квартиру, выхода другого нет, – настойчиво повторила Ольга Петровна. – Идите звоните. Прямо сейчас.

– Так по межгороду же! – ахнула тетя Рая.

– Потом отдадите, какие уж тут счеты, – отмахнулась Ольга Петровна.

После выпитой водки она себе очень нравилась. Такая умная, умеющая найти выход из положения, дать дельный совет. Это была первая мысль, но где-то внутри пульсировала и еще одна – тетя Рая ей за добро станет и уколы делать, и за девочками присматривать и вообще по гроб жизни будет обязана. Мало ли что случится? А Рая – вот она. Привязана. Никогда не откажет.

Рая позвонила хозяевам своей квартиры, и те согласились ей ее сдать. Вошли в положение и цену назвали небольшую. Посочувствовали. Посоветовали в суд идти. Рая плакала и благодарила.

Несколько дней ушло на то, чтобы переехать в свою прежнюю квартиру, где почти не было мебели. Тетя Рая, собрав последние силы, поднялась к Розе Ильиничне и позвонила.

– Что тебе? – гаркнула та, приоткрыв дверь на цепочку.

– Можно мне кровать забрать? Я ее сама купила. Нам с дочкой спать не на чем… – сказала тетя Рая.

– А чек у тебя есть из магазина? Чем докажешь, что это твое? – уперла руки в бока Роза Ильинична.

– Чека нет, – опешила тетя Рая.

– Тогда вали отсюда, голодранка, побирушка, – рявкнула Роза Ильинична. – Я уже все продала.

Тетя Рая опять спустилась к Ольге Петровне в слезах. Все это время Маринка спала на раскладушке в комнате Светланки и Танюши.

– Ольга Петровна! – завыла белугой тетя Рая.

Ольге Петровне ситуация начала надоедать. Ей уже не хотелось быть бескорыстной и доброй. Ей хотелось, чтобы ее наконец оставили в покое. Надо сказать, что Маринка никак ей не мешала. Девочка была тихой, как мышка. И Светланка с Танюшей объяснили ей, что маму лучше не беспокоить. Тем не менее у Ольги Петровны опять разыгралась мигрень, и она не сдержалась.

– Ну что ты от меня хочешь? – рявкнула она на тетю Раю, перейдя на «ты». – Что я могу сделать? Иди к Петьке!

Тетя Рая кивнула и пошла к Петьке.

Петька уже прилично принял и жаждал активных действий.

– Ща, все будет, – обрадовался он и, как был, в семейных трусах, пошел к лифту. За ним семенили тетя Рая и Валентина. Петька нажал на звонок и держал, пока Роза Ильинична не открыла на цепочке.

– Чё надо?

– Тебе чего надо? – переадресовал Петька вопрос тете Рае.

– Кровать. И шкаф. И там еще белье в шкафу постельное… новое, в цветах такое… – залепетала та.

– Короче, открывай, – заявил Петька. – По ходу разберемся, чё надо.

– Вали отсюда, пьянчуга! Я щас милицию вызову! – заорала Роза Ильинична.

– Ах ты, сука! – обиделся Петька и надавил на дверь плечом. – Я ж щас тебя прибью.

– А-а-а-а! – заорала Роза Ильинична. – Убивают!

Петька отступил на два шага назад и врезался плечом в дверь. Цепочка соскочила. Петька рухнул в квартиру, Роза Ильинична начала бить его, лежащего, ногами в живот. Петька от такой наглости ошалел окончательно. Он схватил Розу Ильиничну за ногу и потянул на себя. Роза рухнула, и Петька уже совершенно спокойно двинул ей в челюсть.

– Петечка, не надо! – закричала перепуганная тетя Рая.

– Ты на кого тут свой хавальник открыла? – приговаривал Петька, с хрустом впечатывая кулак в скулу Розы Ильиничны.

– Она ж в милицию пойдет! – причитала тетя Рая, пытаясь отодрать Петьку от Розы Ильиничны. Петька сидел на той верхом и лупил то правой, то левой рукой.

– Не пойдет, – спокойно сказала Лида, появившаяся на пороге. – Ей проблемы не нужны. Она ж уехать хочет. Бери, что тебе надо, и пошли отсюда.

Пока Петька сидел, отдуваясь, на Розе Ильиничне, Валентина, Лида и тетя Рая, собирали вещи, посуду и выносили все это на лестничную клетку.

– Да слезь ты с нее, помоги лучше кровать вытащить! – крикнула мужу Валентина. Петька нехотя оставил в покое Розу Ильиничну и пошел двигать кровать. Потом на помощь призвали дворника. Все это время Роза Ильинична лежала на полу, истекая кровью.

Уходя, тетя Рая поднесла к ней телефон и поставила рядом, чтобы Роза могла его достать.

– Не волнуйся, он бьет грамотно, ничего не ломает, – сказала ей Валентина и усмехнулась.

Так тетя Рая получила свою часть наследства. Всю следующую неделю она сидела как на иголках – ждала участкового.

Лида оказалась права. Роза Ильинична не вызывала ни врачей, ни милицию. Она очень быстро продала квартиру и уехала.

А через месяц пришла телеграмма, в которой сообщалось, что Роза Ильинична Либерман погибла.

Тетя Рая держала в руках листок и не могла понять, почему именно ей принесли эту телеграмму. Но адрес был указан верно, и имя получателя тоже.

– А почему мне? – спросила она у почтальонши.

– Как родственнице, наверное, – ответила та.

Тетя Рая прибежала с телеграммой к Ольге Петровне, та позвонила Валентине и Лиде.

– Ничего не понимаю, – повторяла тетя Рая, – какой паром? Как погибла?

– Она собиралась в свой Израиль через Украину ехать, – ответила Валентина, – на пароме плыть. Так дешевле. Вот и сэкономила, – она хохотнула. – А паром, значит, затонул. Вместе с пассажирами. – Валентина опять хохотнула.

– А ты откуда знаешь? – спросила Лида.

– От верблюда. Видела ее, когда она уезжала. Машину ждала, вот и рассказала мне, что из Москвы дорого лететь, а через Украину дешево.

– А почему ты нам ничего не сказала? – спросила тетя Рая.

– А что говорить-то? Мне-то какое дело?

– Это ее бог наказал. За то, что она меня с Маринкой из квартиры выгнала, – всхлипнула тетя Рая.

– Какой бог? – пожала плечами Ольга Петровна. – Просто несчастный случай. Но ей поделом.

– Нельзя так про покойницу, – одернула ее тетя Рая.

– Ей теперь все равно, а ты мучаешься, – сказала Валентина.

Тетя Рая опять всхлипнула. Весь этот месяц она уговаривала новых хозяев своей бывшей квартиры продать ей ее назад. В рассрочку. Те согласились. Тетя Рая плакала и благодарила. Она набрала пациентов и бегала по домам, не поднимая головы, стаптывая в кровь ноги, натирая мозоли – ставила капельницы, массировала, перестилала. Бралась за любую работу. Все откладывала. Оставляла деньги только на продукты для дочки. Про себя вообще забыла. Почернела, сгорбилась и запретила себе вспоминать сытые благополучные, хоть и тоже непростые, но по-своему счастливые годы, прожитые с Израилем Ильичом.

– Видно, судьба у меня такая, – сказала она соседкам, – пахать, не разгибаясь.

– Это не судьба, а дурость твоя и недальновидность, – ответила Ольга Петровна.

– Да, да… – не стала спорить тетя Рая.

* * *

– Я его люблю, очень сильно люблю! – плакала Танюша. Так ее давно никто не называл. Мама звала Татьяной, а сестра Танькой. Ласковое и нежное «Танюша» ушло вместе с детством.

– Ну и дура, – отмахнулась Светланка, которая повзрослела и стала просто Светой, или Светкой.

– Все равно он со мной будет! – опять зарыдала Танюша.

– С чего вдруг? Я видела, как он с Маринкой целуется.

– Неправда! – закричала Танюша.

– Не хочешь – не верь, – ответила Светланка.

Сестры по-прежнему жили в одной комнате. Танюша училась в восьмом классе. Светланка провалилась на экономфак и работала в деканате, чтобы поступить на будущий год. Ольга Петровна по этому поводу очень переживала. Она считала, была убеждена, что дочь должна была поступать на филфак или, еще лучше, в библиотечный. А пропуск года – бессмысленная трата времени. Ольга Петровна все больше страдала мигренями, всевозможными болезнями – неизлечимыми и сложно диагностируемыми. Тетя Рая приходила к ней, ставила уколы, которые не приносили облегчения и казались бессмысленными.

Рыдала Танюша по поводу Валерки. Тот стал красавцем, весь в мать, знал о своей красоте и гулял то с одной девочкой, то с другой.

Валерка окончил школу с серебряной медалью, которая была ему не нужна, и поступил в институт – легко, спокойно, как бывает с теми, кто этого совсем не хочет и кому наплевать. Экзаменаторы отметили уверенность абитуриента, его спокойствие и природное обаяние.

Танюша смотрела на него все так же, как в детстве – восхищенно-восторженно, – и переживала по поводу своей стандартной, ничем не примечательной внешности. Валерка на нее никакого внимания не обращал, зато на Маринку, которая выросла удивительной красавицей, заглядывался. Маринка вымахала, отрастила ноги, волосы и ресницы, умела делать телячий взгляд, порочный и невинный одновременно. В кого она такая уродилась – было непонятно. Точно не в мать. И совсем не верилось, что она была восьмиклассницей – она выглядела старше и очень гордилась своим «взрослым» видом.

Танюша часами рассматривала себя в зеркале, но никаких прекрасных черт обнаружить не могла и от этого ненавидела Маринку еще больше – за то, что той досталась небывалая красота. И вот теперь Валерка, ее любимый Валерка, целуется у подъезда с Маринкой (а до этого приводил в гости однокурсницу – тоже очень красивую девушку). А Маринка его совсем не любит – это Танюша знала точно. Маринка вообще никого, кроме себя, не любит. И почему ей все – и внешность, и Валерка, а Танюше ничего?

– Что ты в нем нашла? – спросила Светланка уже не в первый раз.

– А у тебя вообще никого нет и не будет! – выкрикнула Танюша сестре и уткнулась в подушку, заливаясь слезами.

Она знала, что это – запрещенный прием. Нельзя было обижать сестру, у которой действительно никогда не было мальчиков и с которой никто не целовался у подъезда – у Светланки даже перспективы такой не открывалось. Она только делала вид, что не переживает, но на самом деле очень комплексовала – Танюша это знала.

– Лучше одной, чем с Валеркой, – отрезала Светланка.

Танюша видела, что та обиделась.

Повзрослев, сестры отдалились. Они были совсем разными, хоть и выросли в одной комнате, ходили в одну школу, играли в одни и те же игрушки и носили одну и ту же одежду, точнее, Светланка носила, а Танюша донашивала. Но на жизнь они смотрели совершенно по-разному.

Светлана, тихая, умненькая, спокойная девочка, никогда не доставлявшая хлопот учителям и матери, повзрослев, обозлилась. На весь мир. Она не то чтобы ждала принца, но считала, что ей все должны. Есть такой тип сначала девочек, девушек, а потом женщин. Светлана была убеждена, что мальчик, юноша или мужчина должен положить к ее ногам дом, себя и все, что она пожелает. На меньшее она была не согласна. При этом взаимообмен она считала невозможным. Ей должны дать, а она благосклонно примет. Поэтому скоротечные, одновечерние встречи, во время которых Светлана честно предъявляла претензии, продолжения не имели. Редкие поклонники, скорее приятели, рассчитывающие на самый обычный студенческий скоротечный роман, испарялись, толком и не проявившись, не утвердившись. Шарахались от возложенных на них в первый же вечер ожиданий и какой-то тяжелой, давящей требовательности и уходили к более легким, смешливым, ничего не просящим, ни на что не рассчитывающим, хотя бы с виду, однокурсницам, готовым ехать на дачу, пить дешевое вино, танцевать и с легкой душой расставаться. Светлана корчила гримаску – не больно-то и хотелось. Ей они даже не нравились – один был недостаточно хорош собой, другой – недостаточно умен. То, что девушка должна очаровывать, привлекать, заманивать, она считала в корне порочным и неправильным и продолжала ждать «своего» мужчину. Подруг она так и не завела. Светлана была тяжелой на подъем, не хотела быть подружкой, которую взяли для друга, чтобы не скучал. И уж тем более она не хотела быть той самой «страшненькой» подружкой, флирт с которой зависит от количества привезенных бутылок вина. Светлана не хотела связей, она хотела любви и, главное, гарантий. «Или все, или ничего», – говорила она своим более удачливым знакомым, с которыми познакомилась во время экзаменов. Она их всех ненавидела. Всех, кто сидел на лекциях, в то время как она просиживала часы в душном деканате. Она не верила в справедливость и честность. Неужели, например, Ритка умнее ее? Нет, конечно. Зато ее папа дружит с деканом. Или Ленка? Вообще дура дурой. Но ее мама построила ректору гараж. Ни за какие коврижки она бы не поехала с ними отмечать сданную сессию. Унижаться – ни за что.

Надо сказать, что и Ритка, и Ленка хотели вытащить Свету на дачу без всякой задней мысли. Девочки были искренние и очень переживали, что Света не поступила. Когда же сдавали экзамены, мечтали оказаться в одной группе.

В общем, девочки крутили пальчиками у висков и говорили, что Светка вообще одна останется с такой жизненной установкой. Так оно, кстати, и вышло. Подруги хоть и были не семи пядей, но рассуждали по-бабски трезво, мыслили здраво: надо отдать, все, что есть – молодость, красоту, щедрость, душу, вывернуться наизнанку и ничего не ждать взамен. Радоваться тому, что есть, а иначе и этого не будет.

Танюша была категорически не согласна с сестрой. Для своего Валерки – а другого мужчины рядом с собой Танюша не видела и видеть не хотела – она готова была на все: отдать, оторвать, отрезать. Лишь бы ему было хорошо. Лишь бы для него. А если ему, то и ей. Ошметок счастья. Но такой сладкий.

Танюша вообще ничего не ждала. Жила как живется и в принцев не верила. Нет их, принцев. Валерка есть, рядом живет, знакомый и родной с детства, красивый до обморока. Лишь бы посмотрел в лифте и сказал «привет» – уже счастье невероятное, аж душа замирает.

И пусть ничего не даст, ничего не сделает, не любит, не уважает, не ухаживает – она сама, все сама. Пусть только позволит себя любить.

Она вообще была жертвенной особой – отдавала себя без оглядки, без раздумья. Давала списывать, брала на себя вину за всех, помогала, утешала. Но вот, что странно – никто эту жертвенность не ценил. Танюшу за нее не уважали, а использовав, бросали. Но она этого не видела, не знала и знать не хотела. И опять подставляла живот – пусть режут, бьют, вынимают кишки, лишь бы спасти, лишь бы им, чужим, посторонним, было хорошо.