Текст книги "Падшая женщина"

Автор книги: Маша Трауб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Петю назначили начальником, сразу заместителем директора завода. Как молодого специалиста. Он ведь еще и по комсомольской линии был лидером. Все говорили, что еще пара лет – и самым молодым директором станет. Никто не сомневался в этом. А там, глядишь, и в Москву уедет. А Дима… он ведь снизу шагал, медленно, тяжело. После армии тоже на заводе работал, выслуживался. Ну и меня под рукой держал – я в секретариате работала. Диму хоть и не очень любили, но ценили за то, что свой, местный. Дима очень хотел замом стать, и вроде все к тому и шло, если бы Петр не вернулся. Петя буквально из-под носа у Димы место увел, но не понимал этого. Да еще радовался, что с другом вместе работать будет, бок о бок. Обещал помочь ему. Диму от этого прямо воротило. Он аж зубами скрежетал, когда Петю с женой видел, так ему плохо было. Да и мне не сладко. Петя так искренне обрадовался, что я тоже на заводе работаю. Никак до него не доходило, что у нас с ним никакой дружбы не может быть. Какая там дружба, если у меня любовь еще не утихла, знобила и знобила. Ну а у Димы дружба давно в ненависть переросла. А я Петю и предупредить не могла, чтобы он с Димой осторожнее был. Сначала молчала от злости, от обиды, что он не видит, как я его люблю. Потом молчала, потому что все молчали, хотя последняя собака на заводе знала, что Дима в дураках остался. Раскатал губу, да закатывать пришлось. Да и не знала я, как с Петей поговорить – что я ему сказала бы? Он бы мне и не поверил – как может лучший друг ненавидеть? Да они же за одной партой сидели! Нет, Петя не хотел плохое в людях видеть. Только бы на меня обиделся, что слухи распускаю, сплетничаю и наговариваю почем зря на Диму. Так что я виновата в том, что потом случилось. Домолчалась…

Лариса достала из сумки платок, вытерла лицо. Вика видела, что она устала. Очень устала. Лариса отпила давно остывший кофе и посмотрела в окно. Вика тоже молчала, боясь прервать этот монолог, который мог оборваться так же неожиданно, как и начался.

– Плохо я тогда жила. С виду – все хорошо. Работала. Петю каждый день видела. Но только больно было мне от этого очень. Петя ко мне очень хорошо относился. Но женщину во мне не видел. Только помощницу преданную. А я его так ревновала! Хотя понимала, что для его жены я никто – не соперница даже. Где она и где я… Не могла я с ней тягаться. Могла только Пете помогать и радоваться, что вижу его. Диме тогда тоже пришлось несладко – ходить у Пети в подчинении. Опять у Пети все, а у Димы – кукиш с маслом. Нет, Дима зубы скалил в улыбке, как шакал последний, а укусить не мог. Силенок маловато, да и кишка тонка.

Лариса опять замолчала и посмотрела в окно. И вдруг подскочила, схватила сумку.

– Что случилось? – ахнула Вика.

– Мне пора. Давид уже в машине сидит, – испуганно сказала Лариса.

– Но вы недосказали, что было дальше! – взмолилась Вика.

– Уезжай! И не забудь бабушке передать, что я сказала, – женщина кинулась к Вике, порывисто ее обняла, поцеловала куда-то в ухо и побежала к выходу.

– А почему вы на кладбище сделали вид, что не знаете ни деда, ни бабулю? И почему про Захарова сказали, что к нему можно обратиться и он расскажет? – крикнула ей вслед Вика.

Лариса остановилась как вкопанная.

– Я же с внуками была… – ответила она.

Вика видела в окно, как Лариса села в машину к Давиду и тот буквально рванул с места. Вике тоже вдруг стало страшно не пойми с чего. Это был даже не страх, а ощущение больного, ноющего нарыва, который вот-вот должен прорваться. Она не хотела звонить бабуле, но не сдержалась. Бабуля ответила, как будто ждала ее звонка.

– Ты как там? – спросила Вика.

– Твоя мать звонила. Испортила мне настроение, – ответила недовольно бабуля. – Истеричка какая-то. Не могу с ней разговаривать. Все ей не так, всем недовольна. Как ты вообще с ней под одной крышей живешь?

– Она просто за тебя волнуется, – привычно стала успокаивать бабулю Вика.

– Не надо за меня волноваться. Пусть за себя волнуется, – огрызнулась бабуля. – Вот скажи мне, зачем она хочет поменять у меня окна? Что за новая идея? Ей заняться больше нечем? Мне не нужны новые окна! Так ей и передай. Будут нужны, я сама поменяю. И кровать ее старая мне не нужна. Она решила мебель новую купить вам в квартиру, а мне хлам свезти. Зачем? Нашла себе помойку! Это ладно. Но сейчас она заявила, что хочет положить меня на обследование! Она что – доктор? Или я слабоумная? Зачем мне обследование? Чтобы она ко мне еще с супчиками в больницу таскалась? Да ни за что! Я себя прекрасно чувствую! Если она еще раз заговорит про больницу и мое здоровье, я вообще трубку больше брать не буду!

– Бабуль, тут Лариса приезжала, – сказала Вика, чтобы сменить бесконечную и неисчерпаемую тему разговоров бабули с дочерью, Викиной матерью. Бабуля была слишком независимой, не позволяя о себе заботиться и опекать себя, а ее дочь не понимала, почему не нужна своей матери и вообще никому не нужна, даже Вике. Мать чувствовала себя одинокой и обижалась на то, что ее помощь отвергают, да еще так безапелляционно.

– И что? – Вика услышала, как бабуля идет на кухню и щелкает зажигалкой, пытаясь прикурить. Так она всегда делала, когда считала, что разговор серьезный и важный. Курение было еще одной причиной для скандалов бабули с дочерью. Викина мать была убеждена, что бабуля доведет себя до смерти, и требовала, чтобы та немедленно бросила курить, вот прямо сейчас. Бабуля курила всю жизнь, получала от этого удовольствие и отказывать себе в этом не собиралась. Бабуля говорила, что в ее возрасте вреднее бросать, чем продолжать курить. Возможно, она была и права.

– Лариса просила тебе передать, что она просит прощения, – сказала Вика.

– Дождалась. Столько лет прошло. Уж и не думала, что услышу это. А что ж она мне сама не позвонила? Ведь прекрасно знает мой номер!

– Не знаю, бабуль. Но мне показалось, что она очень искренне говорила. И еще она была очень напугана. Посоветовала мне уезжать.

– Ох, Лариска, Лариска. – Бабуля сказала, как выдохнула, уже без издевки, без раздражения и злобы.

– А правда, что она в психушке лежала? – спросила Вика.

– Правда.

– Но она ведь нормальная!

– Конечно, нормальная. Все, Викуль, я устала. Голова сегодня с утра болит – погода, наверное, меняется.

– Бабуль, какая погода? Ну почему ты мне ничего не рассказываешь? Почему Лариса приехала? За что она просит у тебя прощения? За то, что была влюблена в дедушку? За это? Ты ее просто не видела – у нее страх в глазах. Она сидеть спокойно не могла, оглядывалась. И ты знаешь, что она по ночам спать не может? На могилу деда ходит и тайно там деревья выкорчевывает, чтобы никто не заметил. Хочет, чтобы плиту было видно. Ты можешь себе это представить?

– Могу, – спокойно ответила бабуля. – Скажи, а как там ее внуки?

– Я их на кладбище только видела. Девочка очень милая. И мальчик тоже.

– Хорошо, – вздохнула бабуля и, как всегда, без предупреждения положила трубку, решив, что разговор окончен.

Вика не знала, куда деваться. Давид повез Ларису домой, так что его минимум часа полтора не будет. И что они заладили – уезжай! Конечно, она уедет. Никуда не денется.

Вика решила выйти и просто пройтись без особой цели. На набережной играла музыка, хотя было раннее утро. На пятачке, который разделял трамвайные пути, пешеходную зону и проезжую часть, стояли таксисты.

– О, ты в брюках! – поприветствовал один водитель другого. – Брюки превращаются…

– Нет! Брюки превращают мужчину в человека, – почему-то грустно ответил обладатель брюк.

Трамвайные пути неожиданно обрывались – реконструкция города не пощадила и трамваи. Они были старые, похожие на неуклюжие, мрачноватые и очень ненадежные бочонки, которые перетряхивали, перебалтывали в себе содержимое – людей, которые хватались за поручни при малейшем толчке. Из вагона легко можно было выпасть, не обладая должной сноровкой. Трамваи двигались очень медленно, будучи не в силах развить хотя бы скорость пешехода. Но до недавнего времени именно эти бочонки с людьми были главным транспортным средством города, пока провинция вслед за крупными городами не поддалась ажиотажу по перестройке, модернизации, замене, ликвидации и прочим усовершенствованиям. Трамвайные пути обрывались резко и внезапно, уступая место рытвинам и небольшим котлованам. По краям дороги были разбросаны шипы. Небольшой плакат предупреждал водителей о том, что в этой части улицы движение перекрыто. «Осторожно, шипы». Но водители такси, которые избрали себе именно здесь место для парковки, знаки и плакаты игнорировали. Они так умело объезжали шипы, что оставалось только восхищаться их мастерством. Таксисты перехватывали спешащих пассажиров прямо с трамвая, который, тяжело перекатываясь, рискуя завалиться набок, съезжал на боковую дорожку. И не было никакой силы или власти, которые могли бы остановить этот поток.

На лавочке сидели две женщины и лузгали семечки. Кулек с семечками лежал между ними на лавочке. Они набирали горсть в одну руку и сплевывали шелуху в другую с не меньшей сноровкой, чем водители, выкручивавшие спирали на шипованной дороге. Вике вдруг тоже захотелось семечек, хотя мама считала, что лузгать на улице – неприлично и вообще от семечек может быть аппендицит. Вика подошла к торговке, устроившейся рядом на двух ящиках – на одном она сидела, на другом лежали кульки, скрученные из газеты, и товар, – и невольно прислушалась к разговору. Женщины говорили громко, не стесняясь.

– Да что ты мне рассказываешь! Она – падшая женщина! – почти кричала первая. – Ей повезло, что она живет с Гошей! Он ведь святой человек! Я бы ему нимб сама приделала! Как он ее терпит! Ее – подлую и падшую!

– Значит, есть за что терпеть, – отвечала вторая.

– И ты мне рассказываешь! Вот что он в ней нашел? Я бы его и приодела, и накормила…

– Ты – не падшая…

– Да, я не такая… – Первая женщина кивнула, с грустью признавая свое поражение.

Вика пошла дальше и свернула в переулок. Там, в закутке, между цветущими кустами сирени и пышущей геранью она присела на лавочку, с восторгом вдыхая запах жареных семечек. Рядом с ней присел мужчина, прилично одетый, приятный с виду и посмотрел на Вику с надеждой на разговор.

– Здравствуйте, – поздоровалась она.

– Тесно ему здесь. Задыхается, – сказал мужчина.

– Кто? – не поняла Вика.

– Любовник, – ответил мужчина и кивнул в сторону.

– Какой любовник?

– Страстный. Очень страстный. Он любил одну женщину. Много лет. И надеялся, что она ответит ему взаимностью. А она не ответила. И он умер от горя. Нет, не от горя. От предательства. Решил, что она его предала, раз столько лет давала надежду, а потом отвергла.

Вика промолчала и отодвинулась на лавочке подальше.

– Скульптура. Вон стоит. Не видите? – продолжал мужчина. – И я не вижу. Сирень мешает. А он должен стоять на открытом месте. Тогда можно будет понять все чувства. А тут цветы мешают. И не сдвинешь – там тень от платана, а ему, любовнику, солнце нужно. Как символ надежды. Тогда у него взгляд другой будет. И в тени у него выражение лица другое. Тоска у него в глазах появляется. Видите? Вы не видите. Потому что сирень мешает. Сирень – очень хороший куст. Но его нельзя здесь сажать. Его нужно перед школой или детским садом. Чтобы дети искали счастливые цветы. Вы так делали? Все девочки верят, что если найти цветок с пятью лепестками и съесть его, то желание исполнится. У вас сбывались сиреневые желания?

– А вы кто? Скульптор? – спросила Вика.

– Почему скульптор? Я – садовник. Косилкой тут траву стригу. Просто очень переживаю за него. Только за него, остальные скульптуры мне не очень нравятся. А этот нравится. Я его понимаю. У меня тоже такая любовь была. Всю жизнь одну женщину любил. Другие женщины у меня тоже были, разные, и хорошие, и плохие. Но когда глаза закрывал, только эту вспоминал. Как глаза закрою, так она сразу передо мной. Вот я уже старый, а она мне до сих пор снится. Был бы я сейчас молодой, хотя бы сорок лет, я бы по-другому жил. С ней бы жил. Упустил я свое время и ее упустил. Сейчас уже поздно. Но я вот что думаю. Пусть у меня ноги болят, сердце болит, а голова, – мужчина постучал себя по лбу, – не подводит. И память все хранит. Вот мне какая радость – что я ее помню. Хуже, когда тело слушается, а голова уже нет. И живешь без воспоминаний. Зачем такая жизнь? Правильно? Вот я на эту скульптуру посмотрю и иду траву косить. Кошу, а она, моя любимая, как будто со мной. А ты чего, дочка, такая грустная? Как будто у тебя случилось что-то. Ты местная? Отсюда?

– Нет. На могилу к дедушке приехала. Только даже убрать ее не смогла – там трава и деревья, а я даже не знаю, что и как делать, и даже тряпку не додумалась взять. Вот и расстроилась – зачем ездила? Никакого от меня толку. И бабуля запретила мне туда возвращаться. Теперь не знаю, что делать. Там какая-то давняя история, и мне ее никто не рассказывает. Скажут «а» – и все, тут же замолкают. Вот у вас все хорошо с памятью, а я с кем ни поговорю – у всех провалы начинаются. Только из поселка, где дедушка жил и работал, его знакомые стали приезжать ко мне. Понимаете, им уже много лет. А они все тайны хранят. Скрывают то, что только они и помнят. И для них все как вчера.

– Понимаю. Только ты не смотри, что мы старые. Внутри-то ничего не меняется. Как были тогда, молодые, так и остались. Ты думаешь, я себя на семьдесят чувствую? Нет. Только удивляюсь, что ходить уже тяжело. А в голове и в сердце я молодой. И все чувствую, как раньше. И все помню, как вчера было. Ты меня не поймешь пока. Но так и есть.

Мужчина кивнул Вике и ушел за старой газонокосилкой, которая рычала, заглушая все остальные звуки. Она решила вернуться на пятачок, где стояли водители такси, и отправиться в гостиницу. Город медленно раскалялся. Погода здесь соответствовала пейзажу – такая же безумная, непоследовательная, хаотичная в своих проявлениях. Сейчас стояла жара, мокрая, влажная и изнуряющая. Но уже завтра мог пойти дождь, тропический и многодневный, заливая тротуары, погружая пешеходов по щиколотку в воду. А потом снова могло начаться испытание жаждой и засухой. Наверное, поэтому здесь мало что росло. Жалкие сельскохозяйственные посадки или сгнивали в период дождей, или засыхали на палящем солнце. Вика не смогла бы здесь жить. Она шла медленно, чувствуя, как платье липнет к ногам и от резкого сухого ветра начинает першить в горле. Еще утром она хотела взять из гостиницы бутылку с водой и опять забыла. По дороге, как назло, не попадалось ни палаток, ни кафе. Она шла дальше и, видимо, свернула не на ту улицу, оказавшись в переулке, где стояли частные дома за невысокими деревянными заборами. Переулок как будто был перенесен сюда из другого места, настолько он контрастировал с остальным городом. Он казался совсем деревенским, домашним и уютным. Даже двери в домах были приоткрыты, будто приглашали заглянуть или зайти внутрь. Вика точно знала, что не могла далеко уйти от центра, но в какой-то момент вообще не поняла, где находится. Она остановилась, чтобы оглядеться и принять решение – возвращаться назад или искать другую дорогу. И справа, буквально под носом, увидела мельницу, маленькую, игрушечную, но с упорно вращавшимися лопастями на ветру, как будто она перемалывала такую же игрушечную муку для кукольных пирожных. Рядом с мельницей были ворота, в которых стояла и курила женщина. Вика сначала почувствовала резкий запах табака, который показался ей вкусным, а потом уже увидела женщину.

– А у вас сигареты не найдется? – спросила Вика, ожидая от себя чего угодно, только не желания закурить на улице. Тем более попросить сигарету у незнакомого человека.

– Кофе хочешь? – спросила женщина громким голосом, протягивая пачку и зажигалку.

– Нет, спасибо. Пить очень хочу. От ветра, наверное, – ответила Вика, удивляясь тому, как вредная привычка сближает, заставляет разговориться и подружиться буквально с первых минут.

– Пойдем внутрь, – предложила громогласная женщина.

– Да нет, неудобно как-то, – опомнилась Вика, думая, что женщина предлагает ей войти в дом.

– Вот! Что я говорила? Ей неудобно! Миша! Ты слышишь? Ей неудобно! Всем неудобно! – закричала женщина. – Пойдем, пойдем, – она схватила Вику за руку и потащила за собой. – Тут кафе, между прочим! Миша! Ты меня слышишь? У нас посетитель! Нормальный посетитель! Миша! Я орать должна? – кричала женщина невидимому Мише. – Садись, вот, читай меню и заказывай! – заорала она в ухо уже Вике.

Вика покорно взяла меню и начала изучать. На первой странице стояло название кафе – «Мельница».

– А я думала, что та мельница просто для красоты стоит, – сказала Вика женщине, о чем тут же пожалела.

– Миша! Ты слышишь? – Женщина, видимо, совсем не умела говорить тихо или невидимый Миша воспринимал только повышенные до масштабных децибелов тона. – Твоя мельница для красоты стоит! Ты бы ее еще меньше сделал и на другую сторону улицы поставил! Никогда ты меня не слышишь! Сколько раз я просила нормальную вывеску повесить! Ну что, выбрала? – прокричала она уже Вике.

От неожиданности та отшатнулась от этой иерихонской трубы.

– Ой, прости, я говорю громко? – Женщина если и пыталась говорить тише, то у нее это не получалось.

– Немного, – призналась Вика.

– Это профессиональное. Я учительницей работала. Географию вела. Так что есть будешь?

– Ну, давайте салат «Цезарь».

– Миша! У нас есть «Цезарь»? Конечно, нет, зачем я спрашиваю? Никогда не было.

– Вот, в меню он есть.

– Да закрой ты это меню, – велела женщина таким тоном, каким учителя говорят детям «Закройте учебники, откройте тетради, пишем самостоятельную работу». Сейчас пойду, посмотрю, чем тебя накормить.

Вика решила не спорить и покориться судьбе.

– Миша! Зачем нам столько супа? Ты его сам будешь есть? – доносился из кухни голос женщины. – Чем мне девочку накормить? Ты думаешь, она суп будет?

Минут через двадцать из дома-кухни наконец появилась женщина с подносом, на котором стояли чуть ли не в три ряда тарелки. Перед Викой оказались омлет с помидорами и сыром, кофе, вода, хрустящие гренки, варенье.

– Ну вот, ешь, – женщина поставила еще одну чашку для себя и села напротив.

Вика начала есть, удивляясь тому, насколько проголодалась. Омлет оказался отличным, да и все остальное на удивление вкусным. Женщина смотрела, с каким аппетитом Вика ест, и улыбалась.

– А почему вы из школы уволились? – спросила Вика, утолив первый голод и слегка выдохнув.

– Миша! Ты слышишь? Она спрашивает, почему я из школы уволилась! – прокричала женщина. – Это очень смешная история. Только тогда мне не до смеха было. А сейчас, как вспомню, так хохотать начинаю. – В подтверждение своих слов женщина рассмеялась.

– Расскажите, – попросила Вика.

– Ты знаешь, какая у меня кличка была в школе? – будто подзадоривая Вику, спросила женщина.

– Нет.

– Ну, догадайся. – Женщина наклонилась к Вике, разложив на столе роскошную грудь.

– Не знаю, – сказала Вика, боясь обидеть хозяйку.

– Балкон! – прокричала радостно та.

Женщину звали Елена Ивановна – обычное имя, неинтересное. Никакого раздолья для фантазии школьников. К тому же Елену Ивановну ученики любили, потому что учителем она была хорошим, справедливым. На ее уроках дети сидели тихо, успеваемость была выше средней. И все было бы прекрасно, если бы не… Хотя кто знает, что было бы прекрасно, но судьба распорядилась иначе.

Дело в том, что Елене Ивановне природа подарила роскошную, прямо-таки великолепную грудь. Шестой «полный» размер. При такой роскошной груди Елена Ивановна обладала тонкой, буквально осиной талией («Как у Людмилы Гурченко», – с гордостью думала про себя она, придирчиво рассматривая фигуру в большом зеркале) и стройными ногами с тонкими лодыжками. И если бы не работа в школе, ходила бы Елена Ивановна в коротких платьях с глубоким вырезом на радость поклонникам и слушала бы завистливый шепоток женщин за своей спиной. Про свою грудь и ноги Елена Ивановна все прекрасно понимала. Всего один раз, еще будучи студенткой, она позволила себе показать ложбинку в декольте, и тут же вышла замуж. Миша увидел эту ложбинку в сумраке кинотеатра – они случайно оказались рядом – и понял, что пропал. А когда скользнул взглядом ниже, то чуть не умер – ноги соседки, лодыжки, пальчики в открытых босоножках оказались такими… Миша не находил слов «какими». Елена смотрела на экран, а он смотрел на эту красоту, чудом оказавшуюся у него буквально под носом. И поклялся себе, что когда-нибудь, нет, очень скоро, сможет к ней прикоснуться. Целый месяц, пока продолжались ухаживания, взгляд Миши не поднимался выше груди Елены. А опускался все ниже и ниже, до самых пальчиков. Когда на очередное свидание Елена пришла в закрытых туфлях, Миша жестоко страдал.

Выходя замуж, Елена боялась одного – что муж не узнает ее в закрытом белом платье. И, в принципе, она была недалека от истины – попросил бы кто-нибудь Мишу описать внешность невесты, он бы не смог. Зато фигуру и тело он успел изучить досконально, до последней родинки. Наверное, только в ЗАГСе, когда невеста откинула фату, он увидел, что у Елены – чудесные голубые глаза и ямочки на щеках. Но это было уже не важно.

На свадьбе жених вел себя, можно сказать, неприлично – с нескрываемым вожделением смотрел на невесту и просто раздевал ее взглядом. Торжество оказалось скомканным и коротким – гости, повинуясь внутреннему порыву, не стали задерживать молодых.

У Миши оказался несомненный талант, о котором Елена даже не подозревала, когда выходила замуж, – супруг прекрасно готовил и не подпускал ее к плите. А поесть Елена Ивановна любила, и даже очень, радуясь тому, что лишние килограммы откладываются там, где надо – в груди, сохраняя в бедрах и талии девичью тонкость. А Миша был на седьмом небе. Он готовил завтрак, будил Елену, усаживался к ней на кровать и кормил с ложки. Елене это не так чтобы очень нравилось, но, впрочем, с такой… э… слабостью мужа она готова была смириться.

Даже когда спустя два года наисчастливейшего брака оказалось, что роскошная грудь выдана Елене судьбой исключительно для красоты, но лишена главного предназначения – выкармливания детей, Елена с Мишей не расстались и, говоря откровенно, не очень-то и переживали. Елена Анатольевна решила, что детей ей вполне хватает на работе, а Миша, наверное, радовался, что не придется делить свое сокровище с кричащим младенцем. И по вечерам, положив голову в любимую ложбинку, спал спокойно, не в претензии к судьбе.

Проблем у Елены Ивановны было две. Во-первых, такой богатый верх уж очень сильно перетягивал хрупкий низ, и несчастная Елена Ивановна с трудом справлялась с таким дисбалансом. Ходить было тяжело, и никакие бюстгальтеры на широких лямках не могли хоть как-то помочь удержать равновесие. Если по молодости Елена порхала, держала спину ровно, а грудь высоко, с годами это стало требовать больших усилий. Второй же проблемой был дресс-код. Поскольку Елена Ивановна преподавала в старших классах, то считала необходимым прикрывать природную красоту и прятать свое богатство, вызывающее восхищение и оторопь, от шелудивых взглядов подростков. В этом умении Елене Ивановне не было равных. Никто ни разу не обернул ее достоинство в пошлость. Никто из учеников не посмел опустить взгляд ниже положенного уровня. Елена Ивановна мастерски маскировала бюст. Бантов и рюшей старательно избегала. Самостоятельно подшивала дополнительные лямки на бюстгальтере. Пуговицы на блузке застегивала до ворота. Не стояла у окна в профиль к классу. И даже когда находилась дома, в собственной квартире, всегда помнила, что она прежде всего учитель, а только потом – женщина. Не позволяла себе ходить простогрудой, не утрамбовывала богатство в обтягивающую майку, не терпела халатов и платьев без бретелек. И с осуждением смотрела на женщин, которые выходили на улицу – добежать до магазина, – разложив грудь по мягкому животу так, что было уже не разобрать, где грудь, а где живот. Но в один прекрасный день с Еленой Ивановной случилось то, чего она боялась больше всего, – красота ее погубила.

Дело было весной. Жила она в обычной пятиэтажке рядом со школой, на третьем этаже. Постиранное белье было принято развешивать во дворе, но Елена Ивановна стеснялась выставлять напоказ исподнее и предпочитала для сушки собственный балкон. Обычно белье развешивал Миша. Но в тот злополучный день Елена решила все сделать сама. Она растягивала на проволоке пододеяльник, наволочки и радовалась, что сегодня хорошая погода, скоро придет Миша и они пойдут погуляют. Осталось повесить одну наволочку, но прищепок не хватало – недостающие остались у самого края проволоки. Елена потянулась, чтобы достать прищепки, ее грудь естественным образом отреагировала, и уже через минуту учительница географии лежала на земле с вывихнутой рукой и сломанной ногой. «Скорую» вызвал ее любимый ученик Федя Лопатин, живший в соседнем подъезде. Он хотел, как лучше, – очень переживал за любимую учительницу. И позвал одноклассников, учителей, в общем, оповестил чуть ли не всю школу. Очень хороший мальчик, ответственный. Именно он бегал и кричал, что Елена Ивановна упала с балкона. Отсюда и кличка появилась. Не потому, что грудь большая, а потому, что упала. Уже врачам «Скорой» Елена Ивановна объяснила, как вешала белье, как грудь перевесила и она не удержалась. И ее рассказ тут же расползся на цитаты. Елена Ивановна восстановилась достаточно быстро и готова была вернуться к преподавательской деятельности, но в первый же день после выхода с больничного, когда она появилась в стенах родной школы, ее пригласила к себе директриса. Елена Ивановна сразу поняла, что ее преподавательская жизнь уже закончилась. Шла в кабинет директора и думала, что делать дальше. И совсем не удивилась, когда та сообщила, что она, Елена Ивановна, несомненно, всеми любимая и уважаемая, уволена. Ждала этого. Как будто падение с балкона стало рубежом – между прошлой и будущей жизнью. Директриса говорила, что вынуждена просить Елену Ивановну уйти – долгий больничный, так некстати пришедшийся на последнюю, важную четверть, когда работы невпроворот, замены не найдешь, дети сходят с ума, на носу экзамены, и спасибо учительнице биологии, которая взяла на себя замены географии. Ну и, конечно, дискредитация профессии учителя. Елена Ивановна не могла позволить себе вывалиться с балкона. Просто не имела права. И теперь, после всего случившегося, она не может преподавать географию! Ведь ее ученики, и даже ученики младших классов, а также их родители и весь педсостав благодаря Феде Лопатину смогли во всех подробностях рассмотреть главное богатство учительницы, вывалившееся из запаха домашнего платья, которое она не могла поправить по очень уважительной причине – у нее была вывихнута рука. Ученики увидели не только грудь, но и ноги – все по той же причине. Увидела эту красоту и директриса, ходившая, как старшеклассница, с ватой в лифчике, что было наистрашнейшим секретом, о котором, конечно же, знали все. Директрису никто не любил. Отбросив эмоции, Елена Ивановна решила, что была уволена по причине обычной женской зависти.

Поначалу она думала, что не сможет жить без школы. Но уже после первой недели вынужденного отпуска с удивлением отметила, что прекрасно может. И только этому рада. С неменьшим изумлением Елена заинтересовалась работой мужа – Миша, как мог, держал на плаву крошечное кафе, которое сделал из обычного частного дома, оставшегося ему в наследство после смерти родителей. Кафе не приносило дохода, но для Миши оно было всем. После Елены, естественно. И она с неменьшей радостью отбросила ненужное теперь отчество и стала Леной, женой Миши. Официанткой, администратором, закупщиком и даже поварихой, найдя успокоение и даже удовольствие в готовке. Единственное, что осталось у Лены от школьных чудесных лет, – сорванный голос, хронический ларингит и привычка говорить громко – на большую, галдящую и неугомонную аудиторию.

Вика улыбалась, и Лена продолжила рассказывать.

– Я и название придумала, Миша мельницу эту соорудил, и меню я все сама составила на разные вкусы. А ты знаешь, как кафе наше называют? «Балкон»! Так и говорят – пойдем на «Балкон»! Пятнадцать лет прошло, а не забыли! – Лена говорила с искренней гордостью. – Молодые уже, конечно, не знают, почему на «Балкон»… Вон, у нас и вправду балкончик есть, – Лена указала на крошечный, шириной с холодильник балкончик, притиснутый к окну, скорее декоративный, чем функциональный. – Но мне-то что? Лишь бы приходили люди и клиенты были. Пусть хоть как называют. Но Миша опять все испортил! Миша! Ты слышишь? Я про тебя рассказываю! Как ты все испортил! Понимаешь, он у меня очень добрый, очень порядочный, такой порядочный, что прямо как идиот. А мне что? У меня от всего этого инсульт скоро будет, – Лена говорила «и́нсульт», делая ударение на первом слоге. – У Миши друг есть школьный. В параллельных классах учились. Ну и потом тоже всегда вместе. Но странные они. Встретятся, посидят, выпьют и разойдутся. Даже вроде не разговаривают. И у друга этого мама умерла. А у нас тут похоронное бюро есть – два брата владеют, Раевские. Самое почетное вроде как – младший брат такие памятники делает, как произведение искусства. Так вот друг Мишин со всеми родственниками поругался, но другой памятник поставил, не у Раевских, и поминки у нас в кафе решил сделать, а не в ресторане. Ты знаешь, ресторан в центре есть – зал огромный, длинный. В советские времена там банкеты всегда устраивали, а сейчас свадьбы и похороны. Ну или юбилеи. Тебе нужно туда зайти посмотреть. Такого ты нигде больше не увидишь. – Лена хохотнула и закатила глаза. – Если у них свадьба, то они белые чехлы на стулья надевают и банты такие здоровенные вешают. Да еще колонны лентами перематывают. И у них там доска на колесиках есть, как школьная, – так вот на ней имена молодоженов пишут и голубей рисуют. А если поминки – то чехлы снимают и голые стулья остаются. К доске портрет покойного прикрепляют. А для юбилеев у них красные чехлы есть. Одна забота – лишь бы чехлы не перепутать. Раз такое было – на сорок дней они белые стулья поставили с бантами. Все гости в шоке. Друг Мишин не захотел этот зал, противно ему все это было, не по душе. И я его понимаю, если честно. Он у нас в кафе решил все организовать – и поминки, и девять дней, и сорок. Хотя родственники все возмущались – и камень на могилу не тот поставил, и поминки не в том месте решил справлять. А Миша очень хотел другу помочь и такой стол ему забабахал, что все обалдели. Чего только не было! Такие закуски, такое горячее, что пальчики оближешь! Миша несколько дней сам у плиты стоял! Да еще и денег с друга не взял. Только за продукты. И после этого о нас слава пошла – что у нас самые лучшие поминки и цены приемлемые. Люди-то у нас небогатые. Но пыль в глаза друг другу любят пустить. Последнее отдадут, лишь бы родственники плохо не подумали да соседи позавидовали. В общем, у нас в кафе после этих поминок сразу очередь образовалась. Не смейся. Люди заранее записывались, когда еще покойника никакого не было! Дедушка там какой-нибудь дышит на ладан, а его уже записали. – Лена захохотала. – Ты не думай. Это не цинично. Просто людей тоже понять можно… Лучше ведь заранее записаться, чем в последний момент бегать и искать. Да? А у нас и атмосфера домашняя, душевная, и еда вкусная, не то что в том ресторане – вино дешевое, закуска позавчерашняя.