Текст книги "Женщины Никто"

Автор книги: Маша Царева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– И что я должна делать? Сходить в парикмахерскую и купить новое платье?

– Если бы все было так просто, я бы давно разорился. Но начнем мы и правда именно с этого. Сначала сострижем твои сухие космы, я вижу тебя с короткой стрижкой в стиле Жанны Эппле. Потом худеем, насколько это возможно. Потом я читаю тебе как минимум десять лекций о современной моде. Потом фотографируемся, становимся на учет в лучшее брачное агентство этого города и находим тебе мужа. А потом уже ты, солнце, продолжаешь самосовершенствование без моего участия.

– Брачное агентство? – чуть не задохнулась она. – Но у меня…

И осеклась. Потому что у нее едва не вырвалось непроизвольное: «У меня же есть Вася». За три с лишним года она так и не привыкла к тому, что Васино отсутствие больше не является чем‑то временным, из отсутствия этого теперь скроена вся ее жизнь. Она даже вещи Васины не выбросила. В прихожей по‑прежнему стояли его тапочки, на кухонной полке – его пепельница и любимая чашка, она по‑прежнему машинально покупала в гастрономе плавленый сыр и малиновые йогурты, потому что так обычно завтракал Вася. И когда ей попадалась интересная статья в газете, она сначала думала – надо не забыть рассказать об этом Васеньке – и только потом вспоминала, что Васеньки уже три года нет.

– Разве Полина тебе не передала? Брачное агентство – это и есть главная наша цель. Конечно, не обещаю, что ты в первый же день найдешь того, кто захочет взять тебя в жены. Но начинать надо как можно скорее, потому что каждый прожитый день – это какой‑нибудь упущенный шанс.

– Какой оптимистичный подход, – через силу улыбнулась Анюта.

Тем не менее она позволила этому странному смешному мальчишке отвести ее в один из тех роскошных магазинов, к которому она одна и близко бы не рискнула подойти. Они переступили высокий порожек, и слякотная Москва с ее разноцветными зонтами, хамоватыми милиционерами, давкой в метро, грязью на дорогах, глухими пробками, красивыми женщинами, сквозь макияж которых проступает утомленная серость, осталась позади, они очутились в искусственном мирке королевской роскоши. Казалось, воздух здесь состоял из расплавленного золота – иначе почему ее размноженное зеркальными стенами лицо будто бы помолодело на десять лет? И пахло здесь волшебно: тонкий аромат жасмина деликатно спорил с белым мускусом, едва различимое дыхание вербены смешивалось с сандаловой пряностью, и все это сложносочиненное великолепие было ненарочитым, как запах весны – вроде бы знаешь наверняка, что он есть, но все же не можешь четко объяснить, из чего он состоит и когда конкретно появляется. Продавщицы были добрыми феями этой сказочной страны – красивыми, улыбчивыми, понимающими, готовыми разноголосо подтвердить, что юбка к лицу мадам, и платье к лицу мадам, и красота мадам бесспорна. У Анюты закружилась голова, она пошатнулась и была вынуждена ухватиться за Пашин рукав.

– Что, солнце, непривычно? – тут же все понял тот. – Добро пожаловать в мой мир.

– Но… – она ухватилась за первую попавшуюся вешалку, извлекла из шелковых складок первый попавшийся ценник, и к ней вернулась отступившая было дурнота. – Пойдем отсюда, я тебя умоляю. Есть же и другие магазины, не все ведь женщины одеваются здесь.

– Терпи, солнце, – Ангел снисходительно потрепал ее по щеке, – Полина велела отвести тебя именно сюда.

– Но как ты не понимаешь… Пусть Поля решила подарить мне одно платье, но все равно у меня никогда не будет денег, чтобы купить другое! Это не мой уровень, не мой мир.

– Ошибаешься, солнце. Платье, которое мы для тебя выберем, будет твоим пропуском в новый мир. А другое платье тебе купит мужчина, которого мы найдем в брачном агентстве. Видишь, как все просто? Ну а сейчас не теряй времени, иди в примерочную, а я тебе вешалки подтаскивать буду.

Анюта никогда не верила в то, что одежда может изменить человека. Может быть, подчеркнуть достоинства или слегка замаскировать недостатки, но не более того. Но когда она, взобравшись на постамент высоких каблуков, обернулась к зеркалу, что‑то произошло, что‑то не укладывающееся в законы земной физики, но вполне вписывающееся в устройство этого золотого, шелкового, сандалово‑жасминового мира. Там, в красиво подсвеченном зазеркалье, жила не она, Анюта, простая баба, намывающая подъезды по утрам, шинкующая капусту в щи днем и подыхающая от тоски поздним вечером. Там жила другая женщина, с другой жизнью, с другой судьбой. Жесткий корсет распрямил ее плечи, мягкий шелк обнимал ее не знавшее настоящей нежности тело, нежный розовый цвет красиво оттенял лицо. И стало видно, что она еще совсем молодая, почти девчонка. Что детскость еще смеется в ее удивленно распахнутых глазах, что на ее щеках озорные ямочки, а губы сложены так, словно она вот‑вот рассмеется. Ей и захотелось рассмеяться – громко, по‑ведьмински, беспричинно, как у человека, наделенного некой властью, природа которой замешана не на капиталах и происхождении, а на мускусном магните феромонов. Она и рассмеялась, как пьяная, закружилась по мраморному полу на шатких каблучках, обернулась к окну и вдруг… Вдруг увидела по ту сторону стекла знакомое лицо.

Бледная молоденькая девушка, остроносая, тонконогая, слишком легко одетая, разве может тоненький белый пуховичок стать серьезным оружием в схватке с промозглыми сырыми сквозняками, которые задирают подол с нахальством пьяных приставал. Личико детское, а в серых глазах такая грусть, которая выпадает на долю не каждого взрослого.

Лиза, доченька.

И девушка тоже ее увидела, недоверие на ее лице сменилось изумлением, потом появилась робкая радость, потом – страх и непонимание. Она отшатнулась и чуть не угодила под колеса проезжавшего мимо грузовика. Грязные капли брызнули на белоснежный пуховичок, девушка беззвучно выругалась.

Нюта выбежала на порог, прямо в платье, прямо в чужих красивых туфлях. За ней бежала одна из встревоженных магазинных фей, которые превращались в бабу‑ягу, если подозревали хоть какой‑то подвох. В данном случае ей показалось, что дурно одетая покупательница хочет сбежать, не заплатив.

– Лиза! – Она споткнулась о порожек и едва не вывалилась из магазина прямо под ноги дочери, но была вовремя подхвачена ловкой продавщицей.

– Мама?! – Лизавета все никак не могла поверить своим глазам. Смотрела то на платье, то на разлинованное ранними морщинками знакомое лицо. – Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попала?

Анюта почувствовала, как концентрат жалости больно разъедает глаза. Доченька, на кого же ты похожа, как же ты могла, где же та румяная, аккуратно причесанная девочка, какой я тебя запомнила, где же блеск твоих глаз, где же живость улыбки?! До чего тебя довел этот город, на который ты строптиво обменяла свою беспечность, зависимость, устаканенность?

Лиза всегда была худышкой, но сейчас от ее плоти остался тот необходимый минимум, который позволял ей передвигать ногами, не падая от слабости. Ее щеки некрасиво ввалились, глаза запали, как у покойницы, нездоровую бледность не мог скрыть даже слой тонального крема цвета загара. И эта курточка, гостеприимно распахивающая подол для сырого ветра, и эти видавшие виды сапоги – наверняка промокают…

– Лиза, я до тебя уже две недели пытаюсь дозвониться! Я теперь тоже живу в Москве, вот. Переехала к тебе поближе.

– Но как тебе удалось? – Лиза переводила взгляд с красиво накрашенного лица матери на ее дорогущее платье. – Откуда у тебя деньги?! Это же «Chloe»!

– Долго объяснять. Я нашла работу. Ничего престижного, но платят хорошо. А сейчас я пытаюсь… В общем, это тоже объяснять долго.

Краем глаза она заметила Пашу, который хмуро на нее смотрел и нетерпеливо постукивал указательным пальцем по циферблату наручных часов. От Лизы тоже не укрылся этот факт. Ее глаза стали еще круглее.

– Это же сам Паша Ангел, – с благоговением прошептала она. – Ты его знаешь?

– А что, разве он такая знаменитость? – удивилась Анюта.

– Мам, ну ты деревня, – привычно начала Лиза, но осеклась, взглянув на Нютины туфли из кожи питона. – Он так долго работает со звездами, что сам стал звездой. Я читала о нем в «Гламуре», и в «Космополитене», и…

– Лиз, ну что мы о какой‑то ерунде, – немного придя в себя, она притянула дочь к себе, вдохнула знакомый запах ее волос, коктейль из слишком взрослых для Лизаветы духов «Poison» и молочного щенячьего запаха ускользающего детства. – Теперь я тебя так просто не отпущу. Пошли‑ка пообедаем. Ты мне все расскажешь. И решим, что теперь с тобой, такой, делать.

Почему‑то Анюта была уверена, что на этот раз строптивая Лиза ее не ослушается. Авторитет дорогого платья был куда весомее ее материнской строгости. Лиза послушно, как крыса за волшебной дудочкой, плелась за материными развевающимися одеждами.

Паша пытался сопротивляться, топал ногами, орал, а Лиза зачарованно на него смотрела и пыталась взять автограф. Анюта стояла на своем. Она будет обедать с дочерью, немедленно, и точка. Она больше не позволит ей ускользнуть, она умеет по достоинству ценить шанс, она верит в магию случайных встреч и не позволит Пашиным глупым амбициям вмешаться в то, что действительно для нее важно.

Они быстро расплатились за платье, и вот Анюта шла по улице с золотым пакетом наперевес, а Лиза семенила рядом, заглядывая ей в глаза, пытаясь понять, что же изменилось в матери, которую она всегда в глубине души считала никчемной клушей.

Кафе выбрала Лиза. Новомодное заведение в псевдокитайском стиле – красные бумажные фонарики, рафинированные блюда, слишком пресные, чтобы претендовать на аутентичность, несвежий диджей, пытающийся закамуфлировать похмелье плотно надвинутой на глаза бейсболкой. Анюта, не глядя в меню, заказала «что‑нибудь из курицы», а Лиза долго листала ламинированные странички, и произносимые ею названия иноземных блюд казались волшебными заклинаниями.

Анюта лаконично рассказала о своем знакомстве с Полиной Переведенцевой, о том, как скучная и непрестижная работа вдруг обернулась дружбой, природу которой она так и не осознала, да и неважно это, наверное.

– Лизонька, когда ты собираешься вернуться домой?

– Домой? – удивилась Лиза. – Нет, мне бы этого не хотелось бы. К тому же, раз ты теперь тоже живешь в Москве, зачем нам возвращаться?

– Я бы все бросила, если бы ты поехала со мной. Все можно было бы еще наладить, я бы вернулась на работу, ты бы поступила в педагогический, и может быть, папа…

Лизино лицо окаменело.

– Мама, даже и не думай об этом, слышишь? Я никуда отсюда не уеду и тебе не советую.

– Но ты посмотри на себя, – упрашивала Анюта. – Как ты выглядишь, на тебе лица нет. И эта жалкая курточка, и эти промокающие сапоги, и – не спорь! – я ведь вижу, что ты голодаешь!

– Мама, я худею, потому что так надо, потому что я актрисой собираюсь стать, – чуть не плача, сказала Лиза. – Надеюсь, ты в курсе, что камера полнит на восемь килограммов. Ты никогда в меня не верила, никогда!

– Лиза, ну зачем ты так.

– Да потому что это правда! – Подбородок Лизы дрожал, и в тот момент она была похожа на маленькую девочку. – Но ты, мама, ошибаешься. Я вам всем докажу, всем! Вот увидите, этот город еще будет моим!

Кто‑то написал на асфальте под ее окнами: «Жизнь – дерьмо!» Он был чертовски прозорлив, этот дворовый вандал, чье творчество, беззлобно матерясь, сотрет запойный дворник.

И правда, ничего хорошего. В этом несложно убедиться, если тебе шестнадцать лет и ты хороша собой. Но не настолько, чтобы Наталья Ветлицкая мучилась от зависти. Зато настолько, что каждый третий таксист (вот уроды!) якобы отеческим жестом похлопал тебя по синей от холода коленке и предложил прокатиться в ближайший лесопарк за порцией попахивающей девяносто вторым бензином страсти. Впрочем, на такси у тебя, как правило, не хватает. Денег нет, и это катастрофа, ведь ты живешь в самом лубочно‑ярмарочном городе мира, где выйти в свет в немодных туфлях еще более неприлично, чем прилюдно высморкаться в рукав.

Тебе шестнадцать лет, и ты до сих пор настолько наивна, что мечтаешь стать знаменитой актрисой, но уже достаточно цинична, чтобы в глубине души понимать: ничего не получится.

Одно сплошное «нет». Квартиры нет, прописки нет, денег нет, друзей нет, мужчины нет.

Еще нет: работы, перспектив, нового платья в горох, замеченного в витрине, дымящегося горячего шоколада, который подают в кофейне напротив, Парижа, о котором ты, как и положено шестнадцатилетним, иногда мечтаешь перед сном. Ты ничего о Париже не знаешь, но в этих смутных мечтах одуряюще пахнет круассанами и фаллически торчит Эйфелева башня, и есть еще что‑то, вернее, кто‑то, кого ты пока не можешь представить во всех подробностях, хотя точно знаешь, что он на свете есть.

Лиза чувствовала себя как человек, которому осталось жить не больше месяца. Он растерян, мечется, не знает, на что потратить эти ускользающие сквозь пальцы деньки, то депрессирует, то беспричинно веселится. Ей и правда оставался месяц, месяц в Москве. Через месяц квартирная хозяйка выгонит ее вон, она уже звонила и предупреждала, что очереди дожидаются новые жильцы, и зря она, мол, связалась с убогими малолетками. Уговаривать ее нет смысла: за четыре московских месяца она не заработала ни рубля.

А начиналось все так празднично. Лиза и ее лучшая подруга Даша вывалились из пахнущего мочой и крепким потом плацкартного вагона, и пыльный московский воздух показался им дурманным эфиром, веселящим газом. Они смотрели друг на друга, и смеялись, и никак не могли остановиться.

Сначала отправились к Дашиной тетке. Та изображала елейную радость, угощала блинами и шоколадными конфетами, восхищалась их красотой и свежестью, но только до тех пор, пока не узнала, что они намерены остаться. Когда Даша робко заикнулась о том, что они могли бы пока пожить у нее, у тети, ненадолго, пока не найдут подходящую работу. Вот тогда и началось. Теткины тонкие губы сжались в твердую нить, она заявила: «Сумасшедшие, дурные».

– Вы здесь пропадете. Две дурочки, в таком городе совсем одни. Я немедленно звоню вашим родителям, ремня вам мало!

– Ну почему одни, мы же с тобой! – простодушно возразила Даша. – Хотя ты не волнуйся, на шею не сядем. Лизка поступит в театральный, и ей общежитие дадут. А я встану на учет в модельное агентство, работать начну. Говорят, перспективным моделям агентство квартиры снимает.

В этом месте Лиза не удержалась от скептической ухмылки. Если в силу своего актерского таланта она верила истово, то красота подруги оставляла сомнения. Долговязая понурая Даша менее всего походила на модель. Сутулый переросток, с длинным, как у змеи, телом. Бледненькая, курносая, с чересчур мелкими чертами лица, которые съедает фотовспышка. И ноги у нее – ну неужели сама не замечает? – кривые.

Тетка стояла насмерть: никакой Москвы им, дурам стоеросовым, от нее не обломится. Правда, под конец, когда они уже понуро шнуровали ботинки в прихожей, сжалилась и торжественно выдала им три стодолларовые бумажки и какую‑то визитную карточку.

– Здесь телефон моей знакомой, она квартиру сдает. Однушку, на Домодедовской. Квартира крошечная и засранная, зато стоит копейки. Вам как раз на два месяца хватит. Попробуете здесь покрутиться, увидите, что ничего не получится, да сами домой и вернетесь.

Квартира и правда больше напоминала чулан. Двадцатиметровая комната с таким грязным окном, что сквозь него почти не пробивался дневной свет. В комнате было не развернуться – повсюду хозяйкины вещи, которые она трогать запретила. Но все равно девчонкам казалось, что им дико повезло – вот же они, в столице, молодые, талантливые, готовые на все!

Экзамены во все театральные вузы первого и второго эшелона Лизавета благополучно завалила. «Вы играете гротескно, это недопустимо», – сказали ей в одном месте. «Переигрываете, не чувствую искры», – печально покачали головой в другом. «Бездарность», – сурово припечатали в третьем. Лиза не особенно расстроилась, еще во время первых прослушиваний такие же неудачливые, как и она сама, абитуриенты напотчевали ее сладкими легендами о великих актерах и актрисах, которых «просмотрели» на экзаменах. «К тому же, – с авторитетным видом сказала одна из таких неудачниц, кривоногая пухленькая петербурженка, – сейчас образование не так важно, сейчас в кино нужны свежие лица. Главное – попасть в струю, засветиться перед каким‑нибудь известным режиссером».

«Они еще пожалеют, – думала Лиза, – увидят меня в главной роли и сами на коленях приползут!»

Она встала на учет в три актерских агентства и в мосфильмовскую базу статистов.

И все.

На этом праздник кончился. Никто Лизе не звонил, никого ее лицо не интересовало, никто не хотел позвать ее хотя бы на прослушивание, никто не записывал ее на кастинги. «У вас внешность нехарактерная, – пожала плечами менеджер актерского агентства, которой Лизавета названивала почти каждое утро. – У непрофессиональной актрисы с нехарактерной внешностью шансов мало. Вот если бы вы были мулаткой, или толстухой, или чьим‑нибудь двойником».

В начале октября Лизиному самолюбию был нанесен еще один удар, причем с совершенно неожиданной стороны.

Однажды вечером Даша вернулась домой необычайно возбужденная, разрумянившаяся, дрожащая от волнения и даже почти хорошенькая. Влетела в комнату и сразу же бросилась к своей дорожной сумке, принялась в нее кое‑как вещи запихивать.

– Что это ты делаешь? – удивилась Лиза.

– Я нашла работу! – радостно воскликнула Даша. – Прошла кастинг! Я буду сниматься для каталога купальников! Они сказали, что у меня самые длинные ноги в агентстве, представляешь?

Лиза с сомнением покосилась на ее ноги.

– Но самое главное – съемки будут в Турции, на море! – Дашины глаза сияли. – Я переночую в агентстве, потому что в четыре утра автобус отвезет нас в аэропорт! Представляешь, пять дней на море, в пятизвездном отеле, все включено! И это будет моя первая большая работа! В агентстве сказали, что если я буду стараться, то, может быть, и на обложку каталога попаду!

– Сколько же тебе заплатят? – ревниво спросила Лиза.

– Пятьсот долларов, – важно ответила Даша. – Ой, Лизка, я чувствую, просто чувствую, что это начало моей новой жизни! Ладно, расскажу все подробно, когда вернусь, а то меня таксист ждет!

Но в крошечную квартирку на Домодедовской Даша больше так и не вернулась. Через пять дней она позвонила Лизе:

– Представляешь, все получилось даже лучше, чем я планировала… – в ее голосе больше не было радостного возбуждения, но Лиза списала это на усталость от перелета.

– Что ты имеешь в виду? Приезжай, я торт купила, тебя жду!

– Пока не получится, – все так же заторможенно ответила Даша. – Меня берут сниматься в ролике. Это трехсерийный рекламный ролик, кучу денег заработаю. И жить я теперь буду в квартире агентства.

– Тебе сняли квартиру? – Лизавета изо всех сил старалась радоваться за подругу. – Когда на новоселье позовешь?

– Не совсем так. Не мне одной. Нас здесь семь человек живет, все модели. И по правилам гостей нельзя приводить, – голос Даши дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. – Так что ты там не скучай. Может быть, скоро увидишь меня на обложке «Космо».

– Даш, что‑то не так? – вдруг заволновалась Лиза. – Я по голосу твоему чувствую.

– Да нет, все нормально. Лучше не придумаешь. Просто я очень устала. Ну все, пока!

Контактного телефона Даша не оставила.

И началось одиночество. Оказывается, Лиза не понимала, какую огромную роль играет в ее новой жизни долговязая никчемная Дашка. Как много для нее значат их задушевные кухонные посиделки с дешевым вафельным тортиком. Когда две головы – блондинистая Лизина и русоволосая Дашина – сближаются над потрепанным глянцевым журналом. И два приглушенных голоса обсуждают, какое же у Клаудии Шиффер лошадиное лицо, и какие у Скарлетт Йоханссон короткие ноги, и какой у Бритни Спирс глупый взгляд, и насколько простые русские девчонки Лиза и Даша лучше этих хваленых знаменитостей.

Лиза по‑прежнему держала диету, делала домашние маски для лица из йогурта и сливочного масла, вертела хула‑хуп по утрам, обивала пороги актерских агентств, только вот без подруги все это казалось таким скучным.

И вот однажды Даша появилась снова. Без предупреждения. Просто как‑то вечером в Лизину дверь позвонили, и она, наскоро смыв клубничный йогурт с лица, зашаркала стоптанными тапками в прихожую. Она была уверена, что это снова явилась квартирная хозяйка, та время от времени устраивала жиличке отрепетированный скандал с целью вымогательства хотя бы двух сторублевых бумажек. Чаще всего Лиза уступала. Но в этот раз решила, что даже дверь открывать не будет, просто прокричит наглой ведьме, чтобы та убиралась. У Лизы и самой денег нет, остались жалкие гроши, тысяча рублей. Попробуй прокрутись.

Каково же было ее удивление, когда в мутноватом аквариуме дверного глазка она различила знакомый сутуловатый силуэт.

Суетливо загремела замками, бросилась к подруге на шею:

– Дашка!

Мгновенно были забыты все обиды, и что подруга бросила ее, оставила одну, не впустила в свою новую жизнь, побоялась, что Лиза попробует отщипнуть кусочек от ее нового статуса.

Хм, модель. Тоже мне, модель.

Даша выглядела даже хуже, чем обычно, похудела, осунулась, будто бы в ее личном пространстве не месяц прошел, а десятилетие. Ее лицо казалось усталым, упрямо сдвинутые брови обозначили резкую морщину на переносице, глаза словно ввалились, под ними залегли синеватые тени, губы плотно сжаты. Зато на ней была новая куртка – красивая, нежно‑персиковая, с норковой опушкой. И новые нарядные сапоги. В руке она вертела золотистый мобильный телефон, на плече висела блестящая лаковая сумочка.

– Ну ты даешь! – восхитилась Лиза. – Одета как кинозвезда. Неужели модели столько зарабатывают?

– От случая к случаю, – уклончиво ответила Дашка. – Я вообще по делу пришла. Чаем угостишь?

Дашу было не узнать, и откуда в ней, рохле, мямле и тихоне, взялась эта решительность, эта холодная твердость, этот спокойный уверенный взгляд? Ну и ну. Лиза поспешила на кухню, грохнула чайник на плиту, поставила на стол вазочку с соевыми батончиками. Вопросы сыпались из нее как горох из дырявого мешка. У Даши много работы? Сколько она получает за съемку? Появится ли ее лицо на какой‑нибудь обложке? Что это за модели делят с ней кров, красивые? Познакомилась ли она с кем‑нибудь из знаменитостей?

– Обо мне потом, – загадочно улыбнулась Даша. – Я вот что у тебя спросить хотела. Ты ведь девственница?

Лиза опешила.

– Вообще‑то ты прекрасно знаешь, что да.

– Ну мало ли, – хмыкнула Даша. – За месяц все могло измениться. Но хорошо, если так. У меня есть к тебе предложение. Ты ведь актрисой все еще хочешь стать?

Лиза кивнула, уже чувствуя неладное. А Даша, не замечая ее смущения, принялась вдохновенно рассказывать о какой‑то своей приятельнице‑модели, которая выиграла местечковый конкурс красоты, а в столице оказалась никому не нужной. И вот от отчаяния и чтобы как‑то свести концы с концами, она однажды согласилась сняться в порнофильме, и после этого ее карьера пошла в гору. Копия фильма попалась на глаза известному американскому продюсеру, и он пригласил будущую звезду в Калифорнию. Там она тут же познакомилась с Хью Хефнером и снялась для обложки «Плейбоя». Потом получила роль в большом кино. И вот буквально вчера прислала Даше фотографии ее новой виллы на берегу океана.

– Там четыре спальни, зал для йоги, сад, бассейн, – Даша даже зажмурилась, словно это она, а не безымянная порномодель, нежилась в бассейне под жарким солнцем Калифорнии. – Это отличный шанс. Порнушку смотрят все. Даже те, кто на людях морщит нос. Конечно, я не говорю о домашних студиях, которых сейчас развелось как грязи. Но если попасть к приличным людям, хорошему режиссеру, в авторитетную студию. На этом можно и деньги сделать, и будущее.

– Я не понимаю, ты это к чему? – смутилась Лиза.

– Вот, посмотри, – Даша выложила на убогий пластиковый стол несколько глянцевых фото. Лиза взглянула на одно и тут же в панике отвела глаза.

Нет, Даша была ее близкой подругой, но не настолько же. Она прекрасно знала (вернее, до сегодняшнего дня думала, что знает), что творится в Дашкиной голове, но она вовсе не желала видеть, что находится между ее длинных бледных ног. На фотографии абсолютно голая Даша раскинулась на алом покрывале, похотливо выгнув спину и приоткрыв рот. Лиза заметила, что на лобке подруги отсутствовали волосы, зато появилась татуировка – миниатюрный ангелочек с розовыми крыльями.

Да уж, за месяц Даша успела многое.

– Ну что ты морду воротишь? – усмехнулась она. – Не нравлюсь? Вот уж не думала, что ты такая ханжа.

– Я не ханжа, но… Это уж слишком… Даш, это в Турции началось? Когда ты поехала якобы демонстрировать купальники?

– Ну да, – пожала плечами Дашка. – И сначала мне это тоже не понравилось. Вместо престижного курорта нас привезли на какую‑то стремную виллу с охранниками. И в тот же вечер прочистили мозги. Объяснили, что церемониться тут ни с кем не будут, за пять дней мы должны снять два тридцатиминутных фильма, а кому не нравится, тому будет хуже.

– И что, все вот так просто согласились?

– Одна попробовала возразить, так ей сломали нос. И все равно заставили сниматься, просто лицо крупным планом не брали. Лизка, мне было так страшно, что хотелось умереть!

– Бедная, – протянула Лиза, – но почему же ты все мне не рассказала? Вместе бы придумали, как тебя оттуда вытащить!

– Потому что на обратном пути в самолете я разговорилась с нашим продюсером. Он оказался не таким уж плохим. Свойский такой мужик, веселый. Я ему понравилась, он сказал, что в порнобизнесе очень ценится свежая натура. И предложил сняться для одного журнала. Никакого секса, просто съемка. И деньги приличные. Я решила: ну что мне теперь терять? Что меня в родном городе ждет? И тут… Я ведь все врала тебе, Лизка. Меня даже на порог модельных агентств не пустили. Ни в одно. Везде говорили, что высокий рост – это еще не повод становиться моделью. Везде отговорили, везде!

– Значит, ты теперь порноактриса?

– Ну да, – буднично кивнула Даша. – И очень довольна. То, что в Турции произошло, исключение из правил. Я хожу по кастингам, сама выбираю режиссеров. На меня огромный спрос. Деньги отличные. Я часть трачу на шмотки, а часть откладываю в банк, квартиру купить хочу.

– Прямо‑таки квартиру? – недоверчиво прищурилась Лиза.

– Думаю, года через три‑четыре потяну. Так что на твоем месте я бы даже не сомневалась.

– А почему ты про девственность спросила? – занервничала Лиза.

– Да потому что один известный продюсер, американец, Роберт Лэппер его зовут, хочет сделать фильм… Лимитированный выпуск, для своих. Называться будет «Девственница». В чем сюжет, сама можешь догадаться. Ищут актрису. И я сразу подумала о тебе.

– А что, мало желающих?

– Толпа, – усмехнулась Даша. – Просто в порнобизнесе сложно встретить честную актрису. Приходит вроде бы девственница, гинеколог подтверждает, а потом выясняется, что на ней пробу ставить негде. Просто сделала операцию. Да и потом, ты ему понравилась. Я ему фотографию твою показала, с выпускного бала. Он сказал: «То, что надо».

– Ой, Даш… Не знаю, – смутилась Лиза. С одной стороны, ей польстил заочный комплимент американского продюсера (даже если Дашка все выдумала), с другой – казалось невероятным, что она, Лиза, может когда‑нибудь тоже разлечься на алом покрывале, раскинуть ноги перед объективом фотографа, и на ее лобке совсем не будет волос, зато будет дурацкая татуировка. – Наверное, не для меня все это.

– Да, я забыла сказать о гонораре. Он платит десять штук. Десять тысяч евро.

– Сколько? – прошептала Лиза.

– Сколько слышала. Фильм‑то эксклюзивный. Студия серьезная, да и вообще, у иностранцев другие бюджеты. А Лэппер этот известный продюсер, он не только порнушкой занимается. Подумай, Лизка, все равно ты рано или поздно потеряешь невинность! Так может быть, лучше сделать это с опытным мужиком, у которого будет справочка от венеролога? Деньги получить? Или ты собралась восвояси? Насколько я помню, твоя аренда скоро тю‑тю!

– Да, это больной вопрос. Но все равно… Даш, это так неожиданно… А если мне не понравится актер?

– Понравится, – уверенно улыбнулась Даша. – У Лэппера снимаются только красавчики. Да такой мужик на тебя и не взглянул бы. Таким мужикам самим платят за секс. Многие женщины согласились бы сняться в этом фильме и без гонорара.

– А когда я должна принять решение? – Лизины строгость и принципиальность таяли с каждой минутой.

– Позавчера, – демонически расхохоталась Даша. – Так, заканчиваем эти сопли. Сейчас ты моешь голову, красишь глаза, выбираешь самое красивое платье, берешь с собою паспорт, и мы идем знакомиться с Робертом.

В одном андеграундном журнале в рубрике «Бляди на параде» опубликовали Полину фотографию – закутав плечи в этнический палантин, она хохочет прямо в объектив, при этом из ее бокала выплескивается шампанское (папарацци поймал ее в тот момент, когда липкие розовые брызги еще не долетели до белоснежной юбки, обеспечив испорченный вечер и стодолларовый счет из химчистки).

Рядом с нею поместили снимок скандально известной ведущей политического ток‑шоу, которая однажды в прямом эфире сняла лифчик и до того, как успел сориентироваться видеорежиссер, станцевала триумфальную джигу перед гостем программы, одышливым депутатом с тяжелыми, как у гоголевского вия, веками. После увольнения и двухмесячного отпуска в психушке она вышла замуж за того самого депутата и некоторое время жила в просторном загородном доме, помыкала штатом молдавских домработниц и носила строгие костюмы в пастельных тонах в стиле Джеки О. Потом развелась, не выдержала бонуса к сладкой жизни, потных депутатских килограммов, еженощно вдавливающих ее в кровать.

Поля обиделась. И даже лаконично всплакнула над утренним чаем. Хотя к нападкам подобного рода ей было не привыкать.

Так забавно.

Каждый индивид свято верит в то, что все решения он принимает самостоятельно, что мысли его эксклюзивны, а его отточенный цинизм корнями врос в интеллигентское происхождение и общую начитанность.

На самом деле пугающее большинство этаких циников с гуманитарным образованием и уклоном в легкое ницшеанство всего лишь марионетки в умелых медийных руках.

Пятнадцать лет назад Полину считали принцессой, леди, богиней, ее жизнью почтительно любовались издалека, даже не пытаясь подражать ей. Начало девяностых, женщины латали чулки и шили свадебные платья из старых тюлевых штор, вываривали подгнившую колбасу и закупались впрок туалетной бумагой. А у Поли – «Ауди» с водителем, вся косметика от «Диор», нет свободной странички в загранпаспорте и черная икра на завтрак. Казалось бы, тогда у общественности было куда больше поводов ее возненавидеть.