Текст книги "В субботу, когда была гроза"

Автор книги: Мартине Глазер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Сгорая от любопытства, но немного нерешительно, Касси начала подниматься. Ступеньки скрипели у нее под ногами.

На мгновение она остановилась в дверях, ослепленная неожиданным потоком света, но глаза быстро привыкли. В потолке было огромное окно, под ним за мольбертом стояла Коба. На мольберте красовался холст размером не меньше ее самой. Рядом, на высоком столе, лежали палитра с нанесенными красками и груда тюбиков. В стеклянных банках стояли большие кисти. Воздух был очень спертым.

– Привет, Касси, – сказала Коба, – как хорошо, что ты зашла. Ничего, если я продолжу? Сейчас как-то очень хорошо получается, а я давно усвоила, что такие моменты надо ловить за хвост.

Поморщившись, Касси сделала вдох: дышать было тяжело.

– Это все краска, – сказала Коба, не отрываясь от работы. – Масло. И скипидар, конечно, я им разбавляю краску и мою кисти.

Подойдя ближе, Касси увидела, что краска попала не только на холст. Она была повсюду: кроме пальцев и ладоней, Коба испачкала и длинный фартук, защищавший ее одежду. Коба надела очки: она то смотрела сквозь них, то опускала пониже. Было заметно, что иногда она их снимала: ее виски испещрили желтые и фиолетовые пятнышки краски, а на седых волосах повисли цветные сосульки.

Касси стало смешно.

Коба посмотрела в сторону и заметила на лице гостьи широкую улыбку.

– Что такое? Ах да, я ужасно выгляжу, вся в краске. Эх, девочка, что есть, то есть… У тебя все в порядке?

– Да, все отлично.

В общем, здесь была мастерская. Касси ходила и рассматривала каждую деталь. На полу стояли картины – некоторые изображением наружу, другие были повернуты к стене, так что можно было рассмотреть лишь деревянный подрамник и изнанку холста. Высоко на полках хранились книги – Касси сразу заметила свою книжку про Ротко – и какая-то странная коллекция предметов. Большая ракушка рядом с необычными африканскими статуэтками. Яйца в глиняной миске. Какая-то фигура из зеленоватого стекла, похожая на застывшую морскую волну, а по бокам – засохшие початки кукурузы.

Она присела возле картины с теми самыми смертоносными цветами, как там они называются? А, точно, наперстянка. Вблизи они выглядели как цветные пятна, однако стоило отойти на шаг назад – и пятна превращались в цветы. Как зачарованная Касси несколько раз подходила к картине вплотную и удалялась от нее. Волшебство неизменно повторялось.

– Как тебе? – спросил Коба.

– Красиво, – ответила Касси. – Я и представить не могла, что у фиолетового так много оттенков. Больше чем в палитре компьютера.

– Их столько, сколько пожелаешь. Зависит от того, какие краски смешивать.

Между рядами холстов стоял маленький стульчик с подлокотниками. На нем лежали ветошь и альбом для эскизов.

– Можно я сяду?

Коба ничего не ответила. Она немного нахмурила выпачканный краской лоб и продолжала работать. Кисть у нее в руке будто сама летала от холста к столу и обратно, иногда лишь касаясь полотна и сразу взлетая, словно бабочка, иногда – задерживаясь и делая такие сильные мазки, что картина подрагивала.

– Можно я здесь посижу? – спросила Касси чуть громче.

– Что? Ах да, конечно, – отозвалась Коба несколько рассеянно. Как будто она пребывала в каком-то другом мире.

На чердаке было тепло. По стеклу не переставая стучал дождь. Иногда высоко в небе, отбрасывая серые тени, пролетали птицы. В окно можно было разглядеть лишь верхушки деревьев.

Касси незаметно наблюдала за работающей Кобой. Ну не могла же преступница так выглядеть?

Сумасшедшей ее тоже нельзя было назвать. Или можно? Не все о человеке можно понять по его внешнему виду – этот урок Касси хорошо усвоила. «Почему бы не спросить у нее самой?» – подумала девушка. Она мысленно перебирала все возможные варианты начала такого разговора, но ни один ей не нравился.

Тишина успокаивала и усыпляла. Касси вдруг вспомнила обрывки своего сна. Дождавшись, когда Коба закончит, она сделала шаг назад и спросила:

– Вы что-нибудь слышали об ужасной аварии, которая здесь произошла? Два человека погибли – мужчина и женщина.

– В смысле, в этом городке?

– Да.

Казалось, Коба вот-вот снова погрузится в созерцание своей картины, и когда Касси уже с грустью решила, что ответа не последует, женщина сказала:

– Ничего об этом не слышала.

– Жалко, – Касси тяжело вздохнула.

Коба услышала ее вздох и повернулась.

– А когда это случилось?

Касси мысленно повторила все вычисления, которые неоднократно проводила в последние пару-тройку дней. Вот уже несколько лет мама говорила, что ей тридцать пять, хотя на самом деле сейчас ей должно быть сорок два. Или уже исполнилось сорок три? Она рассказывала, что все случилось, когда она была маленькой.

– Думаю, тридцать, максимум тридцать пять лет назад.

– Так давно?

Коба секунду помедлила, а затем как-то неожиданно резко добавила:

– Я здесь тогда не жила.

– Вы тогда сидели в тюрьме? – помимо воли вырвалось у Касси.

Коба в недоумении посмотрела на нее поверх очков:

– Девочка, как тебе такое в голову пришло?

Сгорая от стыда, Касси пожала плечами и ответила:

– Так… Так думают в деревне. Не все, конечно. Некоторые.

Касси боялась смотреть в сторону Кобы, но секундного взгляда было достаточно, чтобы увидеть, как ее это задело. Она сложила кисти и подошла к окну. Пейзаж за ним выглядел серо и уныло.

– Извините, – залепетала Касси. – Я…

А собственно, что? Что еще можно было сказать?

Коба повернулась к ней и улыбнулась, но Касси видела, что это стоило ей большого труда.

– Ты здесь ни при чем, – она взяла скипидар и тряпку и начала смывать с себя краску. – Пойдем, нам же еще надо попить чаю.

«Я все испортила», – думала Касси, спускаясь следом за Кобой. Она боялась что-либо говорить. Что бы она ни сказала, от ее слов могло стать только хуже. Однако позже, уже сидя на диване, когда Коба принесла чай, Касси тихо и грустно произнесла:

– Простите, мне правда очень жаль.

Коба налила чай в чашки.

– Что они еще обо мне говорят?

О боже. Касси едва могла дышать. Зачем она завела этот разговор?

– Расскажи, пожалуйста, – это прозвучало одновременно приветливо и настойчиво.

– Что вы… лежали в психушке.

– И все?

Касси закивала, но тут же вспомнила, что говорил о женщине Стру, и замерла.

Коба посмотрела на нее, как до этого смотрела на свою картину: пристально и оценивающе.

– Значит, есть еще что-то?

– Только Стру… Он говорил, что вы грешница, которая ставит себя выше местных жителей, что-то вроде того.

К ее удивлению, Коба рассмеялась. Это был не очень веселый смех, но все же.

– Стру, конечно же, Стру… Он-то знает все наверняка.

Она помолчала, а затем добавила с неожиданной яростью в голосе:

– Ничего не поменялось. Господи, как же я ненавижу эту деревню.

Она вздохнула, подвинула одну из чашек поближе к Касси и заглянула ей в глаза:

– А ты? Ты веришь в то, что они говорят?

Касси увидела перед собой испытующий взгляд.

На виске и на седых волосах так и остались пятна краски.

– Нет, – спокойно ответила она и с радостью осознала, что говорит правду. На все сто процентов.

Они еще долго сидели в тишине. Тикали часы, Аргус заснул и тяжело дышал, позвякивали чашки и блюдца, были слышны звуки маленьких глотков. А еще капель дождя, который все не заканчивался.

Внезапно Коба сказала:

– Касси, тебе пора. Я бы хотела побыть одна.

Это прозвучало неожиданно холодно и отстраненно, как будто они были чужие.

Касси кивнула и поднялась, у нее дрожали колени. «Я сделала что-то не так?» – хотела спросить она, но не решилась. А еще у нее будто что-то стиснуло горло.

Она покинула дом так же, как пришла сюда: в одиночестве.

Съемочная группа давно разъехалась по домам.

На этот раз она поехала к воротам на велосипеде. Нажимая на педали что было сил, она мчалась по ухабистой дорожке и во весь голос ругала дождь, который вдруг стал неприятным и ужасно холодным.

Уже у ворот она вдруг поняла, что за весь день ни разу не вспомнила о… том случае. Сейчас ей снова придется ехать вдоль теннисного корта, хотя там уже, конечно, нет ни души. А завтра ей надо в школу. И этот урод тоже придет, потому что его наказание закончилось. И полиция…

«Взрослые… чем они могут помочь? – с досадой подумала она. – Ничем, вообще ничем. Их беспокоит только их собственная жизнь».

Мамы дома не было, зато на кухне раковина была завалена овощами и фруктами. Картошка и морковка с землей, как будто их только что выкопали, крупные лиловые сливы, стручковая фасоль, две упаковки клубники, пучки кудрявого салата, цветная капуста, сладкий перец. Нечто на столе, завернутое в крафтовую бумагу, оказалось сыром – мягким, почти белым. На одном из кухонных шкафчиков висела записка: Разве я не молодец? Столько витаминов! А козий сыр, мм. Мы с Хансом съездили на фермерский рынок. Сейчас уехали перекусить, в полдесятого (примерно) вернемся домой, тогда мы с тобой и поговорим, хорошо? Ханс тоже зайдет, вы с ним, наконец, познакомитесь. (У нас снова все наладилось, ты была совершенно права.) Внизу подпись: большая буква «М» и три поцелуйчика.

Касси почистила несколько морковин, отрезала большой кусок сыра и устроилась поудобнее на диване. Включила телевизор, но там все было так же, как в прошлый раз: слишком много кадров, от которых становилось противно, больно и неприятно. А в голове – слишком много посторонних мыслей, чтобы следить за тем, что происходит на экране.

До половины десятого оставалось еще довольно много времени, когда Касси пошла к себе в комнату. А ближе к одиннадцати, услышав, что входная дверь открылась, она сразу выключила свет. На сегодня ей в очередной раз хватило общения со взрослыми.

18

Понедельник начался плохо.

В гостиной был полный бардак. Повсюду валялась одежда – как мамина, так и Ханса (по крайней мере, так решила Касси, потому что вещи были чужие). По полу были разбросаны чипсы, а на Клиппане, и без того не идеальном, теперь было огромное пятно от вина. Касси заглянула в кухню и, увидев все еще не разобранные продукты, отметила: молоко закончилось, хлеб тоже, фрукты, к счастью, остались.

Последней каплей стало спущенное колесо на велосипеде: скорее всего, она проколола шину на раздолбанной дорожке у Кобы. Ей ничего не оставалось, кроме как поехать на автобусе, хоть это и означало две пересадки и опоздание на первый урок.

В районе Клавервейде был всего один автобус – ездил он только в будни в час пик. Он останавливался в конце большой дороги, там приходилось пересаживаться на автобус до вокзала в Девентере. Оттуда можно было доехать на городском автобусе до церкви, что находилась рядом со школой.

«Это будет ужасный день», – мрачно заключила Касси. Но судьба ей улыбнулась.

Она стояла на остановке вместе с несколькими молчаливыми местными жителями и ждала автобус, пытаясь понять, почему же она, черт возьми, просто не осталась дома, когда возле нее неожиданно остановилась машина. Стекло опустилось, и показалось лицо как всегда невозмутимого Фейнстры, свежего и приглаженного, с галстуком пепельного цвета поверх белоснежной рубашки.

– Здравствуй, Кассандра. Тебя подвезти?

– Да, было бы здорово, – проговорила она нерешительно.

Он переложил свой тяжелый портфель на заднее сиденье, и она села в машину.

– Как выходные?

– Нормально.

– Ты придумала отличную тему. Уже что-то пишешь?

– Нет, еще нет.

Фейнстра вел машину очень спокойно. Касси заметила, что он ни разу не превысил скорость. Около спидометра на приборной доске она увидела его фотографию с женой и тремя детьми. Два мальчика были копией отца. Очки точь-в-точь как у него, да и подстригались они все, видимо, у одного и того же парикмахера. У его жены щеки горели румянцем, а на лице не было ни капли косметики. Касси подумала, что женщина выглядит старомодно, но очень мило. Прямо как какая-нибудь из тех мамочек из книжки, которые готовят пудинг и вяжут носочки. Наверняка она носит платья в цветочек и не имеет вредных привычек.

За окном проплывали луга и поля.

– Можно открыть окно? – спросила она.

– Да, конечно… – он нажал кнопку на двери и немного опустил стекло с ее стороны. – Так пойдет?

– Да, спасибо.

О боже. Ехать еще целых двадцать минут. О чем можно разговаривать с учителем? Как хорошая девочка сделала домашнюю работу? Черт.

Фейнстра тоже молчал, казалось, он был полностью сосредоточен на дороге. Касси посмотрела на его руки, сжимавшие руль. «Добрые руки, – подумала она. – Интересно, какой он отец? Может, что-то типа Хуго, только… надежнее, что ли? Нет, неподходящее слово». Ей не хотелось так думать о Хуго. «Уделяет семье больше времени и внимания», – заключила она. И вдруг подумала: «Я же могу все ему рассказать. Все равно через пару дней полиция придет в школу и будет задавать вопросы».

– Недавно… – начала она. – Вы помните, когда я сказала, что моя бабушка…

Она вдруг замолчала.

– Да?

– Тогда правда кое-что случилось. Кое-что другое.

– Да?

– Эдвин, Флорис, Тим и еще один мальчик, он не из нашей школы… Они надо мной издевались. Вернее, напали, пытались сорвать с меня одежду.

Итак, она сказала. Сделала глубокий вдох.

– И я сходила в полицию, написала заявление.

Фейнстра застыл. Руки, голова, плечи – он словно окаменел. Лицо его налилось кровью, на шее вздулись вены.

– Вот ублюдки, – еле слышно, но очень отчетливо проговорил он. И затем еще раз: – Ублюдки!

Касси не верила своим ушам. Раскрыв рот, она посмотрела на учителя.

Он откашлялся, слегка ослабил галстук и сказал:

– Прошу прощения, вырвалось.

Чтобы Фейнстра произнес грубое слово, да еще дважды! Ей никто не поверит.

– А сейчас? Как ты сейчас?

Она пожала плечами:

– Терпимо. Мне все это до сих пор часто снится. И иногда бывают приступы страха. По любому поводу.

Ей на секунду показалось, что Фейнстра сейчас опять начнет ругаться, но он лишь стиснул зубы и сказал:

– Могу себе представить.

И после небольшой паузы:

– Когда ты заявила в полицию?

– В субботу.

– Значит, скоро они захотят пообщаться с этими молодыми людьми.

Касси взглянула на спидометр: Фейнстра вдруг сильно разогнался. А как он странно выглядел! Таким она его еще никогда не видела.

– Вы же ничего не расскажете в школе?

– Если я промолчу, то буду плохим учителем.

– Но ведь Эдвина отстранили от занятий…

– За другие дела.

Он взглянул на Касси.

– Нет, если ты действительно не хочешь, чтобы я об этом рассказывал, я не буду. Но надеюсь, ты разрешишь мне побеседовать с ними. Чтобы достучаться до них. Чтобы они поняли, что натворили и насколько это все серьезно.

Нахмурившись, он прибавил скорость и обогнал грузовик.

– Но самое главное, я не хочу, чтобы они как-то пытались допекать тебя – словами, взглядами, неважно. Школа должна быть безопасным местом. Всегда, и уж точно сейчас.

Сразу после моста они встали в пробку, которая всегда собиралась в понедельник утром. Фейнстра молчал, Касси тоже. Она рассматривала людей в соседних машинах. Кто-то читал газету или говорил по телефону. Кто-то доедал свой завтрак – яблоко или бутерброд. Несколько человек ковыряли в носу, как будто жестяные домики, в которых они сидели, делали их невидимыми. Один мужчина, скорее, молодой парень, подмигнул ей. Она покраснела и отвернулась.

– Так что? – спросил Фейнстра, когда они заехали на парковку. – Что ты решила?

– Да, давайте так, – ответила Касси и кивнула.

Она представила эту картину: три урода с опущенными головами сидят на скамейке, а Фейнстра произносит свою пламенную речь и отчитывает их. Красота! Пускай еще расскажет им, что она написала заявление в полицию. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, она, наконец, смогла зайти в школу.

19

В принципе, в школе все было нормально. Дни шли своим чередом, все было как прежде, только Фейнстра иногда взволнованно поглядывал в ее сторону. В понедельник они с Манон, ее новой подружкой, сходили на перемене в магазин примерить одежду, а во вторник Герт, математический гений, который, как считала Манон, положил глаз на Касси, так здорово помог ей с алгеброй, что она сразу все поняла. В среду утром состоялось внеочередное собрание редколлегии школьной газеты, и оказалось, что тема, предложенная Касси, пришлась ученикам по душе: в редакцию принесли уже шесть готовых эссе и еще двенадцать человек прислали тезисы.

Кобу она просто выкинула из головы. «И что я на ней зациклилась?» – спрашивала она себя по крайней мере десять раз на дню. Касси списала все на грозу и прочие события: просто она была сама не своя. «Теперь все прошло, – решила она. – Не хочу больше ее видеть, эту сумасшедшую тетку. Чем меньше взрослых в моей жизни, тем лучше».

Однако в среду днем, как раз когда она собиралась ехать в магазин, «сумасшедшая тетка» снова ей позвонила:

– Здравствуй, милая, как у тебя дела?

– Отлично.

«И никакая я тебе не милая».

– Это хорошо.

Повисла пауза.

– У меня… закончились спички. И у Стру в магазине случайно нет скипидара?

– Нет.

– Жаль. Но шампунь же есть, да?

– Да.

– Тебя не сильно затруднит привезти мне упаковку спичек и шампунь?

– Какой шампунь?

– Да неважно. Просто самый дешевый.

– Ладно.

– И еще, Касси…

Опять долгая пауза.

– Может, у тебя будет время немного задержаться у меня? Если хочешь, можем вместе поужинать. Я бы хотела тебе кое-что рассказать.

По телефону с Кобой говорили две Касси. У одной внутри кипела злость. Другая же очень скучала по большому дивану, по покою и синеве, по мягким рукам Кобы, и ей становилось невыносимо больно.

– Алло? Ты здесь?

– Да, здесь.

– Хорошо. Послушай, Касси, я понимаю, что ты на меня злишься. В воскресенье… все это было неприятным недоразумением. Тебе, наверное, было обидно.

О, это она, значит, заметила. А извиниться… не приходит в голову? Ох уж эти взрослые.

Касси раздраженно выдохнула.

– Дай мне шанс все тебе объяснить. Чтобы все исправить.

– А зачем вам это? – язвительно спросила Касси. – Боитесь, что я перестану доставлять вам продукты из магазина?

Она услышала, как Коба вздохнула.

– Магазин, это было… Неважно, я как-нибудь тебе все объясню. Я… Пожалуйста, Касси, давай не по телефону, я с ним не очень-то в ладах. Прошу тебя, приезжай ко мне в среду.

– А приезжайте вы ко мне! – рассердилась Касси. – Вы вроде не инвалид, так? И не под арестом сидите? Или, может, все-таки под арестом?

Снова повисла тишина.

– Ты правда этого хочешь? – осторожно спросила Коба. – Если да, то… – она тяжело вздохнула, – тогда я приду. Но то, что я хочу тебе рассказать… я хочу, чтобы об этом знала только ты. Ни твоя мама, ни кто-либо еще.

– А что не так с моей мамой? Да вы ее даже не знаете!

– Перестань, Касси… Твоя мама – прекрасный человек. Но я слишком долго жила в одиночестве, уже много лет ни с кем не общалась. Только с врачом один-единственный раз, иногда с ветеринаром…

– И с курьером из службы доставки.

– Нет, он оставлял посылку у ворот. Я… я вообще-то не очень любила людей. Пока не появилась ты.

У второй Касси перехватило дыхание. «Скажи, – мысленно умоляла она. – Скажи, что я тебе нравлюсь. Что я в любое время могу зайти к тебе в гости. Что ты хочешь быть моей Обой».

– Милая, все довольно запутанно, – сказала Коба. – Не знаю, может, это взаимность, потому что ты открыла мне свое сердце. Или, может, потому что ты появилась в моей жизни как раз в тот момент, когда я оказалась готова с кем-то поговорить, рассказать кому-то свою историю. Может. – она запнулась. – Еще раз прошу, давай обсудим это не по телефону. Пожалуйста.

– Ладно, я заеду. Спички и шампунь.

– Спасибо тебе.

Касси уже убрала телефон от уха и собиралась нажать отбой, когда услышала:

– Я буду очень тебя ждать…

Впервые она почувствовала, что не особенно торопится в поместье Борхерхоф. Тонкий внутренний голосок шептал, что Коба только усложняет ей жизнь, что не стоит возлагать на нее какие-то надежды. Она закрывала кассу дольше обычного и закатывала тележки, двигаясь как в замедленной съемке. Даже Стру, который считал, что быстро с работы уходят только плохие работники, заметил, что она как-то уж слишком медлительна.

– Ты что, наркотиками накачалась? – спросил он, подняв брови так высоко, что они почти коснулись его жидких волос.

– Хватит быть таким… – начала она, но остановилась. – Нет, конечно, не переживайте.

– Если хоть раз замечу, что ты куришь эту дрянь, то вылетишь отсюда.

– Я этим не занимаюсь.

Видя, как он подозрительно наблюдает за ней, Касси спешно закончила работу.

– Это еще что? – Стру указал пальцем на ее распухший рюкзак.

– Я кое-что купила, домой.

– Если можно, пожалуйста, покажи чек.

Больше всего ей сейчас хотелось открыть шампунь прямо у него над головой, но она снова сдержалась.

– Да, конечно.

– А бутылка?

– Она не отсюда.

Стру хмыкнул и что-то пробормотал, внимательно изучив чек и убедившись, что все в порядке.

– Увидимся в субботу, менейер.

– Хм.

На выходе она чуть не врезалась в Хидде. Тот в панике отскочил назад.

Касси принялась извиняться:

– Прости, иду, ничего не вижу, извини…

– Да, – сказал он, нервно переминаясь с ноги на ногу и покачиваясь. Посмотрел на часы на церковной башне и добавил: – Уже пора начинать, мне надо в магазин.

– Да, извини, мне тоже уже пора. Хорошо тебе поработать!

– Да, – кивнул он и ушел.

Она повесила рюкзак за спину и медленно пошла за велосипедом.

Черт, снова эта морось.

20

Коба сидела в комнате с картиной.

Касси показалось, что теперь в доме царила строгая, чинная атмосфера. Возможно, это объяснялось интонацией, с которой Коба сказала «Я здесь», или было связано с ее улыбкой (которая как будто лишилась искренности), или с ее отсутствующим взглядом – точно Касси не знала. Может, она вообще все это придумала и эта натянутость была внутри нее, а не вокруг. Одно она знала наверняка: надо быть начеку. Настолько же, насколько она была осторожна, когда впервые оказалась в большой комнате, лежа в тачке, которую везла Коба.

Коба не встала, не вышла ее встретить. Почему? Было неясно. И она сидела на другом стуле. Маленьком стульчике на резных фигурных ножках, стоявшем у стола. Почему там? И почему на столе лежат… карты? Или это фотографии?

Касси показалось, что Коба похожа на гадалку или прорицательницу, неподвижная, углубленная в свои мысли, за столом с тремя рядами фотографий (теперь она могла их рассмотреть). Цыганка с седыми курчавыми волосами. Ее голос тоже звучал как-то иначе. Тише, протяжнее, с каким-то трепетом.

– Хочу тебе кое-что показать, – сказала Коба, похлопав по лежащей рядом подушке и приглашая Касси сесть.

– А куда положить спички с шампунем?

– Ой, оставь их там, на столике.

– Хорошо. Чек будет рядом.

– Прекрасно.

– Еще я привезла скипидар.

– Что? А, отлично. Сядешь рядышком?

«Даже спасибо не сказала, – с досадой подумала Касси. – И зачем я за ним заезжала в хозяйственный?» Но она промолчала, встала коленями на высокую подушку и устроилась рядом, как просила Коба.

На столе лежало шестнадцать фотографий: два ряда по пять и в одном шесть. Они были разного размера. Некоторые – с белой рамкой, которая немного пожелтела от времени, какие-то фотографии выгорели, как будто долго лежали на солнце. Два снимка были черно-белыми.

Прежде чем начать свой рассказ, Коба еще раз оглядела фотографии. Касси видела, как ее взгляд передвигался слева направо и сверху вниз.

– Я хочу тебе рассказать, куда я на несколько лет уезжала из этого города, – наконец проговорила женщина. – Ты первая, кому это рассказываю. Об этом знали только мои родители. И тетушки, разумеется, но про них позже.

Она взяла со стола фотографию, долго и внимательно рассматривала ее, затем дала Касси:

– Да уж, в тюрьме. Ну, взгляни, вот она, моя тюрьма.

Касси увидела высокий дом, сложенный из больших неровных камней, рядом – тропинку, которая вела куда-то вниз. В доме были маленькие окна с деревянными ставнями, над дверью значился год: 1815. Возле дома цвел белый розовый куст. В дальнем конце широкая и высокая дверь доставала почти до карниза крыши. Крыша была покрыта красно-коричневой черепицей, а над двумя большими трубами поднимались едва различимые завитки дыма. За домом открывался вид на гору, поросшую густым лесом.

Коба подвинула к ней другую фотографию:

– А это я. Как ты догадываешься, мне иногда можно было выходить на улицу.

Это был тот же дом, только теперь перед ним стояла девушка или, скорее, молодая женщина. На ней было белое платье, она серьезно смотрела в камеру. Рыжие волосы будто светились, наверное, из-за солнца; дом отбрасывал лиловатые тени на лужайку перед входом.

– Значит это… не здесь? – Касси посмотрела на Кобу. – И это не тюрьма?

– Да, ты дважды права. Это во Франции, точнее, в Лотарингии. На старой ферме. Смотри, через эту дверь раньше провозили сено. За ней – огромный амбар.

На третьем снимке, который Коба показала Касси, были две пожилые женщины, снова на фоне этого дома: одна маленькая и кругленькая, другая, наоборот, высокая и поджарая. У последней были седые коротко стриженные волосы, и она походила на мужчину, причем не очень дружелюбного: она поджимала губы и смотрела как-то угрюмо. Первая же выглядела довольно мило и напоминала Кобу: та же улыбка, те же кудрявые седые волосы, такой же маленький круглый носик.

– Тетушки, – объяснила Коба, – Лоис и Элизабет, папины сестры. Элизабет – старшая, на четыре года старше Лоис.

– И Лоис была добрее.

– Да, это точно. Лоис была чудесной, Элизабет – невыносимой. Стерва – так бы вы ее сейчас назвали.

Коба медленно и задумчиво кивнула.

– Стерва, – повторила она. – Бедная Лоис. Всю жизнь в ледяной тени собственной сестры. Всего я прожила в этом кошмаре шесть лет, шесть долгих лет.

Она несколько раз тяжело и глубоко вздохнула. Когда снова заговорила, ее голос звучал иначе, она старалась говорить весело и непринужденно.

– Может, мы сначала поужинаем? У меня в духовке рагу, как раз пора выключать. Могу заварить чаю, если хочешь.

Касси посмотрела на ряды фотографий.

– А эти снимки? Это ведь не вся история?

– Нет, что ты, конечно, нет. Но я могу… – Коба пожала плечами. – Я хотела сказать, что это первый раз, когда я кому-то все это рассказываю. Много лет я мечтала забыть об этом, пыталась подавить все воспоминания, похоронить их. Пожалуйста, можно я буду рассказывать не торопясь?

Касси попыталась изобразить безразличие:

– Без проблем, тогда давайте ужинать.

Они пошли на кухню. Подвешенные кролики куда-то делись. Уж не они ли тушились в черной кастрюле? Касси на секунду засомневалась, но рагу пахло восхитительно. Она вдруг поняла, что хочет есть.

Они сели ужинать в комнате, Касси – на большой диван, Коба – на маленький стульчик. Между ними на столе лежали фотографии. Касси не могла оторвать от них взгляда.

После того как они поели, Касси снова устроилась на высокой подушке и с нетерпением ждала, когда Коба продолжит свой рассказ. Коба взяла со стола снимок, на котором красовались заросли цветущих фруктовых деревьев.

– Там было так красиво, Касси… Весной цвели деревья, холмы становились белоснежными. Яблони, груши, сливы… Вся округа превращалась в огромный фруктовый сад. А потом, когда фрукты созревали… Их было так много, все было не съесть, деревню неделями наполняли ароматы яблочного сока, варенья и сливового вина. Прекрасное время. Мы с Лоис целыми днями работали на кухне, а Элизабет нас не трогала. Она ненавидела сладкое.

Она положила фотографию на место и взяла другую. С высокими деревьями, словно охваченными огнем.

– А это осенью, мое любимое время года. Очень красиво, правда? Глубокий золотой свет, воздух, прозрачный как хрусталь… По вечерам, когда тени становились длиннее, а в церкви звонили «Ангелус», мимо нашего дома проходили мальчики. Они возвращались с футбольного поля, и, Касси, каждый раз, когда я видела их румяные щеки и блестящие глаза, мне становилось немного грустно. Вот бы я была таким мальчишкой, думала я тогда. Таким вот деревенским парнишкой со щенком и вместе с товарищами охотилась на ящериц или ела с куста ежевику.

Она снова взяла фотографию с девушкой в белом платье.

– Мне здесь еще нет тридцати, а чувствовала я себя тогда столетней старухой. Если бы я умирала, мне было бы безразлично. Все, что делает жизнь счастливой, было в прошлом, – она повернулась к Касси и улыбнулась. – По крайней мере, так я думала.

Она смотрела на снимок и молчала. Долго. Слишком долго, как показалось Касси. Она качала ногой, тихонько стучала по столу и беспокойно разглядывала фотографии. Ее взгляд остановился на одной из них. Со снимка смотрел юноша, молодой мужчина, который показался Касси похожим на индейца. Темные волосы падали ниже плеч, взгляд был вызывающим. Он выглядел так, будто ему море по колено.

Касси была больше не в состоянии выносить тишину.

– А кто это?

Коба взяла снимок и сначала молча рассмотрела его.

– А это Эд, – наконец сказала она. – Мой Эд.

Она посмотрела Касси в глаза.

– Прово[15]15
  Прово (нид. provo) – молодежное движение анархистского толка, получившее распространение в Нидерландах в 1960-х годах. Прово устраивали уличные акции протеста против войны во Вьетнаме, загрязнения атмосферы, против табачной индустрии и т. д.


[Закрыть]. Слышала о таких?

– Это как-то связано с… Восточной Германией? Их полиция или типа того?

Коба улыбнулась:

– Нет, тех называли «вопо», от Volkspolizei – Народная полиция. Прово – это движение, оно было популярно в шестидесятые. Немного шутливое, как его тогда называли, и контркультурное. Прово были за свободу и против ограничений, которые навязывались законодательством и властями. Они провоцировали правительство, устраивая демонстрации, на которые сегодня никто не обратил бы внимания. Тогда все было иначе. Тогда тебя могли задержать, если ты раздавал на улице изюм. Или если выходил на демонстрацию с пустым плакатом, без текста.

Она погладила снимок указательным пальцем.

– Эд был одним из прово. Он жил в Амстердаме и воспринимал город как одну большую площадку для игр. В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом меня пригласили на свадьбу, я приехала в Амстердам. Мы познакомились на площади Дам, я кормила там голубей, а он участвовал в очередной акции. И, как бы странно это ни прозвучало, мы влюбились с первого взгляда. Смотри…

Она взяла выцветшую фотографию девушки в легком платьице в горошек, чья прическа напоминала бронзовый колокол.

– А это я. Девочка из провинции, зеленая, как весенняя трава, которую растили словно нежный цветочек. Родители которой считали, что всех прово надо отправлять в трудовые лагеря, потому что они угрожают установленному порядку. Потому что прово ратовали за эмансипацию и выступали против правительства, которое сосредоточило всю власть в своих руках. И потому что они смотрели на мир слишком несерьезно. Вот…

Она подвинула к Касси фотографию мужчины с женщиной, которые стояли рядом друг с другом на фоне внушительной двери.

– Это же здесь!

Коба кивнула:

– Точно, это мои родители. На маме всегда тугой корсет, папа – вечный хранитель ценностей и традиций. Он был как Де Баккер сейчас: некоронованный правитель деревни. Образец для подражания, мерило всех вещей.

Она положила фотографию юноши с длинными волосами и горящими глазами рядом со снимком родителей.