Текст книги "Дэниэл молчит"

Автор книги: Марти Леймбах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава четвертая

Когда Стивен ухаживал за мной, его подруга крутила роман со своим университетским преподавателем. Если бы Стивен пригласил меня к себе, в большую, на весь этаж, квартиру в перестроенном викторианском здании на Белсайз-парк, я бы много чего могла узнать о Пенелопе. Дубовый паркет здесь был завален ее одеждой и диковинными музыкальными инструментами, внешне смахивающими либо на резные трости, либо на старинные горшки. Филиппинские пищики и бамбуковые ксилофоны, африканские барабаны из высушенных тыкв и румынские свирели обитали здесь в добром соседстве с элегантным роялем 1926 года, тихо доживавшим свой век в одном из углов комнаты. Специальность Пенелопы – этномузыковед; проще говоря, она изучает барабанную дробь маньчжурских шаманов, бразильский ритуальный рокот, переливы шотландских свирелей и даже мелодии европейских уличных музыкантов. Хотелось бы мне отозваться о ней как о нудной, рыхлой девице, предпочитающей шерстяные штаны и песни у костра, но я бы покривила душой: Пенелопе не составило бы труда провести день на Аскоте,[1]1
  Ипподром близ Виндзора, где в июне проходят ежегодные четырехдневные скачки – важное событие в жизни английской аристократии. – Здесь и далее примеч. перев.


[Закрыть] при шляпе с гигантскими полями, однако чаще она щеголяла в мини-юбках и сапогах до бедер, воротники свитеров обрезала, чтобы обернуть ими плечи, спала нагишом на атласном белье и гордилась своей способностью получать удовольствие от секса даже под водой. Это все, что мне удалось вытянуть из Стивена… Да-да, согласна, лучше бы я не спрашивала. Родители Пенелопы, если не ошибаюсь, придерживались теории происхождения человека от рыбы, в связи с чем каждый отпуск рисковали жизнью детей, напяливая на них костюмы для подводного плавания и акваланги.

Пенелопа совсем не красавица, у нее крючковатый нос, жидкие волосы и слишком широко расставленные, напоминающие коровьи, глаза. Есть в ней, однако, что-то такое, благодаря чему она с легкостью затмевает таких, как Стивен. А Стивен, уточню, из тех, кто, осознавая собственный потолок, окружает себя (быть может, напрасно) незаурядными личностями, которые могут воодушевить его и дать пищу для размышлений, помимо телевизионных новостей. Даже мне очевидна притягательность Пенелопы, ее эффектная сексуальность, ее изумительная речь. Встретив меня случайно на улице, она не бросила с высокомерным безразличием: «Ах, это вы!» Нет, она попросила произнести несколько слов – зебра, алюминий, анонс, Алабама – и пришла в восторг до трепета ноздрей хищного носа, вслушиваясь в долгое «а» из «Алабамы» и протяжное «о» из «анонса». Точно Генри Хиггинс, она безошибочно определила акцент, заявив, что я с юга, скорее всего из Вирджинии. Кивнув Стивену, она коротко обронила: «Привет, котик» – и зашагала прочь.

Однако Стивен ни словом не обмолвился о Пенелопе, как не упомянул о том, что квартиру они купили вместе, или о том, что их отношения рухнули с появлением в университете представителя элиты французских этномузыковедов. Доктор Жак-Пьер Деверо, всемирно известный эксперт по азиатскому идиофоническому звуку, умыкнул Пенелопу из-под носа у Стивена, отправившись с ней на изыскания в Таиланд. Меня же Стивен скромно пригласил в Хэмпстед-Хит, где, сидя на лужайке, мы любовались фейерверками.

– Твои восемь дисков на острове? – поинтересовался он.

Я представления не имела, о чем речь, поскольку тогда еще не слышала о шоу на Радио-4, где у знаменитостей спрашивают, какую музыку они взяли бы с собой, случись им попасть на необитаемый остров. И конечно, я не догадывалась, что это не столько вопрос, сколько приглашение выказать остроту ума и глубокое понимание классической музыки.

– «Петя и Волк»… – Больше ничего на ум не шло.

Стивен растянулся на подстилке, пристроив подбородок на сцепленных ладонях. Фейерверки расцвечивали ночное небо, и по лицу Стивена метались блики. Он казался жрецом примитивного племени. Услышав, что мне больше нечего добавить к своему выбору музыки, он устремил взгляд на озеро, как-то внезапно и резко поскучнев. Я далеко не глупа. Могла бы по одной этой смене настроения сообразить, чего ждет Стивен от женщины. Чтобы развлекала его, как было принято во времена Эдварда, – приятная беседа, знание истории, виртуозная игра на фортепиано плюс, желательно, на арфе. Иными словами, мне следовало сообразить, что я ему не пара, какого бы высокого мнения он ни был о моих ногах. Я же лишь пожала плечами, дунула на одуванчик, послав крохотные зонтики в сторону Стивена, и заявила, что предпочитаю музыку морских раковин и русалок, ревущих китов и лопочущих дельфинов. И разве необитаемый остров – не симфония сам по себе, если там рождаются все эти звуки, не говоря уж о непрестанном плеске волн о скалы и ласковом шелесте прибоя?

Похоже, ответ доставил ему удовольствие. Стиснув мою лодыжку, Стивен притянул меня к себе, поцеловал и назвал прелестью.

Могу лишь догадываться, что ответила бы на такой вопрос Пенелопа.

– В этом причина ваших тревог? – спросил Джейкоб. Его глаза в полумраке кабинета казались очень большими и абсолютно круглыми. Кожаное кресло поскрипывало под его весом, когда он наклонялся ко мне. – Вас беспокоит эта женщина? Пенелопа?

Я мотнула головой, не понимая, зачем вообще тратила его время на рассказ о Пенелопе. Точнее, свое время.

– Тогда, быть может, поговорим о том, что у вас на самом деле происходит?

– Я не знаю, что происходит.

Чтобы мой сын был рядом, мне нужно самой найти его, подойти к нему, взять за руку.

В залитой солнцем гостиной Дэниэл лежал ничком на полу и методично бил ногами по балконной двери, запустив пальчики обеих рук внутрь подгузника. Он отказывался отвечать или хотя бы смотреть на меня, а моих слов будто и не слышал. Кажется, он делал это нарочно – отворачивался от меня, смотрел куда угодно, только не на мое лицо, не в мои ищущие его взгляда глаза, не на мои губы, складывающиеся в слова, которые я умоляла его повторить.

– Мама, – твердила я в надежде, что он хотя бы попытается повторить.

Эмили, глядя на брата, укоризненно поджала губы, а тот уже отпихивал меня, решив, что если колотить ногами дверь нельзя, то лучше убежать в другую комнату.

– Скажи «мама», Дэниэл! – строго потребовала Эмили.

Он даже остаться с нами не захотел – вывернулся из моих рук и начал карабкаться наверх. Солнечный лучик брызнул снопом разноцветных искр на стену, и Дэниэл взобрался на спинку дивана, чтобы попробовать на язык красочные блики.

– Я записала Дэниэла на прием к специалисту по слуху, – сообщила я Стивену. – Так что поход в школу придется перенести.

Стивен ужинал на кухне, проглядывая «Файнэншиал таймс». Он тряхнул газетой, чтобы разгладить сгиб, поднял на меня глаза и вновь уткнулся в статью.

– Это привилегированная школа для девочек, и там всего два места, – наконец отозвался он.

Раз он не желает на меня смотреть, решила я, то и ответа не дождется. По крайней мере, вслух ничего не скажу. Я пожала плечами, вскинула брови, наклонила голову к одному плечу, затем к другому – словом, изобразила раздумья над его информацией. Погруженный в новости финансов, ни одного из моих красноречивых жестов он не видел, однако минуту спустя отложил газету и со вздохом скрестил руки на груди.

– Я слушаю, Мелани. По-моему, нам нужно быть в школе вдвоем. Ты почему не ешь?

На тарелке передо мной давно стыл омлет с сыром, горошком и жареными помидорами.

– Я ем. Ну… собираюсь.

– Эмили тоже надо взять, с ней наверняка захотят поговорить.

На другом конце стола Эмили, в нагрудничке с крупным цветком посередине, увлеченно пририсовывала синюю шляпу пластмассовой обезьянке размером с ее ладошку.

– Девочке четыре года, Стивен! Они что, собираются ее тестировать?

Мой сарказм пропал втуне.

– Именно, – глядя мне прямо в глаза, подтвердил Стивен, потом подцепил вилкой кусочек омлета с двумя горошинами, поднес к моему рту. И улыбнулся. Ослепительно и нежно. Я замерла, завороженная: как давно он мне не улыбался! Совершенно неожиданно Стивен стал таким милым, что мне захотелось только одного – остановить мгновение. – Ты обязательно поешь. Эмили обязательно пойдет в школу. И все у нас будет хорошо. Обязательно.

Я приоткрыла рот навстречу омлету и медленно прожевала, не сводя глаз со Стивена. До меня вдруг дошло, что он всего лишь пытается навести порядок в семье, как делает это в офисе. И ведь наведет… если я позволю.

– А как же Дэниэл?

– А что – Дэниэл?

– Я записала его к врачу, чтобы проверить слух.

– Не многовато ли врачей? – Стивен отрезал еще кусочек омлета, передал мне вилку и кивнул, чтобы ела. – Точно помню, что видел счет от какого-то врача.

– Тот доктор не годится. Я нашла самого лучшего специалиста. – Я проглотила вторую порцию омлета и, отложив вилку, принялась убирать со стола. – Не хочу, чтобы Эмили тестировали!

Стивен разозлился, но виду не подал.

– Перенеси консультацию, Мелани.

– Дэниэл меня очень тревожит.

– Его слух, хочешь сказать? По-твоему, у него плохо со слухом?

– Нет, – подумав, ответила я. – Боюсь, со слухом у него все нормально.

Стивен обжег меня взглядом: пристыдил, будто я опорочила его сына.

– С Дэниэлом все в порядке, и точка. Он парень, а мальчишки всегда отстают от девочек. И не стоит дергаться из-за Эмили, она и знать не будет, что ее тестировали. – Стивен обратился к дочери: – Эмили, ты не против тестирования?

Эмили оторвалась от своей обезьянки. На щеке у нее синела краска, волосы тоже были измазаны.

– Против.

– Да ладно! Ты даже не знаешь, что это такое – «тестирование».

– Мамуля говорит, оно плохое.

Стивен закатил глаза:

– Отлично!

– Ты ее будто на работу устраиваешь, – добавила я.

– Ерунда. Сейчас везде детей тестируют. Это входит в программу.

Дэниэлу наскучили разноцветные «зайчики» на стене, и он пришлепал к нам на кухню. Я бросилась навстречу – обнимать, но он снова отверг меня: дернул плечами и сбросил мои руки. Увернувшись от объятий, он на цыпочках просеменил к холодильнику, мастерски вскрыл замок «от детей» и вытащил пакет молока. Покончив со шляпой, Эмили принялась за курточку: обезьянка, по-видимому, задумывалась как дрессировщик Дамбо, но, на мой взгляд, выглядела бы более достоверно без свирепо обнаженных клыков.

– А что, по-твоему, будет, когда протестируют его? – Я кивнула на Дэниэла.

Опрокинув пакет вверх дном, он отрешенно поливал пол молоком. На нас он так и не посмотрел.

Когда мы со Стивеном переспали, случилось это не у него, а в квартире его сестры, пустовавшей, пока Кэт проводила каникулы во Франции. Я не сразу поняла ни зачем мы там оказались (Стивен мельком бросил, что ему нужно полить цветы), ни чья это квартира, и, признаться, ощутила себя шлюхой. При всем желании я не могла не заметить, что любовью мы занимались на полу, а не на кровати, и что Стивен, сварив кофе, вымыл чашки и вернул в точности туда, откуда взял, заметая следы нашего присутствия. Он сказал, что любит меня, – я не поверила. Некоторые мнят себя «мировыми ребятами» только потому, что в постели признаются в любви каждой девушке. Решив, что Стивен как раз из их числа, я оставила признание без ответа. Здесь можно было бы и поставить точку в наших отношениях, да и в Америку пора было возвращаться – я ведь приехала всего на год, за суррогатом диплома, по программе обмена студентами. Не диплом, понятно, а подачка, которую здешние университеты бросают американцам, чтобы задаром отправить своих студентов учиться в Штаты. В заявлении я сообщила о своем глубоком интересе к британской литературе, что, в общем-то, не было чистым враньем. Однако истинная причина крылась в другом: завершив высшее образование, я представления не имела, куда податься – теперь, когда мне предстояло хоть что-нибудь делать, и потому год в Оксфорде привлекал. Оксфорд как-никак – это приятное общество. Культура. Мне виделись улицы с кофейнями и тускло освещенными магазинчиками, с рядами велосипедов у входных дверей и туристами со всех концов света; блестящие молодые люди в распахнутых пальто и очках в проволочной оправе; университетские профессора в неизменном твиде, шаркающие мокасинами среди полок букинистических лавок. И Оксфорд не обманул: он таков и есть. Отличное место, чтобы укрыться от всего мира, – важно лишь смотреть в оба, чтобы не споткнуться о пьянчужку на тротуаре, и не выпасть из окна ночного бара, где танцуют топлес.

– Не уезжай, останься со мной, – попросил Стивен. – Я от тебя без ума.

Я не знала, насколько его задело (и задело ли вообще) внезапное исчезновение Пенелопы из его жизни; я сама еще не оправилась от маминой смерти и гибели моего мотоциклиста. Тем заманчивее прозвучало предложение Стивена. По правде говоря, мне совсем не хотелось возвращаться домой. Начать все с нуля в Англии казалось куда легче. Я месяц за месяцем жила в Лондоне, среди диковинных инструментов Пенелопы и ее причудливой музыки: речитативы монахов, лязг металла, пронзительные звуки свирелей. Нажмешь кнопку – и тебя оглушает барабанная дробь, от которой кровь кипит в жилах, или губные гармошки струят одиночество гор. Я и не думала влюбляться в Стивена. Мне всего-то надо было выгадать время, сообразить, чем заняться дальше. То был странный период в моей жизни, дни абсолютной свободы. Не нужно бежать куда-то к определенному часу, некому докладывать, где и с кем я провожу время. Лежа на диване, я часами слушала плач крохотных скрипок в руках столь же крохотных музыкантов родом из Чиапаса, что в Мексике. Я прочитала все, написанное Мартином Лютером Кингом, и обнаружила в себе способность поверить в Бога, если кто-нибудь потрудился бы меня обратить. А к концу лета, буквально на пороге неизбежного возвращения в Америку – причины жить на родине всегда найдутся, верно? – я поняла, можно сказать, невзначай, что полюбила Стивена.

Мы ехали на его вымазанном грязью синем «фольксвагене» в сторону Южного Уэльса, где давно присмотрели пляж, не облюбованный туристами и потому почти дикий и почти всегда пустой. Свободная рука Стивена лежала на моем колене, он самозабвенно подпевал Вэну Моррисону, а я смотрела на его профиль. И вдруг поняла, что люблю его всем сердцем, как любят очень близкого друга или члена семьи. У него был дар поднимать мне настроение; он приносил мне чай в постель и читал вслух смешные отрывки из книг, совсем как мой брат в детстве. Он оказался опытным туристом и знал, к примеру, как поставить палатку на ветру или приготовить плотный завтрак на одном-единственном крохотном газовом баллоне. Как-то на рынке Портобелло-роуд он купил несессер палисандрового дерева и собственными руками переделал его в патефон, эдакий пережиток музыкального прошлого, с компактными динамиками, уместившимися на подоконнике за кроватью. Даже после нескольких лет супружества его ласки в постели были так же продолжительны и бескорыстны, его руки так же нежны, как и неизменный благодарный завершающий поцелуй.

– Раз уж речь о сексе – как часто он случается? – спросил мой эскулап, занеся руку с карандашом над блокнотом.

– Не в этом дело. С сексом у меня проблем тоже нет.

Джейкоб вздохнул, покачал головой. Уронил карандаш на стол.

И все же в тот раз, на сеансе, номер которого обозначался астрономической цифрой, мы добрались до сути.

– Что меня пугает? – хлюпая носом, повторила я вопрос Джейкоба. Целый час в этом кабинете, минус шестьдесят пять фунтов из семейного бюджета, шестьдесят минут дорога туда и обратно, нестерпимая головная боль, а желанного рецепта как не было, так и нет… А я только и сделала, что нарыдалась. – Что меня пугает?

Джейкоб кивнул. Молча и без улыбки. В другое время я гадала бы, наверное, о чем думает психоаналитик на сеансах, где только и льются потоки слез. Но мне не до Джейкоба.

– С моим ребенком что-то не так! – Я вытолкнула слова из саднящего горла, сквозь слезы и сопли, превозмогая звон в ушах.

– Что именно? – осторожно уточнил Джейкоб.

Он ускользает от меня, мой малыш, вот что! Он будто потерялся или бродит где-то очень далеко, у кромки горизонта, даже когда он совсем рядом со мной, даже в моих объятиях. Не знаю, откуда у меня это чувство. Не знаю, как удержать сына. В этот самый миг где-то раздался первый крик новорожденного, и мир празднует его приход. Вокруг бушует весна: цветы, птичий гомон, мамы с младенцами. А меня все это лишь угнетает, и нет сил признаться даже самой себе.

– Я не знаю, что с ним не так!

Мои руки Дэниэл использовал как инвентарь – отгибал пальцы и прижимал ладонь к деревянному паровозику: катай! Он кружился на полу и падал, смеясь; он ходил и ходил вдоль забора сада, где его ножками уже вытоптана трава; он ничего не брал в рот, кроме молока с печеньем, и не выпускал из рук одну-единственную дурацкую игрушку.

– У него одна игрушка! Других не признает, будто его загипнотизировали.

– Какая?

Вопрос в духе Джейкоба, что я в нем и обожала. Не сказал ведь: «Ну так купите ему другую!» Знал прекрасно, что половина игрушечного магазина уже перекочевала к нам в дом.

– Паровоз.

Джейкоб задумался.

– У меня тоже были паровозики. И у моего сына. Рельсы, помнится, весь стол занимали. Мы с ним строили вокзал из коробок…

– В том-то все и дело! А у нас – никаких рельсов, никаких вокзалов, вообще ничего. Дэниэлу нужен только сам чертов паровоз.

– Вы показывали его невропатологу?

Невропатолог. Я ненавидела это слово и все, что с ним связано. Казалось, стоит лишь произнести «невропатолог» – и приговор подписан.

– Через две недели мы с ним идем к педиатру. Слух уже проверили. Ухо-горло-нос сказал, все в порядке.

– А точнее? – мягко настаивал Джейкоб.

И я описала прием у предыдущего доктора:

– Дэниэла посадили в комнату со звукоизоляцией, дали разноцветные кубики, чтобы построил башню, а вокруг него тем временем что-то шумело и вспыхивало. Потом сделали снимок внутреннего уха. Сказали, что со слухом все в порядке, забирайте домой.

Кивнув, Джейкоб поводил пальцем над усами, облизал губы кончиком розового языка: размышлял.

– И что дальше?

– Мы вернулись домой.

Мы вернулись домой, где Дэниэл забрался на стул, чтобы дотянуться до люстры, и поднял истошный крик, потому что не смог. Потом методично, краешек к краешку, раскладывал на ковре видеокассеты, а я пыталась поймать его взгляд, утащив паровозик и пристроив его у самого своего носа. А еще я повела его в парк и смотрела, как он набирает в ладошки песок, пропускает сквозь пальцы… и больше ничего. Никаких «догонялок», кормления уток. А раньше он обожал кормить уток. На пути из парка я вспоминала, как он смеялся, гоняясь за ними, как бросал катышки хлеба в воду и следил, какая из уток ухватит первой. Я фотографировала его на этом пруду: лицо светится, кулачки с приготовленным хлебом над головой – вот-вот бросит. Я достала эти снимки, и Стивену пришлось спать на диване в гостиной, потому что я проплакала над ними всю ночь. А утром я подняла мужа угрозой самоубийства, что и привело меня в кабинет к Джейкобу. И уходить отсюда мне совсем не хотелось.

Глава пятая

Делайте все возможное и невозможное, чтобы избежать встречи со специалистом по возрастному развитию, особенно из государственной больницы. Не потому, что все они непременно и поголовно неучи или наговорят вам ужасов о вашем ребенке, хотя ни то ни другое не исключено. Дело в другом. Сначала вы поставите машину на стоянке, огороженной высоким забором и неровно размеченной грязно-белыми столбиками с висящими на них ржавыми цепями. Затем вам придется миновать ворота с мудреным замком, врезанным как можно выше, чтобы ни одному из детей не удалось спастись бегством; пройти множество совершенно одинаковых коридоров, пропитанных запахом хлорки, с затертым линолеумом, безрадостно облупленными стенами и плакатами со страшными словами: дислексия, синдром Дауна, шизофрения. И наконец, вы доберетесь до комнаты, где ждут приема родители с неполноценными даже на первый взгляд детьми. Эти дети редко смеются, плохо говорят, не общаются друг с другом, а играют с чем угодно, только не с игрушками. Если вас привела сюда та же причина, что и меня, то в каждом из этих малышей вам почудится тень человечка, любовь к которому не выразить словами и который в свои три года уже не вправе ни на что рассчитывать… кроме такой вот судьбы.

Дэниэл начал собирать всякие круглые вещицы, что я поначалу приняла за добрый знак: все ж таки меньше внимания к Паровозику Томасу. Теперь его манили мячики, надувные шары, шашки, крышки от молочных бутылок и майонезных банок, шайбы и колечки, блестящие сидишки. В медицинский центр Фрилмана, на прием к специалисту по «задержке развития» доктору Маргарет Додд он прихватил столько драгоценных кругляшков, сколько уместилось в руках. И Томаса не забыл. То монетка, то крышка, то шарик нет-нет да и ускользали из его пальцев, мы останавливались, поднимали и шли дальше, до следующей потери. Черепашьей скоростью, с бесконечными остановками, мы пересекли бетонированный двор Центра и добрались до главного входа. У детского отделения мне пришлось взять сына на руки, чтобы его сокровища не растащили другие дети. Каждый из них если не возился с таким же мусором, то творил что-то странное с игрушками. Одна из девчушек колотила куклой Барби по столу, подбрасывала как можно выше и снова колотила. А мальчик, живой как ртуть, прижимавший к себе ворох машинок, до слез напоминал Дэниэла с его набором бесценных кругляшей.

Доктор Додд встретила нас с медицинской картой Дэниэла наготове. Таких, как она, трудно описать. У нее было абсолютно аморфное лицо, словно черты его сглаживались с каждым прожитым годом. Глядя на нее, я поймала себя на мысли, что все подходящие ей определения начинаю с «не»: не высокая, не полная, не худая, не изящная, не такая уж старая, но уж никак не молодая. И не слишком внимательная к Дэниэлу. Пока она расспрашивала нас со Стивеном, ее ассистентка пыталась увлечь Дэниэла целой горой игрушек: каждую положено назвать и показать, как с ней играют. На белом халате доктора Додд пришпилена именная карточка – единственная вполне определенная деталь в ее облике. Вопросы свои Додд задает с равнодушием стоматолога, а ответы заносит в графы стандартного бланка.

В каком возрасте он начал уверенно сидеть? Ползать? Ходить? Когда произнес первое слово? Утверждая, что в его багаже есть несколько слов, вы имеете в виду связные слова или отдельные слоги? Какие именно слова он может сказать? У него возникают сложности со сменой распорядка дня? Ему знакома игра в «понарошку»? Что он ест? Сколько раз в день спит? Его сильно пугают громкие звуки? Он любит подолгу кружиться? Как насчет персеверации, то есть множественного повторения одних и тех же действий?

Ответы на эту лавину вопросов меня пугали. Весь ужас в том, что Дэниэл был самым обычным малышом лет примерно до полутора, когда мы заметили, что он не хочет говорить. Мы со Стивеном оба помнили, как ребенок называл «мячом» любой предмет круглой формы, включая нектарины и пуговицы. Затем появилось слово «дай», но исчез «мяч». А потом он вообще замолчал. К трем годам Дэниэл виртуозно открывал замки, включал телевизоры и расстегивал ремни безопасности в машине, зато был не в ладах с игрушками. После светомузыкальных погремушек, которые радовали его в девять месяцев, единственной его любовью стал Паровозик Томас. А сон… нет, он так и не научился спать всю ночь, да и вообще почти не спал. Что же до боязни громких звуков, то мне закрыт путь в дамские комнаты магазинов: стоит кому-нибудь включить сушилку для рук, как Дэниэл от ужаса заходится в крике. Гавкнет собака за окном, раздастся звонок в дверь – и мой мальчик, зажав уши руками, бежит куда глаза глядят, лишь бы подальше от шума.

После Центра Стивена ждала деловая встреча, поэтому он был в костюме из бутика на Жермин-стрит, с плотным шелковым галстуком. Одна его рубашка стоила больше, чем я позволила бы себе потратить на пальто, и выбрит он был безукоризненно. Но с каждым вопросом доктора Додд, с каждым моим горьким ответом Стивен терял свой лоск. Он сник, сгорбился. Обмяк на стуле, уронив крупные ладони между коленями, уставился невидящим взглядом в блеклый линолеум. А позади нас ассистентка доктора тщетно пыталась увлечь Дэниэла игрушками и выжать из него хоть слово. Дэниэл угрем выскальзывал из ее объятий, а когда она попыталась усадить его прямо на стол с игрушками, упал и застыл как каменный. Поле битвы нам не было видно, но я ловила каждый звук за спиной, сопровождаемый пулеметной очередью вопросов докторши. Пока Дэниэл отбивал атаку ассистентки, я отчитывалась о психическом здоровье своих родственников: отец покончил жизнь самоубийством в подвале нашего дома, когда мне было четыре года, мать впала в глубочайшую депрессию, узнав свой диагноз: рак. Стивен поднял голову только раз – когда услышал вопрос, не обращалась ли я сама за помощью к психиатру.

– Нет, – отрезала я.

– А стоит подумать, – сказала докторша. – Скорее всего, у вашего сына аутизм, а принять это не так просто. Ну-с, посмотрим, что у него с речью.

Мне было невыносимо смотреть на Стивена. Подумать только, он вечно злился на меня за неуемное внимание к детям: дескать, я балую их в ущерб и себе, и ему, пою колыбельные, вместо того чтобы пойти с ним в кино, возвожу кукольные домики из коробков, вместо того чтобы пригласить гостей, и, отказавшись сопровождать его на корпоративную рождественскую вечеринку, устраиваю пикник для плюшевого зверинца Эмили и играю в ладушки с Дэниэлом. Боже… Меня затошнило от неожиданной мысли: когда Дэниэл перестал играть в ладушки?

Я вцепилась мужу в локоть:

– Стивен! Когда Дэниэл перестал играть в ладушки?!

Вместо ответа он лишь мотнул головой. Его взгляд был прикован к докторше. Она что-то говорила, но слова до меня не доходили.

Почему такое случилось со мной? Сколько матерей придерживаются теории «поплачет и перестанет» и, едва отлучив от груди, бросаются искать ребенку мало-мальски приличную няньку. Я же отзывалась на каждую прихоть своих малышей. Ошибочный метод воспитания, если верить тем, кто настаивает на укрощении нрава младенцев и дрессировке дошколят, однако я просто наслаждалась безраздельным, эгоистичным и всецело невинным господством детей… И все равно съежилась от беспощадного чувства вины за то, что не смогла вспомнить, когда Дэниэл перестал играть в ладушки. Я виновата, да, я сама искалечила своего сына, этот подарок небес, моего малыша; когда он появился на свет, я смеялась от счастья и наглядеться не могла на его сморщенное личико и темные глазки. Внешне Дэниэл – само совершенство: губы пухлым бантиком, застенчивая полуулыбка, кожа цвета спелого персика. Он такой красивый, а я сломала ему жизнь. Я его упустила. Как же это я так, а? И как мне после этого смотреть ему в глаза, ведь я его предала? «Ох, малыш, малыш, пожалуйста, не надо, – говорила я про себя. – Прошу тебя, не уходи, вернись ко мне».

– У него часто болят уши, – произнес Стивен.

Похоже, вопросы посыпались снова, а я пропустила свой ход. Во рту вязко, будто пригоршню резинок изжевала, и словам не пробиться сквозь эту кашу. Я положилась на Стивена – он выглядел надежным и собранным, в то время как я в своей никчемности, казалось, взмыла под потолок и следила за всем издалека. Расскажи ей, Стивен, как часто у него подскакивает температура. Расскажи, какой он болезненный.

– Температура часто поднимается. И еще гланды… – продолжил Стивен.

И живот! Не забудь про живот, пожалуйста, дорогой. Расскажи, сколько порой уходит в день памперсов. А запоры? Четыре дня стула нет, а то и пять.

– С кишечником тоже нелады, – добавил Стивен.

Доктор Додд занесла все это в карту, после чего отошла к ассистентке обсудить успехи Дэниэла в языке и речи. А мне его наконец вернули, моего мальчика, и он хватался за все сразу: за свои кругляши, Паровозика Томаса, даже за маму. Я прижала его к себе – слишком сильно, он скуксился, но тут же затих, привалившись к моей груди, как к спинке стула. Его успехи в речи, если верить докторше, близились к нулю. В развитии он не дотягивал до младенца шести месяцев от роду. Я крепко держала его в объятиях, вместе со всей его коллекцией круглых сокровищ, сама не понимая, откуда берутся силы: в висках бешено стучало, сердце колотилось, дыхание перехватывало.

– Что ж. Большое вам спасибо, – донесся до меня голос Стивена, и муж взял меня за руку, помогая подняться.

Я оторвалась от стула, прошла все коридоры, дождалась, пока разберутся со всеми замками и кодами, чтобы мы могли вернуться к машине. Ноги едва держали, как после хорошей гулянки, и стены грозили сомкнуться над головой. Слава богу, со мной Стивен – я бы не рискнула сесть за руль. Нервы, будто нити полуистлевшего лоскута, едва не разлетались в пыль. Руки были ледяные, хотя лоб взмок и по спине ползла струйка пота. Путь домой, казалось, лежал через неведомые земли; нагромождения зданий, магазины, даже дорожные знаки – все создано для людей, не имеющих с нами ничего общего. Мы здесь чужестранцы. Светофор вспыхнул красным – внезапно. Машины затормозили по обе стороны от нашей – слишком близко. Я могла бы поклясться, что мы мчим по шоссе с запредельной скоростью и катастрофа неминуема, а когда бросила взгляд на приборную доску, спидометр показывал вполне рядовые цифры. Стивен не лихачил, вел аккуратно, обе ладони на руле, внимательный взгляд на дорогу. А меня корчило на сиденье, я без конца ерзала и сама замечала, как неровно и хрипло дышу. Ноги мелко дрожали, я подтянула колени, обхватила их руками. И все время оглядывалась на Дэниэла – неожиданно смирный, он смотрел в окно, катая колесики Томаса по губам.

В машине мы обычно включали диск с любимыми детскими песенками, и я распевала их вместе с Эмили. Но Эмили не было, и тишина в салоне казалась осязаемой, гнетущей. Вспомнив о дочери, я как-то неожиданно поняла: ее брызжущая энергия – вот что заслоняло от меня состояние сына. Эмили болтала за двоих, без устали сыпала вопросами, с ней никто не знал ни скуки, ни отдыха. Я попалась на удочку, вообразив, что и Дэниэл с нами, и лишь теперь отчетливо осознала, что закрывала глаза на очевидное. Дэниэлу все равно, играет в машине музыка или нет, он не замечает ни меня, ни Стивена. Он всегда был таким, ведь диагноз, даже такой страшный, как аутизм, не меняет ребенка в одночасье. И все же перемены ощутимы. У меня такое чувство, будто утром я вышла из дома со своим любимым мальчиком, а возвращалась с бомбой замедленного действия инопланетного производства.

Доктор Додд объяснила, что Дэниэл будет развиваться – по-своему, но все же будет идти вперед. Однако во многом, напротив, будет деградировать, становясь заметно более «аутичным», как ни туманно это звучит. Вы должны понять, настаивала она, что аутизм передается с генами, и нередкие психические отклонения в родне с обеих сторон (отец Стивена тоже склонен к депрессии) доказывают, что у нас как раз такой случай. Клянусь, она просияла, услышав о самоубийстве моего отца. Этот факт для нее решил все: Дэниэл пал жертвой неудачного набора генов. Ни в одной из семей не было аутистов? Неважно. Лечение, лекарства? Никакие лекарства не помогут, и говорить не о чем. Найди я в себе силы открыть рот, рассказала бы, как тяжело, долгие недели, Дэниэл болел после прививки от кори-свинки-краснухи. Даже по фото видно – с тех пор он и стал преображаться.