Текст книги "Плохая Мари"

Автор книги: Марси Дермански

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Это называется аркбутаны, – сообщила она Кейтлин.

Мари поразилась самой себе – оказывается, она помнит этот термин. Раньше, в обычных повседневных разговорах, ей ни разу не представился случай использовать его. Интересно, что еще хранится у нее в голове?

– А вот это горгульи, – показала она на статуи чудовищ, украшавшие собор. – Вон те страшные монстры. Видишь? – Но горгульи были слишком далеко.

– Нет, – сказала Кейтлин. Она поднялась на цыпочки и вытянула шею. – Где страшные монстры? Где, Мари?

Мари притянула ее к себе. Кейтлин была слишком маленькая и при всем желании не могла свалиться за борт – она не доставала до перил, но Мари все равно зажала ее между коленей и принялась щекотать. Кейтлин засмеялась, довольная, и тут же забыла про монстров.

– Нет! – визжала она в восторге.

Бенуа стоял рядом с ними и пытался прикурить.

Аквариум с рыбкой он поставил на скамейку. Из-за ветра зажечь сигарету никак не получалось.

– Это было ужасно. То, что ты сделал у меня на глазах. – Мари смотрела на собор, но видела почему-то розовый сосок Лили, ее маленькую совершенной формы грудь, ее полуспущенную ночную рубашку. Она моргнула. Перед глазами снова очутился собор. Они подплывали к нему все ближе и ближе. – Я думала, между нами что-то особенное. Что мы, возможно, много значим друг для друга. Наверное, все это неправда.

Бенуа ничего не ответил. Ни единого слова.

Даже Кейтлин притихла.

Мари ни разу не ссорилась с Хуаном Хосе. Она не знала, как ведут себя взрослые люди в подобных ситуациях. Ей казалось, что это очень смело – высказать вслух то, о чем невозможно говорить. Она давала Бенуа Донелю еще один шанс, возможность как-то оправдаться. Только сегодня утром она ушла от него, пошла по улице куда глаза глядят, сворачивая то направо, то налево, но сейчас они снова были вместе. На лодке. Это даже выглядело романтично.

Он мог бы и сказать что-нибудь, подумала Мари. Хоть что-нибудь. Что угодно. Он бросил свою жену, Эллен, ради нее. Уехал с ее чудесной дочерью и кредиткой. Разве это не доказательство любви? Доказательство чего-то? Мари отвернулась от собора и посмотрела на Бенуа. И удивилась. Перед ней было то же самое прекрасное лицо, на которое она так жаждала взглянуть каждый день после того, как Эллен уходила на работу. Автор «Вирджини на море»; длинные волосы, падающие на глаза, нос с горбинкой. Мари почувствовала, как сердце ее наполняется любовью. Даже после эпизода с французской актрисой. Она любила его. Немного. Хотя и понимала, что Бенуа Донель мерзавец. И не только потому, что он переспал с французской актрисой. Потому что он переспал с ней, Мари. С няней своей дочери.

Лодка поравнялась с Нотр-Дам, и Мари подумала, что зря она завела этот разговор именно сейчас. Слишком уж потрясающий вид они пропускали.

– Я не планировал этого, – сказал Бенуа Донель. – Если бы было можно, я бы отыграл назад. Все, что случилось. И как это случилось. Я никогда не думал, что снова встречу Лили. Там, в самолете, это было для меня неожиданностью. Я был не готов. А Лили меня не выпустила. Ты ведь все видела, Мари. Такие вещи я в жизни не планирую. Тебя я тоже не планировал.

Мари недоуменно уставилась на него. И это объяснение? Это его извинение? Значит, так устроена его жизнь? Все зависит от случая? А Хуан Хосе спланировал ограбление банка? Или он и его приятель просто вломились туда, размахивая пушками? Мари понятия не имела. Почему она не спросила его в свое время? Вот Эллен всегда все планировала. Ее жизнь шла по тщательно разработанному плану, который включал в себя диплом по юриспруденции и строгую диету Кейтлин. Планировала ли она Бенуа Донеля? Случайная встреча с будущим мужем в Париже явно была ошибкой. Эллен должна была бы связать свою жизнь с совсем другим человеком. С мужчиной, который носит строгие костюмы и аккуратно записывает все свои расходы. Мари никогда не планировала сбежать в Париж с мужем Эллен и ее дочерью. Как бы она хотела вернуться на три дня назад и остаться там навечно. Чтобы время остановилось.

– Как? – спросила Мари. – Как ты вообще написал роман?

– Что?

– Если ты никогда ничего не планируешь, то как ты написал «Вирджини на море»? Как тебе это удалось?

Бенуа покачал головой и ничего не сказал. Не ответил на вопрос Мари. Мари вдруг осознала, что Кейтлин больше не прижимается к ее коленям. Где она? Если с ней что-нибудь случилось, то виноват в этом Бенуа Донель. Это из-за него Мари отвлеклась от того, что было действительно для нее важно, от Кейтлин, которая ни разу не разочаровала Мари, которая была просто восхитительна. Но оказалось, что Кейтлин сидит на скамейке позади них. Судя по всему, ее больше интересовала новая золотая рыбка, чем прекрасный вид.

– Привет, Пэрис, – говорила она аквариуму.

Бенуа Донель по-прежнему молчал.

– Книгу нельзя написать случайно, – сказала Мари.

– Ты права.

– Я права в чем? Что книгу нельзя написать случайно? Тогда как тебе удалось ее написать?

– Я ее не писал.

Не в силах произнести ни слова, Мари смотрела на Бенуа во все глаза. Она вдруг сразу поняла, что он говорит правду. Он не мог написать «Вирджини на море». Он врал ей все это время. Мари прикусила губу. Покачала головой.

Бенуа опять и опять пытался зажечь сигарету. Ничего не получалось. Он был безнадежен. И выглядел глупо. Ветер все время задувал огонек зажигалки.

Мари содрогнулась, почувствовав отвращение. Он не мог справиться даже с таким простым заданием; снова и снова щелкал зажигалкой, и раз за разом его ждала неудача. Она поднесла ладони к его некогда любимому лицу, прикрывая зажигалку от ветра.

Все стало совершенно ясно.

– Ее написала твоя сестра, – сказала Мари.

– Да. Oui. Ma soeur.

– Натали написала «Вирджини на море». В этой книге Мари встретила все свои самые сокровенные мысли. Как будто кто-то заглянул ей в душу. Конечно же ее могла написать только женщина. Грустная, потерявшаяся девушка, которая и сама не знает, хочется ей жить или умереть.

– Я нашел ее после того, как Натали покончила с собой, – сказал Бенуа. – В коробке из-под шляпы. Она оставила мне записку. Там говорилось, что нужно сделать. Был список издательств, их адреса, все.

Мари посмотрела на Бенуа. Лицо, которое она знала наизусть, которое впервые увидела на потрепанной обложке книги.

Она лежала на своей верхней койке и фантазировала об авторе этой книги, а не о своем умершем возлюбленном.

– О чем ты думаешь? – спросил Бенуа.

– Она хотела, чтобы ты опубликовал книгу под ее именем?

– Она умерла. – Бенуа Донель считал, что у него есть полное право защищаться. – Она меня бросила. Взяла и бросила. Все, прощай. Ты можешь это понять? Каково это? Она оставила меня со своим телом. Я должен был позаботиться о ее теле. Моя petite soeur. Мне пришлось перерезать веревку, на которой она висела. Она не заслужила славы. Эта книга была подарком. Ее подарком мне. Потому что я должен был как-то выживать без нее. Это было справедливо. Разве ты не понимаешь?

Справедливо. Возможно, это и было справедливо. В чертовом французском извращенном мире Бенуа Донеля. Но ни кофе из пиалы, ни его дурацкий шарм, ни элегантность не могли компенсировать боль и чувство утраты, которые ощущала Мари.

– Кто еще знает?

Бенуа глубоко затянулся.

– Кто еще знает? – повторила Мари.

– Ты, – сказал он. – Ты и я. Больше никто. Только ты и я.

Подул ветер, и идиотские волосы Бенуа снова закрыли ему глаза. Он швырнул окурок в Сену, загрязняя свой собственный город. «Я и ты». Жалкая попытка спасти себя. Потому что Мари держала его судьбу в своих руках. Она могла разрушить его жизнь. Или просто уйти. Пойти своей дорогой.

Вот только сейчас она была на лодке, медленно плывущей по Сене. Окруженная со всех сторон водой и архитектурой Старого Света.

– На этой лодке продают напитки? – спросила Мари.

– Напитки?

– Прохладительные напитки. Да или нет?

– Я не знаю. Наверное.

– Купи мне что-нибудь, – сказала Мари.

– Что?

– Мне все равно. Воду. Или «Оранжину». Или что-нибудь французское, чего я еще никогда не пробовала. Да, точно. И Кейтлин тоже что-нибудь купи.

– Что?

– Что? Я не знаю. Что угодно. Купи ей сок. Или нет, лучше молоко. Купи ей молоко.

– Молоко, – сказала Кейтлин. Мари и не знала, что девочка все слышит. – Хочу молока.

– Молоко, – повторила Мари, хотя знала, что Кейтлин сегодня и так выпила слишком много молока. Но она не мать Кейтлин. И не няня, кстати. Уже не няня. – И принеси ей что-нибудь поесть. Она, наверное, голодная.

Мари посмотрела на Бенуа, а он посмотрел на нее. Она запрокинула голову и сделала вид, что пьет. Бенуа ушел. Мари взглянула ему вслед и с удовлетворением отметила, что очередь в буфет длинная. Потом снова повернулась к реке, чтобы еще раз полюбоваться аркбутанами и горгульями, но собор уже остался далеко позади. Теперь можно было видеть Эйфелеву башню. Казалось, она была повсюду, преследуя Мари.

* * *

Квартира бабушки оказалась темной и грязной, и в ней стоял ужасный запах, будто сдохло какое-то животное. Она располагалась на шестом этаже какого-то старого дома.

Сойдя с лодки, они спустились под землю, в метро. Прекрасный день остался наверху. Миновав несколько станций, они сделали пересадку и поехали дальше. Бенуа сказал, что им нужна окраина города. Потом они вышли из метро и сели в автобус, который увез их еще дальше. Люди вокруг были совсем другие. Стало гораздо меньше стильно одетых белых мужчин и женщин в элегантных шарфах и косынках, выгуливающих своих пуделей. Большинство прохожих говорили по-арабски. Улицы были заполнены в основном черными; черными и стариками. Бенуа сказал Мари, как называется район, но название было французское, сложное, и оно тут же вылетело у нее из головы. Лили Годе жила совсем не в таком месте.

Они преодолели шесть лестничных маршей. Лестница была узкая, крутая и без всякого ковра. Бенуа нес аквариум с рыбкой, Мари несла Кейтлин. Она уснула еще в автобусе, и от самой остановки ее пришлось нести на руках. Они пропустили время ее дневного сна, а коляска осталась в квартире французской актрисы. Так же как и четыре чемодана.

– Мою бабушку, – сказал Бенуа, отпирая дверь, – забрали в дом престарелых. Не так давно, я думаю. Я точно не помню. Предполагается, что сюда приходит уборщица. Но что-то не похоже, что она тут бывает, верно?

Мари заметила, что в воздухе летают хлопья пыли.

Из коридора выскочила длинная и худая черная кошка с драной спиной. Оба глаза у нее гноились. Она бросилась прямиком к Бенуа, прижалась к его ногам и принялась истошно мяукать. Мари никогда не слышала, чтобы кошка орала так громко. Она с трудом подавила в себе желание пнуть ее. Бенуа чуть не выронил аквариум с рыбкой.

– Ты знаешь эту кошку? – спросила Мари.

– Людивин? Конечно. Это кошка моей бабушки. Я про нее совсем забыл.

– Это женское имя?

– Да, конечно.

– Она очень голодная.

– Кажется, да.

Бенуа поставил аквариум на стол и нагнулся, чтобы погладить жалкое животное. Кошка продолжала орать, изо всех сил разевая рот и путаясь в ногах. Если она не заткнется, то разбудит Кейтлин, подумала Мари, а она так радовалась, что девочка заснула в автобусе.

– Мы будем жить здесь?

Они стояли в коридоре, не решаясь пройти дальше. Кошка вопила. Мари хотела положить Кейтлин куда-нибудь, но передумала, опасаясь, что кошка попытается ее съесть.

Она уже скучала по квартире французской актрисы, чистой и светлой, с элегантной, современной мебелью. С чистой ванной. С балконом – в той комнате, где они занимались сексом с Бенуа. Где Бенуа продолжил заниматься сексом с французской актрисой.

– Ты уверен, что она в доме престарелых?

Мари не удивилась бы, если бы в соседней комнате их поджидал полуразложившийся труп старушки с выеденными глазами. Вслед за Бенуа она неохотно прошла по коридору. Они миновали темную гостиную с опущенными жалюзи и вошли в кухню. Отвратительный запах становился сильнее с каждым шагом. По полу кухни был разбросан гнилой лук; картонные коробки, газеты и бумажные пакеты изодраны в клочки. Баночки со специями, упаковки макарон – все валялось на полу. Там же валялись несколько банок кошачьих консервов. На металле виднелись следы зубов.

Разумеется, это тоже был Париж.

Людивин побежала за ними, путаясь под ногами и призывно мяукая. Мари наступила ей на хвост и чуть не уронила Кейтлин.

Кошка принялась грызть закрытую банку с консервами. Она явно не надеялась на Бенуа Донеля.

Мари осторожно положила Кейтлин на кухонный стол, надеясь, что та не проснется. Но Кейтлин тут же открыла глаза.

– Привет, Мари, – сказала она.

– Оставайся там, – велела Мари.

– Кошка мяукает, Мари.

– Я знаю. Сейчас я покормлю ее, и, может быть, она замолчит.

– А она хочет есть? Кошка? – Кейтлин села и потерла глаза.

Мари кивнула.

– Ты не знаешь, где открывалка? – спросила она у Бенуа.

Он пожал плечами, подвинул к себе стул, сел и закурил. В зловонной квартире, где и так нечем было дышать, теперь было еще и накурено.

– Mon Dieu, – произнес он. Абсолютно беспомощный, бесполезный человек.

– Ты не поможешь мне найти ее? – Мари понимала, что говорит как ворчливая супруга. – Помоги мне, – повторила она. Уже не вежливая просьба, а требование.

Бенуа встал и принялся один за другим открывать ящики, роясь в вещах.

– Я не вижу, – сказал он. – Кажется, ее нет.

Мари промолчала. Он привез их сюда, в это место. Когда он говорил «квартира бабушки», Мари представляла себе вязаные коврики, киш-лорен только что из духовки и чашку с горячим шоколадом.

В конце концов Бенуа отыскал консервный нож в ящике, забитом какой-то ерундой, и передал его Мари.

– Мне нужна тарелка, – сказала она.

Бенуа нашел тарелку. Мари открыла банку кошачьих консервов, отпихивая от себя Людивин. Мари не хотела, чтобы это жалкое животное прикасалось к ней. Она практически швырнула тарелку на пол, бесстрастно наблюдая, как Людивин набросилась на еду.

– Кошка ест! – Это зрелище показалось Кейтлин захватывающим.

– Она была голодная, – объяснила Мари.

Мари тоже была голодна.

Бенуа, не сводя глаз с Людивин, смотрел, как кошка ест. Тарелка опустела в считаные секунды.

Мари открыла еще одну банку, присела, отодвинув Людивин локтем, и вывалила на тарелку следующую порцию.

– На, кошка, – сказала она.

Все же Людивин – не слишком удачное имя для кошки.

Кошка отошла от тарелки с едой, и ее вырвало на пол.

– Мари, Мари!

– Что такое, Фасолинка?

– Кошку тошнит?

– Да, – сказала Мари. – Может быть, она слишком быстро все съела. Кошка не очень здоровая, это точно.

Она посмотрела на Бенуа.

Он сидел и курил свою сигарету как ни в чем не бывало. Как настоящий карикатурный француз – каким он, собственно, и был. Он явно не собирался убирать за кошкой. Но Мари тоже совершенно не желала этого делать. Кошка была не ее. Мари выглянула из кухни в коридор. Квартира, полная жутких сюрпризов.

– Интересно, что еще мы здесь найдем? – спросила Мари.

Она все еще не исключала возможность обнаружить труп за одной из закрытых дверей. Раздался стук в дверь.

– Ага, – сказала Мари.

Бенуа взглянул на Мари. В дверь постучали еще раз.

– Бенуа! – Голос был женский. – C’est toi? Бенуа!

Стук не прекращался.

Мари не собиралась впускать ее. Еще одна женщина из прошлого Бенуа. Ну уж нет. Она открыла холодильник. Утром, перед тем как выйти из квартиры французской актрисы, она тоже заглянула в холодильник и нашла там два яйца, три бутылки шампанского, банку дижонской горчицы и коробочку малины. И упаковку ванильного мороженого в морозилке. Перед ее внутренним взором возник стальной холодильник Эллен, всегда забитый продуктами.

В холодильнике бабушки ничего не было. Он оказался абсолютно пустым и девственно чистым. На полке стояла пачка соды и все. Мари вдохнула резкий запах чистящего средства и закашлялась. И захлопнула дверцу. В воздухе висел ядовитый дым от сигарет Бенуа. Мари попыталась распахнуть окно, но оно было закрыто. Запоры во Франции были другие, не похожие на американские.

– Я хочу вниз, – закапризничала Кейтлин.

Она встала на столе.

Мари подошла к столу и взяла ее на руки; Кейтлин обхватила ногами ее талию. Она становилась все тяжелее. Скоро ей понадобится обед. И ванна. Мари тоже понадобится обед. И ванна. Кошку перестало рвать, и она как ни в чем не бывало вернулась к еде. Стук в дверь продолжался.

– Ты откроешь дверь? – спросила Мари.

– Не знаю. А надо?

– Бенуа! – позвала незнакомая женщина.

Еще одна чертова француженка. Если Мари попадется еще одна такая же штучка, как французская актриса, она начнет скучать по Эллен.

– Тебе лучше открыть, – сказала Мари. – Она знает, что мы здесь.

У этой волосы были темные и кудрявые. Она была старше, довольно полная, и на ней был мешковатый зеленый кардиган и такая же мешковатая черная юбка. И бусы на шее. На щеке у нее была большая родинка, из которой некрасиво рос черный волос.

Они обменялись обязательными поцелуями, как-то грустно обнялись и застыли так надолго. Мари не знала, как долго Бенуа Донель отсутствовал или почему он уехал. Он просто все бросил. Должно быть, он действительно хотел оставить все в прошлом: старую бабушку, безумную французскую актрису, воспоминания об умершей сестре, книгу, которую он украл.

Бенуа и старомодно одетая, расстроенная француженка закончили обниматься, и она заговорила. Естественно, по-французски и очень быстро. Все вокруг постоянно говорили по-французски. Это сводило Мари с ума. Лицо Бенуа оставалось непроницаемым, в то время как француженка расходилась все больше и больше. Судя по всему, она рассказывала ему о каких-то важных новостях.

– Кто это? – спросила Кейтлин. Мари покачала головой, но Кейтлин и сама тут же утратила интерес к собственному вопросу. – Моя футболка грязная, – сказала она.

Кейтлин вытянула руку. На рукаве было что-то красное. Мари узнала джем, который они ели на завтрак.

– Ничего, – сказала Мари. – Мы ее постираем.

Она надеялась, что женщина скоро уйдет. Или хотя бы предложит им поесть. В разговоре возникла пауза. Мари увидела, что Бенуа вспотел.

– Подойди, – позвал он Мари. – Это Софи. Мари.

Женщина как будто смутилась. Похоже, она не заметила ни Мари, ни Кейтлин. И – поскольку была француженкой – тут же прильнула к щеке Мари. Потом к другой. Мари ничего не могла с этим поделать. Женщина взъерошила волосы Кейтлин.

– Нет, – воспротивилась Кейтлин.

– Parlez-vous Français? [30]30
  Вы говорите по-французски? (фр.)


[Закрыть] – спросила женщина.

Мари покачала головой.

– Dommage. [31]31
  Жаль (фр.).


[Закрыть]

– Софи живет в соседней квартире, – пояснил Бенуа. – В доме престарелых был ее телефон. Моя бабушка умерла два дня назад.

– Твою мать, – выругалась Мари.

– Твою мать, – повторила Кейтлин.

– Она умерла? – спросила Мари.

– Она умерла, – сказал Бенуа.

– Но не здесь?

Мари бы не хотелось, чтобы Кейтлин увидела труп.

– В доме престарелых. Они хотят, чтобы я связался с ними и сказал, что делать с телом. Они меня ждали.

Софи в вязаном кардигане снова стала говорить что-то по-французски, отчаянно жестикулируя. Ее голос становился все громче и громче. Вдруг она обняла Бенуа – он заплакал.

– Папочка плачет? – спросила Кейтлин.

– Он писатель, – ответила Мари. – Он очень чувствительный. Все в порядке, Кит Кат. Все в порядке.

Людивин подошла к ним и опять принялась мяукать. Бенуа, растрогавшись, опустился на колени и принялся ее гладить.

– Pauvre chat, [32]32
  Бедная киса (фр.).


[Закрыть] – сказал он.

Бенуа Донель не знал, что ему делать дальше.

Мари это понимала. Ему нужна женщина, которая будет руководить им, говорить ему, как поступить. Но Мари не считала, что должна это делать. Он привез ее в Париж. Это его город. Предполагалось, что он отвечает за их благополучие – Мари и Кейтлин. Француженка продолжала говорить, показывая Бенуа какие-то бумаги. Она не осознавала, что он совершенно беспомощен.

– Мне нужно будет заплатить за кремацию, – сказал Бенуа, поглаживая кошку. – И позаботиться об этой квартире. Еще нужно оплатить счета и избавиться от вещей. Я остался один. Еще одно тело, Мари, о котором мне придется позаботиться. Я не думаю, что у меня хватит сил.

Зазвонил телефон. Он звонил и звонил не переставая.

– Я остался один, – повторил Бенуа.

Мари ему не сочувствовала. А она? А Кейтлин?

Он был не один. Хотя, может быть, он понимал, что Мари не может смотреть на него, так он ее злит. Мари надеялась, что это пройдет. Но это Софи, а не она положила руку на плечо Бенуа и сказала ему что-то ласковое, утешительное. По-французски, разумеется. Что Мари было совершенно безразлично. Она на это не подписывалась. На ложь, на измену и, уж конечно, на этот эмоциональный кризис.

Телефон все еще звонил.

– Réponds au téléphone? [33]33
  Ты возьмешь трубку? (фр.)


[Закрыть] – спросила потрепанная француженка. По голосу Мари поняла, что она волнуется. Ее саму звонящий телефон тоже тревожил. Она как будто чувствовала напряжение на том конце провода, чувствовала, как нервничает звонящий.

– Не отвечай, – сказала Мари. И удивилась, что это инстинктивное желание – защитить Бенуа, защитить себя – еще присутствует в ней.

Бенуа прошел в другую комнату.

– Oui? – сказал он в трубку.

И замолчал. Воцарилась долгая гнетущая тишина, которую нарушали только крики Людивин. Мари услышала, как Бенуа Донель повесил трубку. Через секунду он появился в коридоре. Вид у него был донельзя удрученный.

– Эллен, – сказал он, обращаясь к Мари. – Это была Эллен.

Софи быстро проговорила что-то по-французски.

Бенуа вскинул руку, как будто хотел оттолкнуть ее.

Сердце Мари бешено забилось. Она невольно отошла от входной двери, словно Эллен могла в любой момент ворваться в квартиру. Что она сказала? Где она? В Париже? В Нью-Йорке? Что она сказала? Что она собирается делать?

– Что она сказала? – спросила Мари.

Лицо Бенуа приняло какой-то серый оттенок. Волосы прилипли к взмокшему лбу. Не отвечая Мари, он подхватил Кейтлин на руки и ринулся к двери.

– Вниз, – потребовала Кейтлин.

Бенуа не опустил ее.

– Возьми кошку, – велел он Мари.

– Нет, – сказала Мари.

Бенуа поднял кошку.

– Моя золотая рыбка, – напомнила Кейтлин. – Пэрис.

– Чертова рыбка, – огрызнулся Бенуа. – Ладно.

Он протиснулся мимо Мари и француженки, держа одной рукой Кейтлин, а другой кошку. Каким-то образом он умудрился прихватить еще и аквариум с золотой рыбкой с кухонного стола и направился к двери.

– Пошли, – велел он Мари.

– Что она сказала? – повторила Мари. Бенуа Донель уже спускался по ступенькам, перепрыгивая сразу через две.

– Нам нужно идти, – объяснила Мари толстоватой француженке. Та наконец-то замолчала; рот ее был широко раскрыт от удивления. По крайней мере, Мари еще могла сказать «мы».

Мари вышла из квартиры покойной бабушки. Бенуа Донель мчался вниз по лестнице. В середине первого марша он выронил кошку, но Кейтлин и золотую рыбку держал крепко. Людивин пробежала несколько метров вперед и остановилась, чтобы подождать их. Мари стала медленно спускаться. Шесть лестничных маршей. Ступенька за ступенькой.

Людивин описывала круги вокруг такси и истошно мяукала. Таксист выругался на Бенуа, и Бенуа выругался в ответ. Обмен любезностями происходил на французском, так что Мари могла отключиться от разговора, а Кейтлин не могла повторить услышанное. Пока еще не могла. Бенуа никак не удавалось поймать чокнутую кошку. В какой-то момент он все же схватил ее, но Людивин выпустила когти и оставила длинную кровавую полосу на его щеке.

– Твою мать! – выкрикнул Бенуа, перейдя на английский.

– Папочка ругается, – сказала Кейтлин.

– Зачем ты ее взял? – спросила Мари. – Мы сами о себе не можем позаботиться.

Как все эти чемоданы, которые пересекли вместе с ними Атлантический океан. Бенуа понятия не имел, что нужно взять с собой, а что оставить в прежней жизни. Он не знал, как начать новую жизнь. Он уже вернулся к ошибке прошлого, к французской актрисе, Лили Годе. Людивин была противная и уродливая.

Кейтлин, к счастью, думала, что все это игра. Она ожидала, что в конце этого длинного дня мама, вернувшись с работы, подоткнет ей одеяло. Она не понимала, что ее жизнь кардинально изменилась. Кейтлин сидела на коленях у Мари. Никакого детского сиденья – оно осталось в Нью-Йорке, в доме из коричневого кирпича. В такси даже не было ремней безопасности, но в этот раз Кейтлин ничего не спросила.

– Кис-кис-кис, – смеялась она. – Киса бегает.

Мари в ярости наблюдала за Бенуа Донелем.

Она злилась не из-за французской актрисы, не из-за украденной книги, а из-за теперешней дурацкой ситуации. Из-за данной конкретной минуты. Она злилась на покойную бабушку, на то, что Бенуа на общественном транспорте притащил их в эту жуткую квартиру, что не предоставил обед в ту же секунду, как Мари захотелось есть. За то, что их местонахождение было уже раскрыто. Эллен уже вычислила, что они в Париже, в квартире бабушки. И кто знает, что еще ей было известно.

Похоже, Эллен знала о своем муже такие вещи, которых не знала Мари. Было время, когда они делились секретами, вместе готовились к контрольным, пекли шоколадное печенье.

– Я позабочусь о нас, – сказал Бенуа Донель.

Он дышал часто и тяжело, как будто у него вот-вот случится сердечный приступ. Глаза у него были испуганные, взгляд дикий. Он бездумно смотрел, как Людивин мечется по машине. Потом поднял руку и вытер кровь со щеки. Мари сжала его ладонь в своей.

– Merci, [34]34
  Спасибо (фр.).


[Закрыть] – сказал Бенуа.

Мари не выпустила его руку.

Возвращение в город заняло гораздо меньше времени, чем утренняя поездка. Кошка постепенно успокоилась и принялась расхаживать туда-сюда.

Мари показалось, что она узнает улицы, по которым они проезжали. Когда такси остановилось, она увидела, что они снова находятся возле дома Лили Годе.

– Нет! – воскликнула Мари.

– Мы поедем в отель, – сказал Бенуа. – Эллен позвонит в банк и найдет нас. Voilà. Fini. [35]35
  Вот так. Все (фр.).


[Закрыть] Все кончено. Наша grande [36]36
  Великая (фр.).


[Закрыть] история любви. Un désastre. Merde, merde, merde. C’est tout. [37]37
  Катастрофа. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Все кончено (фр.).


[Закрыть]

Даже Бенуа Донель теперь заговорил по-французски, хотя никакой нужды в этом не было. Он говорил с ней, Мари.

– Она нашла тебя в квартире твоей бабушки, – заметила Мари. – Почему она не может найти тебя у Лили?

– Она ничего не знает о Лили.

Это было уже кое-что. Но все равно мало. К тому же Бенуа был недостаточно умен, чтобы перехитрить свою жену. Плюс у него не было собственных денег.

– Что такое merde? – спросила Кейтлин.

Мари улыбнулась. Ребенок схватывал французские ругательства на лету. Умная девочка. Вундеркинд.

– У меня есть деньги, – сказала она. – Наличные. Доллары. Я заплачу за отель. Сама. Мы можем поселиться в отеле. И принять ванну.

Бенуа наконец-то посмотрел на Мари с неподдельным интересом.

– Может быть, – сказал он. – Peut-être. [38]38
  Возможно (фр.).


[Закрыть] Отель. У тебя есть деньги? Сколько? – Не дожидаясь ответа, он вытащил из кармана горсть скомканных купюр. – Но сначала я должен выпить.

Он заплатил таксисту, и они вышли на вымощенную булыжником улицу. Бенуа держал уродливую, измотанную кошку, Мари держала за руку Кейтлин. Во всяком случае, они вернулись в настоящий Париж; выбрались с этого ужасного социального дна. Такси рвануло с места с такой скоростью, что Мари вздрогнула. У нее все еще была Кейтлин, они все еще крепко держались за руки. И у нее еще оставался рюкзак. Где-то они потеряли дорожную сумку Кейтлин, Мари не знала где. В кафе. На лодке. В метро.

– Пэрис! – закричала вдруг Кейтлин. Ни Мари, ни Бенуа не поняли, о чем она. – Пэрис.

Ее глаза стали быстро наполняться слезами. Просто удивительно, что до сих пор она ни разу не заплакала, подумала Мари.

– Что такое? – спросила Мари. – Что такое, Фасолинка? Мы в Париже. Ты хочешь есть? Ты устала?

– Моя рыбка. Пэрис.

Рыбку они тоже потеряли. Бенуа нес ее вниз, все шесть лестничных маршей, но, должно быть, оставил на тротуаре, когда они садились в такси.

– Эта золотая рыбка, – в сердцах сказал Бенуа, когда Кейтлин заревела по-настоящему, – моя самая худшая идея.

– Я могу назвать парочку еще хуже, – съязвила Мари.

– Не будь такой жестокой.

– Нет, – усмехнулась Мари. Только сейчас она заметила, что на руке у нее тоже длинная кровавая царапина – сувенир от Людивин. – Я никогда не буду жестокой. Только не с тобой.

Бенуа присел на корточки перед Кейтлин и заглянул ей в лицо.

– Все хорошо, ma petite. Теперь у нас есть кошка. Это даже лучше. Она может быть твоей. Хорошо? Хочешь иметь свою собственную кошку?

Он протянул Кейтлин Людивин. На спине у кошки были залысины, один глаз залеплен гноем. Мари не хотела, чтобы Кейтлин прикасалась к ней. Она покачала головой, и Кейтлин отдернула руку.

– Тебе не нравится кошка? – спросил Бенуа.

Кейтлин покачала головой.

– Ладно, – сказал Бенуа. – Не трогай ее, если не хочешь. Давайте чего-нибудь выпьем. Попьем. Хочешь молока?

– Да.

Кейтлин всегда хотела молока.

– Мы закажем тебе макароны с сыром, – сказала Мари, хотя знала, что, возможно, и не сможет выполнить это обещание.

Они отправились в тот же самый ресторан, где ужинали накануне. Бенуа сразу заказал пиво, потом взял у официанта меню. Он не спросил Мари, что она будет.

– Мне тоже, – сказала Мари. – Пиво. И молоко. – Она показала на Кейтлин. – Пожалуйста.

Официант бросил на нее недовольный взгляд. Они что, полагают, что Мари, находясь в кризисной ситуации, будет еще и делать вид, что знает французский? Вставит парочку merci? Еще чего.

Он прекрасно понимает ее и без этого. Официант сказал что-то Бенуа, упомянув le chat, и между ними завязался спор. Официант говорил громко и показывал на дверь.

Мари увидела, что к ним направляется менеджер. Во всяком случае, мужчина, очень похожий на менеджера.

– Мне нужна твоя сумка, – сказал ей Бенуа.

– Зачем? В рюкзаке Мари находилось все ее имущество.

Кроме того, что там лежало, у нее не было ничего. Но Бенуа схватил его, расстегнул молнию и начал вываливать личные вещи Мари прямо на стол. Ресторан был простой, но элегантный, с полированной барной стойкой, зеркалами, деревянными столами и огромным зеркальным окном.

– Не надо, – сказала Мари.

Куча вещей на столе продолжала расти. Ее любимые джинсы, простое белое хлопковое белье, несколько пар аккуратно свернутых полосатых носков, мятое шелковое кимоно Эллен, «Вирджини на море», драгоценная книжка Мари, оставшаяся со времен тюрьмы; она все еще была реальна, она существовала, несмотря на правду, которую недавно узнала о ней Мари. Книга скрылась под другими вещами. Красное платье, пара футболок, тоненькая пачка писем, перехваченная резинкой. Письма были от Хуана Хосе, всего три, единственные письма, полученные ею в тюрьме. Ни в одном из них не было и тени намека на то, что он собирается покончить с собой.

Еще белье, бутылка кокосового шампуня. Зубная щетка и паста в прозрачном пластиковом футляре. Три серебряных браслета. Вся жизнь Мари была здесь, на столе во французском ресторане, выставленная на всеобщее обозрение. Маленькая и грустная коллекция, свидетельство ее существования.