Текст книги "Женщины для развлечений"

Автор книги: Марк Олден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Народная армия Вьетнама, как называли себя северные вьетнамцы, затягивала удавку на шее Сайгона. Падение города ожидалось в ближайшее время. Боясь поимки и казни, южновьетнамские полицейские и разведчики сбегали сотнями. Многие годы они пытали и убивали коммунистов, сажали красных и подозреваемых в ужасные «тигриные клетки». Так что у любого представителя южновьетнамской тайной полиции и разведки были причины скрыться поскорее. Коммунисты умели разделываться с врагами, смывали кровь кровью.

Сон слышал о многих случаях, когда полицейские прилагали особые усилия, чтобы не покинуть Сайгон с пустыми руками. Под предлогом сбора средств для защиты города они грабили банки, ювелирные магазины и богатые дома. Сама обстановка склоняла к грабежам. Упустить свой шанс значило упустить его навсегда. Никто не понимал этого лучше, чем Сон.

Кровавый след привёл его к большому пустому кабинету, который принадлежал, вероятно, кому-то из старших офицеров. Об этом говорил толстый ковёр и бар в углу, наполненный бутылками коньяка, виски и перно. И стол тут солидный, с лампой, интеркомом, телефоном, карманным калькулятором. Нашлось тут место и для небольшого конференц-стола и кресел. Лишь стенной сейф показывал – что-то не в порядке. Он был открыт и пуст.

Следы крови позволяли предположить, что Рэндом рухнул на пороге этого кабинета, потом собрался с силами и пошёл дальше по коридору. Сон поднял руку в молчаливом сигнале Киму Шину и солдатам: ни звука.

Сон повёл их к пустой конторской зоне, разделённой примерно на дюжину клетушек. Здесь тоже признаки поспешного бегства. Ящики столов выдвинуты, картотечные ящики опрокинуты, шкафы и вешалки для одежды валяются на полу. В пишущих машинках торчат недопечатанные бумаги, земля в цветочных горшках пересохла. На дисплеях терминалов ярко светятся пустые экраны. Пахнет в клетушках страхом и отчаянием.

Внезапный звук справа заставил Сона резко повернуться, он чуть не начал стрелять, но понял, что целится в звенящий телефон. От испуга у него стало поверхностным дыхание, он даже пошатнулся. Превозмогая резкую боль в желудке, Сон закрыл глаза и стиснул зубы. Через несколько секунд открыл глаза и выпрямился, как и подобает офицеру. Однако прошло некоторое время, прежде чем он успокоился и приказал обыскать всю перегороженную зону.

Обыск клетушек ничего не дал. Сон подумал – опять время зря потрачено. А Рэндом за это время мог хорошо спрятаться. Но именно Сон в его нетерпении и взял след, проявившийся у задней перегородки и уходивший направо, в освещённый флуоресцентными лампами коридор. Туда он и бросился, не дожидаясь остальных.

Его люди догнали Сона в конце коридора, где он рассматривал стеклянную дверь у выхода на лестницу. Он искал проводки – дверь могла быть заминирована. Или с той стороны привязано ружьё, которое выстрелит, если потянуть за ручку двери.

Вьетконговцы использовали восемьсот тонн взрывчатки в месяц на всяческие взрывные ловушки, вся она бралась из неразорвавшихся американских бомб и снарядов. Сону это казалось ироничным. Что же до отступающих южных вьетнамцев, то им было не до таких фокусов. Раз уж Рэндом здесь прошёл и не взорвался, можно особо не беспокоиться.

Не касаясь двери, он осмотрел через стекло ржавую металлическую лестницу, ведущую вниз к стальной двери. За стальной дверью простирался коридор с офисами и подсобными помещениями по обе стороны. Были там и комнаты отдыха, маленький кафетерий и, самое важное, два компьютерных зала. По делам службы Сону случалось заходить в компьютерные залы, он обменивался информацией с южными вьетнамцами. И Рэндома встречал в коридоре несколько раз, но они никогда не разговаривали.

Южновьетнамская разведка производила на Сона самое неблагоприятное впечатление. Впрочем, она полностью соответствовала правительству Южного Вьетнама, слабому и продажному. Без поддержки американцев оно бы давно рухнуло.

Что же до американской армии, то она была на грани распада уже несколько месяцев, подрываемая массовым дезертирством, наркотиками, систематическим истреблением офицеров их же солдатами. Такая армия не была нужна никому, кроме проституток, чёрнорыночников и торговцев наркотиками. Сон, как и некоторые другие агенты корейской разведки, писал в донесениях, что Соединённые Штаты проиграли не только войну, но и свою душу. Рассматривалась и ещё более важная сторона дела: как эта катастрофическая авантюра повлияла на американский народ в целом. Корея намеревалась использовать все эти сведения в будущих экономических и военных взаимоотношениях с Соединёнными Штатами.

У двери, ведущей вниз, Сон приказал солдатам идти вперёд. Рэндом здесь не взорвался, но зачем рисковать. Если что, пусть в воздух полетят чужие руки и ноги.

С автоматами наготове трое солдат благополучно прошли дверь. Когда Сон и Ким Шин вышли следом за ними на лестничную площадку, один из солдат уже обнаружил кровавый след на узкой металлической лестнице, которая спускалась на один этаж вниз и переходила в коридор. Не спуская глаз со стальной двери, Сон опять знаком призвал к тишине и первым ступил на лестницу. При мысли о стодолларовых матрицах ему хотелось танцевать…

Приблизившись к стальной двери, он решил войти первым. О возможных минах Сон уже не думал. Нельзя упустить приз, который ждёт его в коридоре. Он взялся за ручку, сделал глубокий вдох и медленно открыл дверь.

Задерживая дыхание, Сон вошёл в коридор, где было тихо и сыро. Кровь, ещё свежая и видная отчётливо, вела в компьютерный зал слева. Сон услышал в приоткрытую дверь, что кто-то говорит по-вьетнамски. Пахло сигаретным дымом.

Сильно потея, он крадучись пошёл вдоль кровавого пунктира на каменном полу. Позади него солдаты заглядывали в пустые комнаты – осторожность стала для них чем-то естественным. У компьютерного зала Сон остановился – так, чтобы его не было видно изнутри – и прошептал Киму Шину: «Свидетелей оставлять не будем. Никто не должен знать, что стало с матрицами». Ким Шин согласно кивнул.

Сон поднял свой пистолет-пулемёт над головой, показывая его солдатам. По счёту три он резко опустил руку и бросился внутрь.

Оказался он в серой комнате без окон, набитой компьютерами, терминалами, принтерами. Люди Сона быстро направили оружие на четырёх вьетнамцев. Вьетнамцы окаменели, и одному из них, который прикуривал сигареты, спичкой обожгло пальцы.

Другой же – в нём Сон узнал лейтенанта тайной полиции – только что поставил последний из четырёх чемоданов перед принтером у дальней стены. Лейтенант начал протестовать, но корейцы его перекричали. В смутные времена с вооружёнными людьми не спорят. Лейтенант, естественно, умолк.

Рэндом. С остекленевшими глазами и открытым ртом сидел он на полу, спиной к какому-то устройству в чехле. Рядом стояла на коленях молодая евразийка и держала его за руку. Корейцы кричали и ругались, ударами прикладов заставляя вьетнамцев опуститься на колени.

Отшвыривая ногами пустые банки от кока-колы и вьетнамские газеты, Сон подбежал к Рэндому, вытащил у него из-за пояса «Кольт» и бросил своим солдатам. Потом сунул свой пистолет Рэндому под подбородок. Сон был так взволнован, что едва выговаривал слова.

– Матрицы. Где они?

Рэндом молча смотрел в потолок невидящими глазами, а евразийка показала на лежащую рядом вьетнамскую газету, свёрнутую, испещрённую кровавыми отпечатками пальцев. Сон потянулся к ней дрожащей рукой. Медленно, почти благоговейно он развернул газету. И увидел матрицы. Две тонкие пластинки металла, чуть больше бумажной сотни.

Вне себя от восторга, он опять сложил газету, крепко сжал руками и поднялся. Вдруг он захихикал. Неплохую операцию он провёл. Жаль, отец и мать не дожили до этого дня. Сон начал танцевать чечётку – пистолет в одной руке, долларовые матрицы в другой. Щёлканье каблуков дробило тишину и фоновое гудение компьютеров. У Сона было восхитительное настроение, а на всех остальных он плевал.

На солдат, стоявших разинув рты. На евразийку, смотревшую на него как на сумасшедшего. Они просто ничтожества, человеческие нули. Он захватил матрицы. Счастье, которое так долго ускользало, теперь у него в руках. С этим ощущением не хотелось расставаться никогда. С той стороны комнаты ему улыбался Ким Шин, знавший, что значит для друга этот момент.

Сон перестал танцевать, улыбнулся женщине.

– Как тебя зовут?

Она сейчас держала Рэндома в руках, склонившись к нему так, что чёрные, до плеч волосы закрывали её лицо.

– Констанс Херайль. Я его невеста, – ответила она по-английски с французским акцентом.

– Уж скорее, игрушка стареющего мужчины. Что делаешь здесь ты и эти полицейские?

Она повернула к Сону заплаканное лицо.

– Он собирался увезти меня на Гавайи. Мы хотели пожениться там и жить у океана.

Эта картина счастливого будущего показалась Сону выдумкой, причём не очень оригинальной. Американские солдаты часто увозили куда-нибудь вьетнамских и евразийских женщин – потрахаться. Однако же Харрисон Рэндом в отчаянном положении обратился именно к этой Херайль. Кого ещё он попросит о помощи? Не американское посольство, разумеется. Хихикая, Сон подумал: я вышиб из-под него лестницу, и Рэндом сейчас дрыгает ногами.

Чувствуя себя всё более уверенным, он внимательно рассматривал женщину. Лет двадцати с небольшим, аккуратная задница, груди увеличены силиконом, чтобы нравились американцам.

Слёзы Констанс не трогали Сона. Он считал, что она себя жалеет, а не об умирающем скорбит. Рэндом был её билетом из Сайгона, билетом, который вдруг аннулировали. Если она не найдёт другой выход, скоро окажется в коммунистическом лагере перевоспитания, где её в перерывах между мытьём уборных и рубкой деревьев будут насиловать охранники.

Сон чуть наклонился, чтобы лучше рассмотреть Констанс Херайль – или, вернее, её удостоверение с фотографией, пришпиленное к лёгкой блузке. Она работала в административном аппарате Национальной полиции. Вообще-то для неё и этих четырёх более нормальным было бы сбежать, как сделали остальные здесь. Или Рэндом сказал им о матрицах? Сон чувствовал – что-то тут не так.

Его внимательный взгляд обвёл четыре чемодана и вьетнамцев, стоящих на коленях и с руками на затылке. Их оружие, американские автоматы и пистолеты, люди Сона отобрали и положили на крышку принтера. Держались вьетнамцы довольно уверенно, и Сон решил, что они из полиции или разведки. А Констанс Херайль, вероятно, секретарша или клерк. Его беспокоило, что эти пятеро всё ещё здесь, когда остальные давно разбежались.

– Чем ты занимаешься в Национальной полиции? – спросил он у женщины.

Она погладила лоб Рэндома своими длинными пальцами, на которых оранжевели ногти. Глаза у американца были закрыты, дыхание хриплое.

– Он умирает.

Схватив её за волосы, Сон сильно дёрнул.

– Кем ты работаешь?

Морщась от боли, она ответила сквозь бузы.

– Банк данных. Я работаю с компьютерными данными.

– А эти господа с тобой, чем они занимаются, когда не путешествуют с чемоданами?

– Пожалуйста, мне больно. Они полицейские. Они заплатили мне, чтобы я им помогла.

– В чём помогла?

– Собрать ленты из машин. – Постанывая, она тянула за руки Сона, но ничего сделать не могла. Она мучилась от боли, и поэтому вдруг показалась ему красивой. Сон чуть не расхохотался. Подумать только, понравилась такая старуха. Если не её боль, он бы на неё и не взглянул дважды. Его забавляло, как легко поддаётся человек страсти.

Он отпустил волосы, позволил женщине опуститься на пол. Теперь Сон всё понял. Полицейские пришли в компьютерный зал украсть документы. Не умея обращаться с компьютерами, они захватили с собой госпожу Большие Титьки, чтобы она отыскала ленты и извлекла информацию из компьютеров, не повредив её. А эти четыре чемодана в том конце комнаты, надо полагать, набиты лентами, досье и прочим.

Похлопывая себя по бедру сложенной газетой, Сон быстро размышлял. В конце войны компьютерный зал стал золотым рудником. Если бы Сон не был так занят долларовыми матрицами, он бы это понял намного раньше. И сделал то, что пытаются сейчас сделать эти полицейские.

Специальная полиция и разведка Южного Вьетнама вели дела на пойманных коммунистов, которые стали информаторами или перебежчиками. Содержались в делах также имена шпионов во вьетконге и северных службах. Для коммунистов это были имена людей, которые пытали и убивали их товарищей.

Вот почему Сон знал, что Народная армия, если потребуется, опустошит свой кошелёк, чтобы купить эти документы. Он не думал, что победители откажутся от возможности проявить жестокость. Победители никогда от неё не отказываются. Если ты выиграл войну, то что бы ты ни делал, всё правильно.

Четверо полицейских, стоявшие сейчас на коленях, должны были знать ценность этой информации. Иначе зачем возвращаться сюда, если они могли бы уже пересекать границу? По опыту Сон знал, что в период кризиса южные вьетнамцы скорее сбегут, чем останутся. Тогда что же могло задержать сейчас в Сайгоне нормального агента разведки или полицейского? Годами южновьетнамская армия рассуждала ногами. Зачем же меняться?

Разве что ты жаден и увидел шанс разбогатеть.

Сон видел всё это так: четверо полицейских уже договорились о продаже документов коммунистам. Хотя документы давно следовало уничтожить, чтобы не подвергать опасности указанных там людей. Однако все разбежались, думая только о собственном выживании, а дела оставили нетронутыми. Ничего удивительного. Если Сон и усвоил что из армейской службы, то одну истину: на войне выживают только трусы. И в данной ситуации выходом было только бегство.

А ему судьба предоставила вторую возможность разбогатеть. Он заберёт дела и сам продаст их коммунистам. Выжмет из товарищей как можно больше. У каждого человека есть свой день, и сегодня как раз черёд Сона. Если не сумеет этим воспользоваться, он дурак. А быть дураком хуже смерти.

Всё происходит тройками. Ещё мальчиком он потерял мать, отца и невинность в один ужасный день. Сегодня он захватил валютные пластины, у него под носом ценнейшие документы, а хитрый и ловкий Ким Шин обещал свою помощь в изготовлении фальшивых денег. После многих лет борьбы счастье наконец упало Сону в руки. Первый раз в жизни он чувствовал себя везучим. А с этим чувством пришло и убеждение, что теперь ему доступно всё.

Сон подошёл к дальней стене, положил свёрнутую газету на один из чемоданов, потом вернулся и встал перед полицейскими. Они не выглядели обычными сайгонскими ковбоями в красивой одежде и тёмных очках, которые, уклонившись от призыва в армию или дезертировав, ездят на мотороллерах и подрабатывают сводничеством или мелкими кражами. Эти четверо были крутые ребята, из тех, что привыкли командовать, а свою мать продадут за чашку риса.

Лейтенант Дау – Сон его раньше встречал – был невысокий человек лет тридцати с холодными глазами, на шее у него висело маленькое золотое распятие. Сону он не нравился: упрямый дурак, интересовавшийся всегда только собственным мнением. Мрачный и угрюмый, он не умел завоёвывать друзей и поэтому повышения так и не получил.

Сон с ним никогда не работал, ибо Дау был скорее карателем, нежели сборщиком информации. На допросах в тайной полиции он умел сломать любого вьетконговца или сочувствующего, кто оказывался слишком неподатливым для других следователей. Дау всегда подключали в конце игры.

Напротив угрюмого лейтенанта Сон и остановился.

– Кому ты продаёшь эти дела?

Возмущённый Дау смотрел в сторону, не желая встречаться взглядом с корейцем.

– Вы не имеете права угрожать нам оружием, капитан. Мы здесь по делам службы, и вас это не касается. Так что оставьте эти игры и дайте нам заняться работой.

Сон хихикнул.

– Какой ты деловитый. Несгибаемый под огнём. Все крысы покинули тонущий корабль, кроме тебя. Похвально. Только вот то, зачем ты явился сюда, не имеет отношения к делам службы. Спрошу тебя ещё раз. Кому ты продаёшь эти дела?

Дау уже не мог себя сдержать. Дёрнув головой вперёд, он с чувством и обильно плюнул на отглаженные брюки корейца – чуть выше колена.

В напряжённой тишине Сон посмотрел на свои брюки и печально покачал головой. Потом выстрелил Дау в левый глаз.

Один шаг вправо, и он оказался перед следующим вьетнамцем.

– Имя покупателя? – проговорил он.

Капрал Манни Деккер, с автоматом «М-16» в руке, стоял на лестничной площадке в главном бараке Национальной полиции и смотрел на кровавый след.

Он сильно потел в своём кителе, укреплённом металлическими пластинками. Год в Сайгоне, а он ещё не привык к жаре. Пистолет 45 калибра на бедре весил тонну, мучил голод – он не ел с ленча. Но больше всего сейчас беспокоила Деккера кровь.

Она вела вниз по железной лестнице, в открытую дверь, за которой виднелся серый коридор. Деккер и морские пехотинцы Айвен Ла Порт и Макси Твентимэн, хорошо вооружённые и в штатском, сопровождали агента ЦРУ Брайена Шоу в компьютерный зал – дальше по коридору он и располагался. Морские пехотинцы должны были помочь Шоу в уничтожении компьютеризированных записей приблизительно о восьмидесяти тысячах вьетнамцев, которые сотрудничали с южновьетнамским правительством и американцами во время войны.

Война уже проиграна. Сайгон окружён войсками коммунистов, их танки подошли на расстояние мили и продолжают понемногу приближаться. Америка истратила на войну миллиарды долларов, при этом погибло около миллиона вьетнамцев и больше пятидесяти тысяч американских солдат.

Но в конце концов победила армия в чёрных пижамах и сандалиях из старых автомобильных покрышек, способная совершать многомильные марш-броски на горстке риса в день, промытого водой из лужи. Армия, где деревни провожали своих людей похоронной службой, прежде чем они уходили на юг по тропе Хо Ши Мина воевать…

Шоу был полный тридцатипятилетний калифорниец, его семья держала ферму аллигаторов, а сам он был известен тем, что на приёмах ЦРУ веселил гостей, жонглируя тарелками на длинных палках, насвистывая при этом «Танец с саблями». Уничтожить дела послали именно его потому, что он держал в руках информационную сеть ценных вьетнамских контактов и знал, что искать в компьютерном зале.

Деккеру уже приходилось сопровождать его на секретные задания, и он считал агента человеком старательным, но не очень умным. Как и многие другие агенты, Шоу пошёл в разведывательное управление потому, что не хотел сражаться. Лучше перекладывать бумаги с места на место за столом, чем получить вьетконговскую ракету между ног.

Небольшая прогулка, сказал Шоу об их миссии в оставленные бараки Национальной полиции. Мы входим, объяснил он Деккеру, уничтожаем всё, что может засветить местных в нашей команде, и уходим. «Уж это мы обязаны для них сделать. Если комми захватят эти документы, всем, кто там указан, полный конец. Но ты не беспокойся. Будет прогулка».

Но у Деккера – он в то время служил морским пехотинцем в охране американского посольства – появились другие мысли на эту тему. Кровь в коридоре: может, это как раз одна из тех миссий, после которых домой возвращаются в мешке. Для начала – чья это кровь? И что делает раненый? Уже умер или притаился где-нибудь, готовый стрелять в первое лицо, которое появится из-за угла? Через семьдесят два часа Деккер ожидал эвакуации из Сайгона. Не хотелось бы сейчас войти в статистику.

Ла Порт и Твентимэн, тоже морские пехотинцы из охраны, не меньше его хотели покинуть Вьетнам целыми. Макси Твентимэн, высокий двадцатичетырёхлетний сельский парень из Джорджии, был особенно твёрд в намерении не погибнуть здесь. Как он сказал Деккеру, «Если меня прикончат, позаботься, чтобы мою деревенскую задницу отправили в округ Мэйкон. Здесь лежать не хочу».

Ла Порт о смерти не говорил: ещё накличешь. Он был стройный симпатичный пуэрториканец из Бруклина, попал в морскую пехоту одновременно с Деккером, но начальную подготовку проходил в Калифорнии. Через шесть месяцев после того как Ла Порт и Деккер приехали во Вьетнам жена Ла Порта, Люсетт, родила Феликса Рэймонда Ла Порта-младшего в бруклинской больнице. Чем ближе к отъезду из Вьетнама, тем больше Ла Порт беспокоился, что умрёт и не увидит жену и сына. Раньше он встречал каждый новый день криком – домой, домой, домой! А сейчас суеверный Ла Порт вообще перестал упоминать о доме.

Ещё «на гражданке» они с Деккером познакомились на нью-йоркских турнирах по карате, где оба выступали в среднем весе. Ла Порт дрался неплохо, но по быстроте и способности проводить комбинации сравниться с Деккером не мог. Деккер победил его три раза подряд, без труда.

После прохождения начальной подготовки оба оказались в школе охранников морской пехоты, оба с радостью увидели знакомое лицо. В те дни Ла Порт служил с большой охотой, стремился стать «мустангом», то есть рядовым, который добился офицерского звания.

Один из самых счастливых моментов Деккера в морской пехоте был связан с Гэйл. Она, не его родители, прилетела из Нью-Йорка в день его выпуска – он заканчивал начальную подготовку.

На этом кончались три месяца ада. Инструкторы переставали называть тебя слизью, дерьмом, коммунистическим педиком, или этой низшей формой жизни, штатским. В День Выпуска они наконец называли тебя морским пехотинцем, что отказывались делать три месяца подряд. Морской пехотинец – значит, на земле тебе равных нет. После этого лагеря начальной подготовки всё казалось лёгким, даже и школа охраны.

Перед вступлением в морскую пехоту Деккер получил нидан, чёрный пояс, второй дан в карате, добился он этого ценой крови, своей и чужой. Он заработал больше тридцати трофеев, соревнуясь с лучшими бойцами страны, при этом потерял несколько зубов и сломал несколько костей.

Уверенность в себе придавала ему энергии. Деккер был уверен, что может побить кого угодно. Он чувствовал себя королём и ходил как король. Однако ничто не могло сравниться с тем чувством, которое он испытал на плацу под жарким солнцем, стоя со своей ротой, когда впервые сделал шаг вперёд уже морским пехотинцем. Защипало в носу, и Гэйл он любил так сильно, как никогда в жизни.

Она знала, какой это важный для него день. Когда манхэттенский ресторан, в котором она работала официанткой, не захотел дать маленький отпуск, Гэйл уволилась и прилетела к нему. А у Деккера это получился особый период в жизни: время, когда он всем был доволен.

Мать Деккера, посредственная певичка на Бродвее, и отчим, актёрский агент, даже не подумали его навестить. Он им вообще не был нужен. Их жизнь концентрировалась вокруг шоу-бизнеса. Деккер не имел отношения к шоу-бизнесу, и это делало его неличностью.

Глядя на эту пару, Деккер убеждался, что ложь и всяческие фокусы очень даже помогают добиться своих целей. Нет более опасных людей в мире, чем люди хитрые. Этот урок он запомнил хорошо.

Его родного отца, ветерана Второй мировой войны, призвали с началом Корейской войны, и он погиб, когда северный кореец вытащил чеку у гранаты: взорвались оба. Но дело, конечно, не в родном отце, просто он понял однажды, что его мать и отчим – вовсе не те люди, с которыми он хотел бы общаться. Они не давали ему чувства эмоционального покоя и безопасности, он рос в состоянии постоянной настороженности. Семейная жизнь оказалась первым контактом Деккера с тёмной стороной жизни.

В охранной школе морской пехоты его и других отборных парней учили охранять американские посольства и консульства. Но сначала он использовал две недели отпуска, положенные после курса начальной подготовки. Провёл он эти две недели у Гэйл в Нью-Йорке, матери позвонил – потому что Гэйл так сказала – но заходить не стал.

Его мать тоже позвонила один раз, сообщила, что они переезжают, их новый дом в Уэстчестере, там пруд, теннисный корт и двухсотлетний дуб. Деккер обещал писать и писал, действительно отправил два письма за первый свой месяц в Сайгоне. Оба остались без ответа. А от Гэйл приходило больше двадцати писем в месяц.

Однако Вьетнам сильно изменил Деккера, и эти изменения не могли не повлиять на его отношения с Гэйл. Там он убивал – вначале отражая попытку вьетконговцев проникнуть в посольство, позже при сопровождении американского посла в аэропорт, где он инспектировал эвакуационные процедуры. Убийства обнажили тёмную сторону Деккера, нечто такое, что он боялся принести домой, к Гэйл.

Во Вьетнаме он видел вещи, описать которые невозможно. Ну разве выразишь словами, каково это – войти в морг и увидеть голые тела мёртвых американских солдат, сидящих на стеклопластиковых стульях, лица зашиты, разорванные взрывами до неузнаваемости, лица более ужасные, чем в любом фильме ужасов.

Или девятилетняя вьетнамка, без ног, милейшая девочка, которая очень постаралась убить Деккера и чуть в этом не преуспела. Это произошло однажды вечером, четыре месяца назад, когда Деккер, Ла Порт и Твентимэн вышли из бара недалеко от бараков ЦРУ. Деккер и Твентимэн уходить не хотели, потому что этот бар был одним из немногих мест в Сайгоне, где попадались круглоглазые белые женщины – медсёстры, например, посольский персонал и прочие. Но скучавший по дому Ла Порт хотел позвонить туда перед Рождеством и потащил их за собой.

Как раз когда они выходили из бара, в дверь вкатила безногая девочка на маленькой платформе, она держала мятую жестянку с поблекшими цветами на продажу, а на круглом личике играла тёплая улыбка. Ла Порт купил два цветка, сказав, что это для его Люсетт и Феликса. А Деккер взял и купил вдруг по цветку себе и Твентимэну. Он где-то читал, что цветы – язык любви. Ла Порт любил Люсетт и маленького Феликса. Оставался вопрос о Гэйл – любит ли ещё её Деккер?

В квартале от бара Твентимэн, самый пьяный из троих, заявил во всё горло, что он лучше намажет голую задницу мёдом и сядет на муравейник, чем проведёт лишний день в этой сральне под названием Вьетнам. А через секунду они услышали взрыв.

И крики. Быстро повернувшись, они увидели огромный огненный шар на том месте, где только что стоял бар. Позже им сказали, что к платформе безногой девочки была привязана пластиковая взрывчатка. Подбили её на это вьетконговцы. Девочка убила себя и двенадцать американцев. Когда Ла Порт сказал – я спас вам жизнь, ребята, я и моя семья, Деккер не стал спорить. Единым словом не возразил.

Но в ту ночь и ещё много ночей безногая девочка оживала для Деккера. В его снах взрыв повторялся снова и снова, вопли умирающих раздирали ему голову, жадными руками охватывал адский жар горящего здания. Он видел, как его тело разлетается на части, в воздухе веер из крови и обломков костей, огонь пожирает ему глазные яблоки – и просыпался с криком, в холодном поту. Он понимал, что это чисто психическое, но поделать с собой ничего не мог.

По кровавому следу.

В коридоре Деккер остановился ярдах в двенадцати от входа в компьютерный зал, Ла Порт и Твентимэн – чуть позади него. Кровь прокапала пунктир прямо в дверь, без остановок. Из дверной щели доносились голоса, и это беспокоило Деккера. Пока неизвестно, кто там, автоматы должны быть со снятыми предохранителями.

Хотя номинально отрядом командовал Шоу, в случае осложнений главным становился Деккер. Это знали и морские пехотинцы, и сам Шоу. Ну – тут никаких проблем. Шоу вполне устраивало, что в кризисной ситуации решать будет кто-то другой.

В отряде был ещё один морской пехотинец, рядовой Эл Джеллички. Сейчас он охранял у входа в барак их машину, подержанный «Пежо»: вооружённые вьетнамские дезертиры хватали всё, что не было крепко приколочено. Деккер взялся уже за радиопередатчик, свисавший у него с пояса – может быть, лучше вызвать Джеллички сюда. А Ла Порта отправить на его место. Там он меньше будет волноваться. Хотя, может быть, и нет.

Деккер внимательно посмотрел на пуэрториканца – тот казался достаточно спокойным. Он будто понял, о чём думает Деккер.

– Я в порядке. Давай закончим здесь побыстрее и будем собираться.

– Поехали, – прошептал Твентимэн, державший в огромных ручищах ружьё.

Деккер сделал Шоу знак отойти подальше и улыбнулся, когда тот аккуратно переступил через кровь. Шоу, на котором под габардиновым костюмом был пуленепробиваемый жилет, таскал с собой два револьвера 38 калибра, по одному в кармане пиджака. Когда Деккер сказал ему держать револьверы в руках, агент побледнел от страха.

Морские пехотинцы первыми войдут в дверь. Шоу не возражал, он с удовольствием останется в коридоре, а там видно будет. Это задание, оказывается, вовсе не увеселительная прогулка. Слишком уж на полу много крови.

Они медленно и бесшумно подбирались к двери, первым шёл Деккер. У самого входа Деккер остановился и сигналами рук показал, что Твентимэн и Ла Порт должны войти сразу за ним.

Деккер, у которого сердце нервно колотилось, медленно выдохнул. Вытер пот со лба, потом провёл этой рукой по джинсам. Постарался отогнать вертевшиеся в голове навязчивые образы из снов.

Пора.

Он ворвался в помещение, нырнул направо и замер, пригнувшись за каменным столом, «М-16» у плеча, в поле зрения всё сразу. Корейские солдаты. Вьетнамцы на коленях, руки за голову. Двое вьетнамцев лежат на полу. Об этих можно забыть. Деккер достаточно долго пробыл во Вьетнаме, чтобы сразу узнать жутковатую неподвижность и безжизненную грацию, свойственные мёртвым. Да и запах чувствовался, и на брюках было видно характерное коричневое пятно. Когда умираешь, сфинктер расслабляется, и ты невольно пачкаешь одежду.

И ещё на полу сидел мужчина, спиной к компьютеру, рядом с ним женщина в заботливой позе. Лица его Деккер не видел, так как женщина обхватила его руками и медленно покачивала. Но руки Деккер видел – белые. Значит, американец или европеец.

– Замри! Никому не двигаться! Оружие бросить на пол. Быстро!

Корейцы замерли. Двое, спиной к Деккеру, осторожно оглянулись через плечо. Это были офицеры. Никто из корейцев не запаниковал, не сделал импульсивного жеста. Они просто стояли и смотрели на Деккера, будто он – игрушечный солдатик, а они настоящие. И оружие не бросили. Деккеру это не нравилось.

Трое корейских солдат и двое офицеров, суммарная огневая мощь у них вполне впечатляющая. В офицерах Деккер узнал разведчиков, они часто заходили в американское посольство и ЦРУ. Ни одного из них он не назвал бы приятным человеком.

Ким Шин и Пак Сон, оба капитаны. Второго прозвали Смехотуном, он без конца хихикал. Сон часто покупал в американском магазинчике видеокассеты с музыкальными комедиями. Ещё ходили какие-то дикие истории о нём и маленьких девочках.

Сон и Шин относились к южнокорейской дивизии «Тигр», которая сражалась вместе с американскими и южновьетнамскими войсками. Причём так яростно, что северные вьетнамцы, если это удавалось, старались с ними не связываться.

Корейские войска давно покинули страну. Те немногие военнослужащие, кто остался, были приписаны к своему сайгонскому посольству и работали с оставшимися ещё американскими советниками. За всё время пребывания здесь корейцы считались самой устрашающей боевой силой, они свирепо обрушивались на вьетконг и северо-вьетнамскую армию, но южных вьетнамцев тоже не очень жаловали.