332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Марк Тарловский » Вперед, мушкетеры!(сборник) » Текст книги (страница 3)
Вперед, мушкетеры!(сборник)
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:21

Текст книги "Вперед, мушкетеры!(сборник)"


Автор книги: Марк Тарловский




Жанр:

   

Детская проза



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Нет, думал я, ничего, ничего не поймут они. А я так люблю все это!

Я люблю Новый год. На пушистых еловых ветках сверкают раскрашенные игрушки, цветные бумажные ленты, потрескивают свечи. В комнате пахнет лесом, сугробами, мандаринами…

И праздник Октября люблю. Когда весь город одет в красное, и на каждом доме развеваются и хлопают на ветру флаги. Идешь по улице, и хочется, чтобы побольше их было, и чтобы висели они подольше. А в классе, на уроке пения, мы поем те самые песни, что пели во время революции.

Тогда мне кажется, что я шагаю вместе с матросами и солдатами по красному Петрограду, что вместе с ними я беру Зимний дворец и стреляю из пулемета. И какой-то высокий матрос с перевязанной головой похлопывает меня по плечу:

«Молодец! Ты нам здорово помог!»

И тогда, оторвавшись от пулемета, я отвечаю ему:

«Я знаю, будет еще гражданская война, но мы все равно победим!..»

И так мы поем весь урок, потому что очень любим эти песни.

А потом наступает день Седьмого ноября, и все с песнями выходят на улицы, летают разноцветные воздушные шары, играют трубы, бьют барабаны, а вечером огни заливают город, повсюду шум, смех, и мы все вместе гуляем по нашим улицам.

А какая радость – каникулы, когда нас отпускают домой! Тогда мы гуляем, ходим в кино, читаем книги…

Я очень люблю книги, и самая моя любимая – «Приключения Робинзона Крузо». Я каждый год ее перечитываю. Ведь перечитывать тоже интересно. Я, например, читаю, как дикари собираются Пятницу съесть, и уже радуюсь, потому что знаю: сейчас он побежит и его спасет Робинзон Крузо.

Вот бы пожить с Робинзоном на острове! Мы бы вместе сушили виноград, и разводили диких коз, и готовили запасы хлеба…

А еще я люблю первый снег. Это самый белый, самый чистый и холодный снег. Я люблю снег под солнцем, когда больно глазам и на голубые сугробы ложатся тени; зимний вечер, когда мерзнут руки в варежках, когда снег засыпает шапку и пальто, прилипает к штанам, набивается в валенки.

Потом приходит весна. Если бы вы знали, как хорошо у нас весной! Весной все радуются, все улыбаются, а по улицам несут вербу. И ничего не хочется делать, только пропадать где-нибудь на улице, жмуриться на солнце и слушать, слушать, как шумят ручьи.

Вечером все синеет, темнеет кругом, но совсем не так, как зимой. Подмерзают сосульки, стынут ручьи, лужи. Подойдешь к луже – лед прозрачный, тонкий, как стекло. Ударишь каблуком – треснет, побелеет, а вода разойдется и опять сойдется. И чего-то очень хочется таким вечером.

Но еще лучше, когда пробивается первая зеленая трава, а на деревьях распускаются маленькие блестящие листочки, и наступает праздник Первое мая. Тогда всюду стригут и белят деревья, с земли убирают прошлогодние листья и посыпают желтым песком. В воздухе летают майские жуки, пахнет тополем.

И, когда летают майские жуки и пахнет тополем, тогда уже совсем ничего не хочется делать. Тогда мы сидим в классе на уроках и считаем, сколько осталось дней до лета, и никто не верит, что оно придет.

Ну, а летом… Летом – сирень после дождя, лепестки подсолнуха, ромашки; летом роса и пыль на дороге, треск кузнечиков, гудение пчел, а вечером в освещенные окна стучатся бабочки.

Осень. Я посмотрел в окно: высоко в прозрачном воздухе дрожали прутья голых ветвей, с громким криком носились в небе птичьи стаи, все тесней прижималась к земле поблекшая трава, А потом придет зима, потом выпадет первый снег, самый белый, чистый, а за зимой весна и снова лето, снова зеленая трава, листья, вернутся птицы…

И тут я почувствовал, что вообще все люблю. Я люблю свой дом, свою школу, своих учителей, пусть побольше они задают уроков, пусть! Я буду читать, ходить в кино, гулять, я буду учиться. Ведь как это интересно – учиться. Сидеть за партой, делать уроки, писать контрольные и диктанты, исправлять плохие оценки, выбегать из класса на переменах, бояться родительских собраний. И ждать, ждать воскресенья.

А впереди еще шестой, седьмой, восьмой классы и дальше, дальше… Я стану ученым, я буду путешествовать, я все узнаю, все увижу, я… Я не знаю, что сделаю! И, закрыв дневник, я выбежал из дома.

Протяжно скрипнула калитка. Тяжело переваливаясь, с кошелкою в руках во двор вошла Дарья Петровна.

– Дарья Петровна! – улыбаясь, закричал я. – Здравствуйте!

Дарья Петровна остановилась и подозрительно посмотрела на меня, потом на дырку в заборе…

– Здравствуйте, Дарья Петровна! – еще громче крикнул я. – Здравствуйте!

– Здравствуй, здравствуй, – скороговоркой пропела Дарья Петровна и тоже улыбнулась.

Золотая лодка плыла к горизонту.

Причина поражения


На уроках истории учитель объяснял всегда с таким выражением, словно вся его жизнь прошла до нашей эры и теперь он вспоминает молодость.

«Охота на мамонтов была опасной… Потом все изменилось… С севера наступал лед… Стало холодно… Пришлось надеть звериную шкуру».

Одинаково легко передвигаясь в толще веков в любых направлениях, учитель как ни в чем не бывало мог сказать: «А теперь давайте вспомним Марафонскую битву», – вызывая этим вопросом всеобщее беспокойство…

Или сегодня, например:

– Восстание Спартака!.. Отвечать пойдет… Зонтиков!..

Зонтиков поднимается и застывает в глубокой печали.

– Неужели ты не помнишь, как проходило восстание? – искренне поражается учитель.

– Не помню, – качает головой Зонтиков.

Видно, что он и сам удивлен неожиданным провалом в памяти.

Удивление кончается двойкой.

– А ты учил? – усаживаясь, спрашивает Зонтиков своего соседа.

Бабкин молчит. Человеку, имеющему девять двоек за четверть, глупо задавать подобный вопрос.

Лениво прищурившись, Бабкин раскрывает учебник и оглядывает заголовок «Восстание Спартака».

«Опять восстание! – раздраженно думает он. – То в Сицилии, то в Риме… И каждый раз поражение… И двойки… двойки…»

– О причинах поражения восстания расскажет…

Перед лицом надвигающейся катастрофы Бабкин сохраняет полное спокойствие. Он не знает страха – он слишком много пережил.

– Бабкин!

Весь в рубцах, ветеран Бабкин выходит к доске.

– Н-ну? – повторяет Павел Сергеевич. – Каковы же причины поражения? – И тут же добавляет: – Почему рабы потерпели поражение?

Бабкин долго и мрачно молчит. Потом тяжело поднимает лохматую голову.

– Рабы потерпели поражение, – говорит он, – потому, что не знали его причин…

После чего получает двойку и возвращается на родную теплую парту.

– Чаша моего терпения переполнена, – зло шепчет он, – больше на историю не приду!..

– Я тоже, – цедит Зонтиков, – у меня тоже переполнена…

Так было задумано восстание во главе с Бабкиным.

Первое столкновение произошло на следующий день при выходе из школы.

– Зонтиков, – сказал директор, – ты знаешь, где живет Павел Сергеевич?.. Вот и отлично! Отнеси ему этот конверт… Да смотри не задерживайся, дома-то беспокоиться будут!..

Всю дорогу Бабкин и Зонтиков шли молча.

Зонтиков, часто семеня, то и дело беспокойно оглядывался. Бабкин же после бесплодных попыток разглядеть содержимое конверта на свет предался грустным воспоминаниям.

…По лестнице поднимались медленно. Перед дверью остановились обессиленные.

Зонтиков сказал:

– У меня дома уже беспокоятся…

Бабкин дал ему подзатыльник:

– Звони!

Страх вселил в Зонтикова отвагу.

– Сам звони!..

Внезапно дверь распахнулась, и упирающийся в нее Бабкин пулей влетел в коридор и свалился у книжного шкафа.

Позади слышался удаляющийся топот. Это Зонтиков катился вниз по лестнице.

– Здравствуйте, – сказал Бабкин.

– Здравствуй! – Павел Сергеевич закрыл дверь.

– Директор сказал: «Побыстрей», – объяснил Бабкин. – Он письмо передал…

– А-а… – Учитель взял конверт. – Ну, спасибо… Проходи, проходи, что же ты стоишь?

Впервые за весь разговор Бабкин поднял голову. То, что он увидел, ошеломило его.

Учитель был в рубашке, без пиджака.

– Раздевайся, раздевайся, – улыбался учитель.

Плохо соображая, что делает, Бабкин разделся и машинально проследовал в комнату.

– Садись, раз в гости пришел. Будем чай пить.

Окончательно потеряв дар речи, Бабкин уселся за стол и ничего не понимающим взглядом уперся в колбасу.

Учитель отхлебнул из стакана. Бабкин тоже отхлебнул.

И снова замер: никто еще не видел, как учитель ест.

Вот он взял вилку, неторопливо положил колбасу в рот.

«Проглотил», – изумился Бабкин.

Внезапно он почувствовал, как подозрительно тихо в комнате, и выжидающе вскинул глаза. Ему показалось, что вот сейчас учитель поставит стакан и скажет:

«Природа Древней Греции, Бабкин, была пышная… климат морской, теплый…»

Но учитель не торопился.

– Ты почему сахар не берешь? – начал он издалека. – Не стесняйся…

– Мне и так сладко, – вздохнул Бабкин и, чтобы скрыть неловкость, стал озираться по сторонам.

В правом углу он неожиданно наткнулся на карту: «Римская империя в I веке нашей эры».

В глазах учителя что-то блеснуло.

– Узнаешь?

– Да… – вяло протянул Бабкин, – узнаю…

«После чая спрашивать будет, – решил он. – Еще бы не узнать! Два месяца долбим эту империю… скорей бы до развала дойти…»

Нашествия варваров Бабкин ждал, как праздника: после него империя распалась…

Отхлебнув чай, он вздохнул: впереди еще было «ослабление». Империя слабела веками… Это могло свести с ума.

Бабкин снова подозрительно взглянул на учителя.

«Размешает сейчас чай да и скажет: „А ну-ка, Бабкин, покажи путь Ксеркса в Грецию“».

С этим вопросом Бабкин столкнулся еще в прошлом году. Тогда, по его мнению, флотилия персидского царя Ксеркса прошла мимо берегов Греции…

Да мало ли о чем можно спросить! Бабкин даже заерзал.

Карта у вас, Павел Сергеевич, какая-то… – начал он неуверенно. – У нас в школе вроде другая… Меня спросить, так я ничего и не покажу…

– Карта та же, – успокоил учитель, – ты приглядись повнимательней.

«Ну и влип», – думал Бабкин, напряженно приглядываясь. На узком Апеннинском полуострове ясно чернел кружок Рима.

– Вон Рим, Павел Сергеевич! – показал вдруг пальцем Бабкин, словно столкнулся с приятной неожиданностью.

– Да! – приветливо откликнулся Павел Сергеевич. – Рим отсюда хорошо виден. Вот Дамаск – тот совсем почти незаметен.

– Да… – промямлил Бабкин, бороздя глазами карту вдоль и поперек, – еле-еле…

– Узнал, значит, школьную карту, – прищурился учитель.

– Да… – опять затянул Бабкин и, внезапно оборвав себя, быстро встал. – Я домой пойду, – хрипло сказал он, – там у меня пример по арифметике, никак разделить не могу… остаток получается…

…На следующий день перед самым звонком Зонтиков поймал Бабкина в коридоре.

– Наконец-то! – зашептал он оглядываясь. – Я тебя все утро ищу. Сейчас история будет. Куда побежим?

Бабкин нахмурился.

– Знаешь что, – он помялся, – я передумал…

– То есть как? – разинул рот Зонтиков.

Бабкин молчал.

– То есть как?! – В голосе Зонтикова появилась злость. – Что ж ты вчера болтал! «Не пойдем… не пойдем»! – передразнил он.

– Как дам! – замахнулся Бабкин.

Зонтиков отшатнулся.

– Но почему? Почему ты не хочешь? – уже упавшим голосом продолжал он. – Почему?..

Прозвенел звонок, и они вошли в класс. Через минуту появился Павел Сергеевич. Он повесил карту «Римская империя в I веке нашей эры», взглянул на Бабкина и лукаво улыбнулся. Бабкин покраснел и, наклонившись к Зонтикову, тихо прошептал:

– Мы вчера с ним вместе колбасу ели…

Письмо


Никогда снег не пахнет так, как в детстве… А как он пахнет перед Новым годом, когда кончился последний урок второй четверти, уютный урок при электрическом свете, и впереди каникулы, двенадцать долгих прекрасных дней!

Я возвращался из школы и думал: «Как это много – двенадцать дней… Сначала пройдут три дня. Что можно сделать за три дня, даже трудно себе представить. Но это всего лишь три дня, впереди еще целых девять, в три раза больше!»

Минуты две я наслаждался тем, что делил девять на три…

Потом пройдут еще три… нет, два дня. Если три, будет уже половина…

Бесконечно долго тянулась вторая четверть. Последние две недели были особенно тяжелыми: ребята исправляли двойки. И снова мысли мои перенеслись в школу, в класс. Там остались подлежащее и сказуемое, первое из которых надо подчеркивать одной чертой, второе – двумя…

Ничего, ничего – впереди двенадцать свободных дней. Сейчас я приду домой, там тепло и вкусно пахнет. Возьму с этажерки сказки Андерсена и буду читать. Может быть, час, а может, два… Это уж мое дело…

Так думал я, подставляя язык под летящие снежинки.

Придя домой, я сорвал опостылевший шарф и, сунув свой раздутый портфель в темный угол, завалил его ворохом старья. Потом взял Андерсена.

«Снежная королева поцеловала мальчика, и его сердце превратилось в кусок льда…»

Я посмотрел во двор. За окном, как и в сказке, шел снег. Безмолвно синели пушистые сугробы. Вот… сейчас та снежинка превратится в снежную королеву… Несколько секунд я следил за большой снежинкой, примостившейся в углу рамы. Но нет, ничего не произошло.

Взгляд мой скользнул ниже, и в груди потеплело: под письменным столом стоял ящик с новогодними игрушками.

Я захлопнул книгу, выбежал в коридор и прильнул к щелке запертого чулана. Там, подпирая потолок зеленой верхушкой, виднелась елка. Я долго смотрел на ее тяжелые игольчатые гроздья и глубоко вдыхал свежий смолистый запах.

Наглядевшись, я хотел было идти в комнату, как вдруг в воздухе что-то блеснуло. На бельевой веревке висела сосулька. Кто не знает, сколько радости может принести тающая во рту сосулька!

Я так увлекся, что не заметил, как в коридор вышла мама.

– Что ты делаешь?! – воскликнула она. – Ты же недавно болел! Вот как ты держишь свое слово?

– Больше не буду! – Изо всех сил я запустил сосульку в крыльцо.

– Сколько раз можно обещать! – продолжала мама. – Ты совсем перестал слушаться. Очень жаль, но ты сам решил испортить себе праздник: будешь сидеть дома…

Я медленно вошел в комнату. За окном все так же падал снег…

Все каникулы дома!..

Но мы же с ребятами собирались строить крепость… И кататься на лыжах… А каток? Как же каток?!

Но почему? Почему?! Что же творится на свете? Почему взрослые мучают маленьких? Что мы им сделали? Может быть, их поцеловала снежная королева?..

Но ничего! Они еще пожалеют. Ох, как пожалеют!

Я взял карандаш и листок бумаги. Из кухни доносился звон тарелок, мама готовила ужин.

«Мама, я не могу тебе выразить, как ты меня обидела, – писал я. – Мама, ты нисколько меня не любишь. Поэтому я не хочу больше жить, хотя у тебя и головная боль. Теперь тебя никто уже не будет расстраивать…»

Слезы навернулись на мои глаза.

«…Вы давно уже обещали повести меня в кукольный театр, но этого никогда не будет. Но вы сходите без меня, посмотрите…»

Я представил себе, как убитые горем мама и папа выходят из кукольного театра. Папа совсем седой.

«Какая чудесная сказка! – говорит он. – Если бы наш Вадик был с нами! (Вздох.) Бедный мальчик! Это я во всем виноват. Я заставлял его есть гречневую кашу. И ставил в угол…»

«Не успокаивай меня, – тихо перебивает мама, – я знаю, почему он это сделал».

«Почему?»

«Из-за сосульки… Если бы я только знала!..»

Если бы она знала… Я снова засопел.

«…До свиданья, мама и папа. В третьей четверти я, наверное, стал бы отличником…»

И, обливаясь слезами, добавил:

«Я плачу, но скрываю».

Успокоившись, я с увлечением приступил к выполнению своего давно выстраданного замысла. Немного отступив от последней строки, принялся рисовать череп.

Работа была трудная. Довольно быстро я набросал пустые глазницы. Одна из них получилась вдвое больше, но так было даже лучше. Гораздо труднее получались зубы. Их было много и все разные.

Окинув долгим взглядом завершенный труд, я почувствовал удовлетворение. Череп был хорош! Разве только чуть сузить подбородок…

Я принялся оттачивать карандаш. Раз – стружка, два – стружка, три… Бритва полоснула по пальцу, и капля крови шлепнулась на череп.

Трудно было переоценить эту находку. В один миг я закапал кровью все письмо, а под самым большим пятном у черепа аккуратно подписал: «Кровь Вадика».

Тихое умиротворение снизошло на меня. Я посмотрел на шкаф, потом на стол, подошел к дивану. Я прощался с вещами.

Диван был старый и всегда скрипел, когда на него садились. Мне хотелось еще раз услышать, как скрипит диван, и я сел на него. Несколько раз подряд я вставал и садился.

Очень скоро я пересмотрел в комнате все вещи, и мне стало грустно. Неужели больше ничего не осталось? Я заглянул под кровать – пусто… Некоторое время я стоял в нерешительности, потом повернулся и пошел на кухню – смотреть на рукомойник.

А родители? Мне захотелось, чтобы они еще сильнее почувствовали свою вину. Поэтому я вернулся в комнату со щеткой и стал подметать пол.

Наступил вечер. Пришел папа, и мы стали ужинать.

– Как у нас сегодня чисто, – сказал он. – Это ты подмел пол?

– Нет, – ответил я, – это не я.

Пусть никто не узнает, что это я подмел пол. И только через много лет догадаются, кто это сделал.

– Как это я сразу не сообразил, – заметил отец, – разве ты без напоминаний что-нибудь сделаешь!

Я знал, что он так скажет…

– А помнишь, папа, ту желтую чашку с голубыми васильками? Ты все искал ее. Помнишь? Это я ее разбил…

И папа поверил:

– Я так и предполагал. Вечно ты все ломаешь!

Я встал и пошел одеваться. В дверях показалась мама:

– Куда это ты собрался?

– Я сейчас… На минутку…

Торопливо достав завернутое в бумажку письмо, я положил его на край стола и выбежал.

Было уже совсем темно. Я притаился за сараем. В глубине двора сквозь голые ветки загадочно светились окна нашего дома. Наверное, они там уже прочли.

Внезапно распахнулась форточка.

– Вадик! – раздался тревожный голос мамы.

Я перестал дышать.

– Вадик! – крикнул отец.

«Поздно, слишком поздно», – мелькнуло у меня.

– Вадик! – еще громче крикнула мама.

– Иди домой! – неуверенно добавил отец.

– Вадик!! – хором крикнули они.

Жизнь догорала…

Я достал платок и зажал рот. План был прост – задохнуться. Это было очень трудно, так что время от времени я убирал платок и жадно вдыхал воздух.

Наконец форточка закрылась, и я спрятал платок.

Прошло еще минут десять. К моим страданиям стало примешиваться легкое беспокойство. В девять часов я обычно ложился спать. Пора было домой. Но как я мог? После такого письма! Вот если бы меня спасли…

Дверь в доме скрипнула, и в ночном сумраке выступили силуэты отца и матери. Оглядевшись по сторонам, они медленно обследовали весь двор, но упорно не замечали сарая. Я высунул из-за угла голову. Меня по-прежнему никто не замечал. Я вылез по пояс. Никакого результата! Папа забрался в противоположный угол двора и настойчиво обшаривал там кусты.

– Эх! – вздохнул я.

Бесполезно.

– Эх!!

Они вздрогнули и разом повернулись. Больше я не мог рисковать и быстро вышел из-за сарая.

Первым подоспел отец. Он взял меня за руку:

– Где ты был?!

Мы направились к дому.

Комната ослепила светом. Опустив голову, я стаскивал пальто и жмурился, я старался не смотреть по сторонам. И вдруг, не выдержав, оглянулся: на столе стоял ящик с игрушками.

Проклятое пальто… Руки совсем запутались в рукавах. Наверное, я очень спешил. Отец тем временем уже затаскивал в комнату елку.

– Не бойтесь, – сказал я, – не бойтесь… Я передумал…

Двойка


– Липов!

Оглушенный, Борька приподнял крышку парты и полез за дневником. Он знал, что спасения нет, что до конца урока еще много времени и звонка не будет, но все-таки продолжал копаться в портфеле. Наконец встал и отвернулся к окну.

Все бросились к учебникам.

Привычным движением учитель вывел в журнале двойку, затем вызвал другого ученика, и в классе разлилось тихое, умиротворенное гудение. Кто рассматривал карты в учебнике, покачивал парту, а кто и просто отдыхал, довольный и благодарный.

Учитель же как ни в чем не бывало прохаживался между рядами, разговаривал и даже улыбался. Но это была уже не прежняя хорошая знакомая улыбка, теперь от нее веяло на Борьку холодом. Да и сам учитель изменился, в нем появилось что-то недоброе, чужое. И когда, обращаясь к классу, он сказал: «Устали?.. Ну ничего, скоро отдохнете», – Борька почувствовал, что эти слова относятся ко всем, кроме него.

Да и что хорошего в этом отдыхе? Подумаешь, перемена… Борька скорбно повел глазами. Чего радуются, сами не знают. А Сережка Комков сидит какой-то надутый, получив щелчок от Петьки Сапожникова. Как будто худшего несчастья и быть не могло. Ему бы радоваться, что только щелчок…

Учитель объяснял, что Уральские горы – старые горы, что они очень разрушены, а Борьку нисколько бы не удивило, если бы Уральские горы совсем исчезли с лица земли.

После урока все высыпали в коридор, и он снова вытащил дневник. А вдруг учитель забыл поставить двойку? Бывали же случаи.

Добравшись до последнего исписанного листка и чуть помедлив, Борька быстро перевернул его. Она была жирная и высокая, в полторы клетки…

Борька долго и угрюмо смотрел на двойку, он был готов уничтожить ее. Двойка же, хищно изогнув шею, смотрела нагло и вызывающе, будто говорила: «А ну-ка, сунься!..»

Прозвенел звонок, и опять потянулись уроки. Третий, четвертый, пятый… Кого-то вызывали, кого-то ругали… Наконец занятия кончились, и класс опустел.

На улице все удивительно изменилось. За один день сугробы осели, подтаяли, деревья потемнели, а к обычному оживлению улиц примешивался какой-то новый, волнующий шум. Уже выбегая из ворот школьного двора, Борька понял, что это ручьи. Он расстегнул пальто и медленно пошел по краю тротуара, обламывая нависающий над ручьем лед. Внизу, у поворота, на обмелевшем перекате ручья блеснул омытый водой булыжник. Как будто мелькнуло лето.

Улыбаясь, Борька подставлял лицо солнцу и глубоко вдыхал запах оттаивающей земли, деревьев. Скоро, совсем скоро весенние каникулы, скоро с крыш начнут сбрасывать снег и на тротуарах покажется асфальт. Скоро дома будут выставлять из окон рамы, а вместо валенок разрешат надеть ботинки. И как будет непривычно легко ноге, затянутой тонким шнурком!

Да хоть бы сегодня… Разве нельзя надеть ботинки и фуражку? Жара-то какая!

Борька сорвал с головы шапку и замер… Двойка, у него двойка. Как он мог забыть?!

И жизнь показалась ему бесконечно тусклой и горькой. А то, что было до двойки, еще вчера, еще утром, то ушло далеко-далеко. Теперь ему было еще хуже, еще тяжелей, чем в школе, потому что солнце светило не для него и ручьи текли тоже не для него.

Он собирался завтра в цирк, он собирался на реку, смотреть, как взрывают лед. Никуда, никуда он не пойдет. Пусть его ругают, пусть держат взаперти. Он готов.

И даже когда его простят, он все равно не выйдет на улицу. Не нужна ему улица, ничего ему не нужно…

Перепрыгнув через ручей, он больно ушиб ногу, и сердце его сжалось от горестного удовлетворения. Все, все валится на него. Учитель придирается, поймал и поставил двойку, дома отругают, все будут гулять, а он – смотреть в окно.

Неподалеку от дома он забрел на соседский двор и уселся на толстый пенек возле забора. С улицы доносился гул машин, шум отдаленных шагов, чьи-то возгласы.

А напротив с крыши тихо капала капель: «Кап, кап, кап…» И Борька вдруг почувствовал, что ему необыкновенно близка эта капель и необыкновенно дороги эти маленькие капли, зябко выскакивающие из лужицы. И потемневшая от сырости доска, к которой он прислонился, тоже ему дорога, и, казалось, он уже очень давно знает, что наверху в нее вбиты два гвоздя, а внизу – только один. Он прислушивался к звону капель, и ему хотелось слиться со всем этим и сидеть так долго-долго, может быть, все время.

Домой он пришел спокойный, но, когда увидел, что отец улыбается, тревога ужалила его. «Не знает, – подумал он, – ничего еще не знает».

Он снял пальто, шапку, отнес портфель.

– Ты почему разделся? – спросил отец. – Шел бы на улицу, погулял.

– Не хочется, – ответил Борька.

Переодевшись, он молча опустился на стул и погрузился в тягостное ожидание.

Но отец с матерью вели обычные разговоры, вид у них был самый добродушный, и от этого Борьке было совсем плохо. Он внимательно всматривался в лица родителей; они выглядели очень добрыми и веселыми, и папино лицо и мамино. Папа с довольным выражением барабанил пальцами по столу, мама что-то доказывала, но была тоже очень довольна.

Борька ловил их улыбки, взгляды, и ему не верилось, что вот, может быть, очень скоро они станут сердитыми, будут долго и громко ругать его. А папа забарабанит по столу не пальцами, а кулаком. Словом, все пойдет вверх дном, все переменится.

Неужели это неизбежно?.. Ему казалось, что, если он прямо сейчас, сию секунду, подойдет к ним, обнимет их, поцелует, а потом скажет про двойку, ничего такого не произойдет, не может произойти. Они не смогут сделать этого.

«Не знают, – думал он. – Ничего еще не знают». И сидел тихо, стараясь не скрипеть стулом.

– Ты почему такой грустный? – неожиданно ласково спросил отец.

И в груди у Борьки что-то приятно защемило.

– Я не грустный, – сказал он и сделал еще более грустное лицо.

Но отец заговорил уже о другом.

– Ну, что там у вас в школе?

«Началось», – мелькнуло у Борьки.

– Боря, – с надеждой спросила мама, – ты по арифметике тройку исправил?

– И как это ты тройку умудрился схватить? – укоризненно продолжал отец. – Так ведь и до двойки докатиться можно.

Борька неопределенно качнулся, словно разделяя опасения отца.

– А дневник заполнил?

Медленно, но верно отец шел к цели.

– Заполнил! Конечно, заполнил… А знаешь, мы завтра на экскурсию идем. Сразу после уроков. Кончатся уроки – и на завод…

– А то ты часто не заполняешь, – добавил отец.

– Мы сначала не хотели на завод, а потом наоборот. Ты бывал на заводе?

– Бывал… Значит, не вызывали тебя?

– А я ни разу не был, – ответил Борька.

– Тебя вызывали? Отвечай!

Борька опустил голову.

– Почему ты молчишь? – забеспокоилась мама.

Борька достал дневник и поднес его отцу. Вот оно, наступило… Сейчас отец увидит двойку, сейчас он скажет: «Это еще что такое?.. Докатился!» И начнется…

Отец захлопнул дневник и в упор посмотрел на Борьку.

– Это еще что такое?! – воскликнул он, и мама вышла из комнаты. – Это еще что такое? – сказал он тише. И уничтожающе усмехнувшись, добавил: – Докатился!

Потом решительно поднялся со стула и исчез в коридоре. Вернувшись с лыжами, он протащил их через всю комнату и с грохотом швырнул за шкаф. Затем отыскал книжку «Таинственный остров» и унес ее в другую комнату: прятать.

Отец прятал и приговаривал:

– До чего докатился, а?.. До чего докатился! Нет, дорогой мой, хватит… – И вдруг закричал: – Двоечник!..

Борька стоял, боясь пошелохнуться. Когда отец наконец замолк и в доме стало тихо, он подождал еще немного, подсел к столу, достал купленные еще вчера цветные карандаши и начал их затачивать.

Он затачивал карандаши, и каждое движение доставляло ему блаженство.

«Знают, – думал он, – уже знают».

И все было радостно: и синеватое лезвие бритвы, и то, как она легко снимает стружку, и сами разноцветные стружки.

Построгав немного, он снова прислушался, потом встал и, на цыпочках подкравшись к дверям соседней комнаты, осторожно прижался к щелке.

Отец сидел и что-то читал. Дочитав страницу, он откинулся на спинку стула и улыбнулся. И Борька тоже заулыбался.

Жизнь начиналась заново…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю