Текст книги "Короли-чудотворцы. Очерк представлений о сверхъестественном характере королевской власти, распространённых преимущественно во Франции и в Англии"

Автор книги: Марк Блок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 36 страниц)

§ 2. Проблема помазания

Откуда же появлялся у королей тот сакральный характер, который почти приравнивал их в глазах подданных к священникам? Забудем на время об отдаленных истоках монархической религии: средневековое сознание ничего не знало о тех старых представлениях, из которых оно вышло. Чувству, сила которого объяснялась, впрочем, исключительно его древними корнями, необходимо было приискать современный источник.

В процитированных выше текстах таких авторов, как Ги Оснабрюкский или Никола де Кламанж, в речах галликанских адвокатов постоянно повторяется одно и то же слово: помазание. Обряд этот давал всякому желающему искомое объяснение. Остережемся, однако, считать, что всегда и повсюду, во все эпохи и в любой среде этот обряд истолковывали одинаково. Колебания общественного мнения на сей счет представляют для нас особенную важность, так как они имеют непосредственное отношение к истории чудесных исцелений.

Как мы уже видели, помазание королей попеременно становилось решающим аргументом двух противоборствующих партий: монархисты утверждали, что благодаря помазанию на королях покоится божественная печать; защитники духовной власти – что, также благодаря помазанию, короли получают власть из рук священников. Двойственность эта ощущалась постоянно. В зависимости от того, к какому лагерю принадлежали писатели, они подчеркивали то одну, то другую сторону этого двуликого обряда. Возьмем авторов, вдохновленных теократической идеей: Хинкмара в IX веке, Ратерия Веронского в Х веке, Гуго Сен-Викторского и Иоанна Солсберийского в XII веке, Иннокентия III в начале XIII века, Эгидия Колонну во времена Филиппа Красивого и Бонифация VIII; из поколения в поколение они исправно передавали, словно школьные прописные истины, то, что можно назвать коронационным аргументом: «тот, над кем совершается помазание, ниже того, кто совершает это помазание», или, если воспользоваться выражением апостола Павла из «Послания к евреям»: «меньший благословляется большим»[393]393
  Rathier de Verone. Praeloquium. IV, 2 // Migne. P. L. T. 136. Col. 249; Hugue de Saint-Victor. De Sacramends. II. Pars II. Cap. 4 // P. L. T. 176. Col. 418; Jean de Salisbury. Policradcus. IV, 3. Ed. C. C. J. Webb. Oxford, 1909. I. P. 240–241; ответ Иннокентия III посланцам Филиппа Швабского в 1202 г.: Р. L. Т. 216. Col. 1012: «Minor est autem qui ingitur quam qui ingit et dignior est ungens quam unctus» (Тот, кого помазывают, ниже того, кто помазывает, а помазывающий достойнее помазанного – лат.); Egidio Colonna. De ecclesiasdca sive de summi pondficis potestate. C. IV // Ed. Oxilio-Boffito. Un trattato inedito di Egidio Colonna. Florence, 1908. P. 14. Разумеется, я привожу все эти имена только в качестве некоторых из возможных примеров; ср.: Jordan E. Nouv. Rev. hist. du droit. 1921. Р. 370. «Послание к евреям» (7, 7) цитируют Гуго СенВикторский, Иоанн Солсберийский, Э. Колонна.


[Закрыть]. Что же до государей и их приближенных, то, судя по всему, они – за редким исключением, вроде Генриха I Птицелова, отказавшегося от «папского благословения», – долгое время занимались преимущественно тем, что восхваляли достоинства миропомазания, не слишком смущаясь тем истолкованием, какое монархический обряд может получить среди клерикалов: такова, например, была позиция всех полемистов, отстаивавших интересы Империи, в ходе великого спора, вызванного григорианской реформой; в одном из самых красноречивых своих трактатов Йоркский Аноним просто-напросто пересказывает коронационную литургию.

Настало, однако, время, когда сторонники мирской власти осознали более четко, чем прежде, опасность, которой грозит королям тот факт, что они находятся в теснейшей зависимости от благословения, даваемого церковью. Тревоги эти выразились весьма живописным образом в любопытной исторической легенде, сложившейся в середине XIII века в кругу итальянцев, симпатизирующих Гогенштауфенам: легенда эта гласила, что коронование Фридриха Барбароссы императором было церемонией сугубо светской; в тот день, якобы, всем духовным особам вход в базилику Святого Петра был строго-настрого запрещен[394]394
  Легенда эта приведена в манифесте Манфреда к римлянам от 24 мая 1265 г.: Monum. Germ., Consdtudones. II. Р. 564. L. 39 sq.; текст этот нуждается в правке согласно указаниям, данным в изд.: Натре. Neues Archiv. 1911. P. 237. О возможном сочинителе этого манифеста – Пьетро ди Прецца – см.: Muller E. Peter von Prezza (Heidelberger Abh. zur mitderen und neueren Gesch. H. 37); см. также: Jordan E. // Rev. histor. du droit. 1922. P. 349.


[Закрыть]. Куда более серьезно другое: теоретики этого лагеря стремились доказать, что с точки зрения государственного права коронация – не что иное, как простое признание свершившегося факта. Король, согласно этой теории, обязан своим саном исключительно наследственности или – если речь идет о Германии – избранию; он становится королем сразу после смерти своего предшественника или начиная с того момента, когда знатные выборщики назвали его имя; благочестивые церемонии, устраиваемые впоследствии, способны лишь украсить вступление на престол религиозным освящением – почтенным, торжественным, но вовсе не обязательным. По-видимому, впервые эта доктрина появилась именно в Империи, классическом отечестве борьбы двух властей. При Фридрихе Барбароссе Герхох Рейхерспергский – впрочем человек умеренных взглядов – писал: «Очевидно, что благословение, даваемое священниками, вовсе не создает ни королей, ни принцев; однако… лишь только оказываются они на престоле в результате выборов… священники их благословляют»[395]395
  De investigatione Andchrisd. I, 40. Ed. F. Scheibelberger. Linz, 1875. P. 85: «… apparet reges ac duces per sacerdotum benedicdonem non creari, sed ex divina ordinadone per humanam elecdonem et acclamadonem creads, ut praedictum est, sacerdotes Domini benedicunt, ut officium, ad quod divina rdinadone assumpd sunt, sacerdotali benedicdone prosequente congruendus exequantur». Ср.: De quarta vigilia nocds // Oesterreichische Vierteljahrsschrift fur katholische Theologie. 1871. Т. I. P. 593: «Sicut enim primus Adam primo de limo terrae legitur formatus et postea, Deo insufflante illi spiraculum vitae, animatus atque animandbus cuncds ad dominandum praelatus: sic imperator vel rex primo est a populo vel exercitu creandus tanquam de limo terrae, ac postea principibus vel omnibus vel melioribus in eius principatu coadunads per benedicdonem sacerdotalem quasi per spiraculum vitae animandus, vivficandus et sancdficandus est» (И как первый Адам, сначала слепленный из праха земного, был бездушен, и только когда Бог вдохнул в него дух жизни, сделался одушевленным и предназначенным властвовать над прочей тварью, так и император или король, поначалу поставленный, как из праха земного, народом или войском, после, объединивши всех владетельных и знатных людей под своим началом, через священническое благословение, как через дух жизни, становится одухотворен, жизнетворящ и освящен. – лат.). См.: Ribbeck W. Gerhoh von Reichersberg und seine Ideen uber das Verhaltniss zwischen Staat und Kirche // Forsch. z. deutschen Geschichte. 1884. В. XXIV. S. 3 folg. Из-за умеренной позиции, занятой Герхохом, и его колебаний один современный историк назвал его «путаником» (см.: Schmidlin. Archiv fur kadiolisches Kirchenrecht. 1904. В. XXIV. P. 45).


[Закрыть]. Герхох рассматривает коронацию как в определенном смысле необходимую для укрепления королевского достоинства, однако не сомневается, что королем становятся помимо нее и до нее. Позже ту же тему подхватывают французские авторы. В царствование Филиппа Красивого ее весьма энергически развивает Жан Парижский. В том же духе высказываются автор «Сновидения садовника» и Жан Жерсон[396]396
  Johannes Parisiensis. De potestate regum et papali. C. XIX // Goldast. Monarchia. T. II. P. 133 (ср.: Schoh R. Die Publizisdk. P. 329); Somnium Viridarii. I. Cap. CLXVI–CLXXI, CLXXIV–CLXXIX (Goldast. Monarchia. T. I. P. 126–128, 129–136) – с прямыми заимствованиями из: Occam. Oct Quaesdones. V–VII (Goldast. T. II. P. 369–378); Gerson. De potestate ecclesiasdca etiaica. Qaest. II, cap. IX–XI. Ed. de 1606. Pars I. Col. 841 sq. (здесь имеется следующее определение коронации: «illud est solum solemnitads, et non potestads» сие есть лишь торжество, но не могущество).


[Закрыть]. Очень рано прониклись подобными идеями и канцелярии. Не случайно, что – во Франции окончательно после 1270 г., а в Англии после 1272 г. – королевские нотариусы перестали вести отсчет годам царствования начиная с коронации и начали считать исходной точкой дату вступления на престол, за которую обычно принимали либо день смерти предыдущего государя, либо день его похорон. Возглас «Король умер, да здравствует король!» впервые, согласно имеющимся свидетельствам, прозвучал на похоронах Франциска I, однако еще 10 ноября 1423 г. герольды провозгласил Генриха VI Английского королем Франции на могиле, в которую только что опустили тело Карла VI; нет никаких сомнений, что с этого момента подобный порядок вещей сделался традиционным. Еще более древней, по всей видимости, была породившая его концепция, которая позже выразилась с предельной яркостью в только что приведенном знаменитом возгласе: в странах, где господствовал закон наследственности, смерть короля немедленно возводила на престол его законного наследника. С конца XIII века эта точка зрения была официально принята почти повсеместно[397]397
  См. о позиции французской монархии: Schrewr. Die rechdichen Grundgedanken. S. 91 folg., особенно: S. 99. О подсчете длительности царствования во Франции см.: Schrewr. Loc. cit. P. 95 (эта проблема, кажется, ускользнула от внимания Жири; меж тем она достойна более внимательного рассмотрения), в Англии: Wallis Е. W. English regnal years and ddes // Helps for students of history. In–12. London, 1921. P. 20; следует добавить, что обыкновение делить трон с наследным принцем, практиковавшееся весьма последовательно монархами из династии Капетингов, в течение длительного периода лишало силы обычай подсчитывать годы царствования начиная с коронации, ибо коронация сына совершалась, как правило, еще при жизни отца. О возгласе: «Король умер, да здравствует король!» см.: Delachenal R. Histoire de Charles V. 1916. T. III. P. 21; о церемонии, последовавшей после смерти Карла VI см.: Chronique d'Enguerran de Monstrelet. Ed. Douet d'Arc (Soc. de l'hist. de France). T. IV. P. 123; ср.: Petit-Dutailus. Rev. Historique. 1917. T. CXXV. P. 115, n. 1. Разумеется для императоров вопрос решался по-другому. До конца Средневековья – а точнее, до Максимилиана I (1508) – всех императоров короновали папы, однако немецкие теоретики уже задолго до этого провозгласили, что избранный по закону «король римлян» имеет право стоять во главе Империи, даже не имея императорского титула. См. следующее примечание, а также: Кеrn F. Die Reichsgewalt des deutschen Konigs nach dem Interregnum // Histor. Zeitschr. 1911. Т. CVI; Hugelmann K. G. Die Wirkungen der Kaiserweiche nach dem Sachsenspiegel // Kanonisdsche Streifzugen durch den Sachsenspiegel; Zeitschr. der Sav.-Stiftung, Kanon. Abt. 1919. Т. IX, а также заметку У. Штуца (Stutz U.), следующую за этой статьей.


[Закрыть]. Апологеты королевской власти охотно ссылались на помазание и его силу, когда им требовалось доказать, что особы государей священны, однако, отказав этому обряду в какой бы то ни было причастности к передаче верховной власти и, следовательно, в праве сообщать этой власти законный характер, они, как им казалось, лишили своих противников возможности извлекать из него пользу, оставив, впрочем, такую возможность за собой.

По правде говоря, народное сознание в эти тонкости не входило. Когда в 1310 г. Генрих Люксембургский пожаловался Клименту V на то, что «простецы» слишком легко, пренебрегши юридической истиной, поверили в то, что «не следует повиноваться» королю римлян прежде, чем его «коронуют императором», он, вероятно, прежде всего желал любой ценой убедить папу короновать его, Генриха, как можно раньше; однако аргументы его свидетельствовали также о неплохом знакомстве с психологией «простецов»[398]398
  Propositiones Henrici regis // Monum. Germ., Constitutiones. T. V. P. 411. С. 4: «Quia quanquam homines intelligentes sciant, quod exquo dictus rex legitime electus et per dictum papam approbatus habere debeat administrationem in imperio, acsi esset coronatus, tamen quidam querentes nocere et zizaniam seminare, suggerunt simplicicibus, quod non est ei obediendum, donee fuerit coronatus». Ср.: Jordan E. Rev. Histor. du droit. 1922. P. 376.


[Закрыть]. Во всех странах народ неохотно соглашался считать короля истинным королем, а выборного короля римлян – истинным главой Империи прежде, чем совершится церемония, которая в частном письме трех французских дворян, современников Жанны д'Арк, названа «прекрасной мистерией» коронации[399]399
  Письмо трех дворян из Анжу (17 июля 1429 г.) // Qwcherat. Proces deJeanne d'Arc. T. V. P. 128; ср.: Р. 129.


[Закрыть]. Во Франции – где, как мы скоро увидим на множестве примеров, помазанию королей приписывали чудесное происхождение – эта идея пустила особенно глубокие корни. Я уже приводил выше выразительные строки из романа «Карл Лысый». Вот не менее поучительный анекдот, ходивший по Парижу в 1314 г. или около того и сохраненный для нас хронистом Жаном Сен-Викторским: рассказывали, что Ангерран де Мариньи, заключенный в темницу вскоре после смерти Филиппа Красивого по приказу юного короля Людовика X, вызвал своего демона; злой дух явился и сказал: «Давно говорил я тебе, что в день, когда останется церковь без папы, французское королевство без короля и королевы, Империя без императора, придет конец твоей жизни. Знай же, что ныне предсказанное исполнилось. Ибо тот, коего почитаешь ты за короля Франции, до сих пор не был ни помазан, ни коронован, прежде же сего не должно никому звать его королем»[400]400
  Hist. de France. T. XXI. P. 661: «Tibi dixeram diu ante quod quand Ecclesia papa careret, et regnum Franciae rege et regina, et Imperium imperatore, quod tune esset dbi vitae terminus constitutus. Et haec vides adimpleta. Ille enim quern tu regem Franciae reputas non est unctus adhuc nec coronatus et ante hoc non debet rex nominari». Ср.: Рere G. Le sacre et Ie couronnement des rois de France. P. 100.


[Закрыть]. Нет никакого сомнения, что парижская буржуазия, верным выразителем мнений которой выступал обычно Жан Сен-Викторский, разделяла точку зрения лукавого, во всяком случае последнее его утверждение. В следующем столетии Эней Пикколомини писал: «Французы верят, что тот не истинный король, кто не был помазан этим елеем» – то есть святым миром, хранящимся в Реймсе[401]401
  Quicherat. Proces deJeanne d'Arc. T. IV. P. 513: «negantque [Galli] verum esse regem qui hoc oleo non sit delibutus».


[Закрыть]. Некоторые примеры особенно ясно свидетельствуют, что по этому поводу широкая публика расходилась во мнении с официальными теоретиками. При Карле V автор «Больших хроник», сочинения, впрямую инспирированного двором, начинает именовать принца королем сразу после похорон Иоанна Доброго, его предшественника; однако Фруассар, выражающий мнение толпы, награждает принца королевским титулом лишь после церемонии в Реймсе. Меньше чем столетие спустя Карл VII получает королевский титул через девять дней после смерти своего отца; однако Жанна д'Арк предпочитает до тех пор, пока он не будет коронован, именовать его дофином[402]402
  О «Великих хрониках» и Фруассаре см.: Delachenal R. Histoire de Charles V. Т. III. P. 22, 25. О принятии королевского титула Карлом VII см.: Beawowt. Histoire de Charles VII. 1882. Т. II. Р. 55, п. 2. В Англии в конце XII века так называемая хроника Бенедикта из Питерборо (Ed. Stubbs. Rolls Series. Т. II. P. 71–82) с величайшим педантизмом именует Ричарда Львиное сердце после смерти его отца графом (Пуатье), после венчания его герцогской короной в Руане – герцогом (Нормандским), и лишь после венчания королевской короной удостаивает Ричарда титула короля.


[Закрыть].

В странах, где было широко распространено исцеление золотухи с помощью возложения рук, проблема помазания и его последствий вставала особенно остро. Когда короли могут начинать лечение больных? сразу после восшествия на престол? или же руки их обретают целительную мощь только с того мгновения, когда святой елей превратит их в «помазанников Господних»? Другими словами: откуда, собственно, получают они ту сверхъестественную мощь, которая позволяет им творить чудеса? обладают ли они ею с того момента, когда по праву престолонаследия занимают место на троне? или же она приходит к ним лишь после того, как над ними будут совершены религиозные обряды?

Документы, которыми мы располагаем, не позволяют ответить наверняка, как именно в Средние века разрешался этот вопрос на практике. В Англии в XVII столетии короли – это известно совершенно точно – возлагали руки на больных сразу после восшествия на престол, не дожидаясь освящения[403]403
  Farquhar. Royal Charities. IV. P. 172 (речь там идет о Карле II и Якове II; Яков II следовал примеру своих предшественников-протестантов).


[Закрыть]; как, однако, узнать, восходит ли это обыкновение к временам, предшествовавшим Реформации, или, напротив, является прямым следствием этой самой Реформации? ведь протестантизм стремился уменьшить во всех сферах жизни важность священных обрядов. Во Франции начиная с конца XV века порядок был совсем другой: никаких исцелений до коронации. Однако помазание было не единственной причиной этой задержки. К тому времени свое место в ряду церемоний, связанных с коронацией, прочно заняло паломничество короля к мощам благочестивого аббата меровингских времен, святого Маркуля, постепенно ставшего официальным покровителем королевского чуда; новый король впервые подвизался в качестве чудотворца не в Реймсе, после того как над ним будет совершено помазание святым миром, а немного позже, в Корбени, куда он отправлялся поклониться мощам святого Маркуля; для того чтобы выказать свой чудесный дар, он нуждался не в коронации, но в предстательстве святого[404]404
  См. ниже, главу IV. О ситуации с Генрихом IV – которая, впрочем, не дает возможности судить о том, как обстояли дела раньше.


[Закрыть]. Как поступали французские короли в ту пору, когда святой Маркуль еще не был покровителем золотушных? Этого мы, вероятно, никогда не узнаем.

Совершенно ясно одно. К концу Средневековья нашелся публицист, непреклонный защитник монархии, который дерзнул утверждать, что миропомазание не имеет ни малейшего отношения к чудесной мощи наших королей. То был автор «Сновидения садовника». Известно, что сочинение это, написанное кем-то из окружения Карла V, в сущности весьма неоригинально. Автор его в большинстве случаев весьма точно воспроизводит мысли из «Восьми вопросов о могуществе и достоинстве пап» Уильяма Оккама. Оккам походя коснулся исцеления с помощью возложения рук; находясь под влиянием старых идей, которые проповедовали некогда сторонники империи, и, следовательно, склонный очень высоко оценивать силу помазания, он именно в нем видел источник поразительных исцелений, совершаемых государями; по его убеждению, думать иначе могли лишь заклятые враги церкви. Автор «Сновидения садовника» черпает вдохновение в этом споре, однако он расставляет акценты противоположным образом. Свое сочинение он строит как диалог двух собеседников: клирика и воина; клирик, хулитель всего мирского, утверждает, что источник чудотворной мощи королей – помазание елеем; воин отвергает это предположение, видя в нем покушение на достоинство французской монархии; «благодать», даруемая Господом французским королям, в основании своем скрыта от людских взоров, однако она никак не связана с помазанием, иначе ее должны были бы удостоиться и многие другие короли, также помазанные на царство.

Итак, чистые монархисты отказывались отныне признавать за коронацией способность вдохновлять как политику, так и чудотворство; они были убеждены, что особа короля сама по себе обладает сверхчеловеческим могуществом, которое церковь лишь одобряет. В конце концов, это подтверждала и история: убеждение в священном характере королевской власти жило в умах людей задолго до того, как его признала церковь. Впрочем, и в этой области народное мнение никогда, вероятно, не сковывало себя доктринами столь утонченными. Народ продолжал, как и во времена Петра из Блуа, устанавливать более или менее четкую причинно-следственную связь между «освящением» с помощью мира и целительными жестами того, кто был таким образом освящен. Разве из обряда освящения cramp-rings в его окончательной форме не следовало, что елей, пролитый на руки английского короля, дарует ему способность благословлять лечебные кольца и сообщать им целительную мощь? Еще при королеве Елизавете Тукер был убежден, что во время коронации на государя «нисходит благодать, делающая его целителем»[405]405
  Charisma, chap. X; цит. по: Crawfurd. King's Evil. P. 70; см. также: Epistola dedicatoria. P. (9).


[Закрыть]. По-видимому, в этих словах слышатся отзвуки очень древней традиции. Что же касается Франции, то разве могли здешние жители не приписать реймсскому небесному бальзаму способность даровать чудотворную силу? В самом деле, ее приписывали ему постоянно: свидетели тому и Толомео Луккский, который, очевидно, почерпнул свои идеи на сей счет при анжуйском дворе, и грамота Карла V, наиболее важный фрагмент из которой я уже процитировал. Умеренные монархисты выработали доктрину, наиболее четким выразителем которой во Франции был Жан Голен, а в Англии примерно столетием позже сэр Джон Фортескью; согласно этой доктрине, для того чтобы король мог исцелять, помазание необходимо, но его недостаточно; нужно еще, чтобы помазание было совершено над особой достойной, иначе говоря, над чистокровным законным королем. Эдуард Йоркский, пишет Фортескью, напрасно утверждает, что наделен чудесной привилегией. Напрасно? но ведь, возражают сторонники династии Йорков, и он, подобно его сопернику Генриху VI, был помазан на царство? Согласен, – продолжает сторонник Ланкастеров, – но помазание это лишено силы, ибо он не имел на него никаких прав: ведь если женщину рукоположат в священники, священником она от этого не станет! А Жан Голен сообщает нам, что во Франции «буде принялся бы за дело сие» – то есть осмелился лечить больных возложением рук, – «такой человек, который не из королевского рода прямо происходит и святым елеем небесным не помазан, тотчас постигла бы его болезнь святого Ремигия» – чума, – «как некогда уж бывало». Таким образом, однажды святой Ремигий, объятый праведным гневом, поразил узурпатора болезнью, носящей его имя, дабы отомстить и за поруганную честь Священного сосуда, для него особенно драгоценного, и за бесстыдно попранное династическое право. Мне неизвестно, кто тот недостойный государь, которого предание обвиняет в подобном злодеянии. Впрочем, это и неважно. Наибольший интерес заключается в самом существовании этой легенды, в которой высказалась мысль не столько ученая, сколько народная: юристы не имеют привычки придумывать подобные истории. Народное мнение оставалось равнодушным к антитезам, пленявшим теоретиков. Все знали, что для того чтобы сделать из человека короля, а из короля чудотворца, потребны два условия, которым Жан Голен дал очень подходящие названия: «освящение» и «священный род»[406]406
  Fortescue. De titulo Edwardi comitis Marchie. Cap. X; о значении помазания для cramp-rings, как его понимал Фортескью.


[Закрыть]. Наследуя разом и христианским традициям и старым языческим представлениям, народы Средневековья испытывали одинаковое почтение и к религиозным обрядам, сопровождающим восхождение короля на престол, и к прерогативам рода.

§ 3. Легенды; французский монархический цикл; чудесный елей английских коронаций

Вокруг французской королевской власти сложился целый цикл легенд, напрямую связывавших ее происхождение с силами небесными. Рассмотрим их поочередно.

Самая старая и славная среди них – легенда о Священном сосуде. Содержание ее всем известно. Легенда эта гласила, что в день крещения Хлодвига толпа помешала священнику, несшему святой елей, попасть в храм к назначенному сроку; тогда голубка[407]407
  Такова, во всяком случае, самая ранняя версия; позже – с конца Х в. – голубку порой заменяли ангелом: Adso. Vita S. Bercharii // Migne. P. L. T. 137. Col. 675; Chronique de Morigny. L. II. C. XV. Ed. L. Mirot (Collection de textes pour l'etude… de l'hist.). P. 60; Guillaume Ie Breton. Philippide. V. 200; Etienne de Conty // Bibl. Nat. ms. latin 11730. Fol. 31 v°. Col. 1; ср.: dom Marlot. Histoire de la ville, cit6 et university de Reims. T. II. P. 48, n. 1. Сторонники золотой середины говорили: ангел в облике голубки: Mouskes Ph. Chronique. Ed. Reiffenberg (Coll. des chron. beiges). V. 432–434.


[Закрыть], спустившись с неба, принесла святому Ремигию в «сосуде», то есть в небольшой склянке, бальзам, которым предстояло быть помазанным королю франков: в этом сверхъестественном помазании потомки, наперекор истории, усмотрели не только посвящение Хлодвига в христиане, но и первую во Франции коронацию. Небесная «жидкость» – сохраняемая в том самом сосуде, в каком она спустилась с небес, в Реймсе, в аббатстве Святого Ремигия, – была призвана отныне служить для всех посвящений в короли. Как и когда родилась эта легенда?

Первый по времени автор, от которого мы ее знаем, – Хинкмар Реймсский. Он рассказал ее со всеми подробностями в своем «Житии святого Ремигия», сочиненном в 877 или 878 г., однако сочинение это, широко известное, неоднократно пересказывавшееся и больше, чем любое другое, способствовавшее распространению легенды о Священном сосуде, – отнюдь не первое и не единственное сочинение, в котором беспокойный прелат коснулся этой легенды. Еще 8 сентября 869 г. в составленном им протоколе венчания Карла Лысого лотарингской короной, состоявшегося в Меце, он совершенно недвусмысленно упомянул именно ее: для помазания своего повелителя, пишет Хинкмар, употребил я не что иное, как чудесный елей[408]408
  Vita Remigii. Ed. Krusch (Mon. Germ. histor., Scriptor. rer. merov. III). C. 15. P. 297. Протокол церемонии 869 г. был включен Хинкмаром в официальные анналы королевства Западная Франция, так называемые Annales Bertiniani: Ed. Waitz (Scriptores rer. germanic.). P. 104; Capitularia (Mon. Germ. histor.). T. II. P. 340; о фактической стороне дела см.: Parisot P. Le royaume de Lorraine sous les Carolingiens. 1899 (th. lettres Nancy). P. 345 et suiv. Намек, хотя и туманный, на чудеса, сопутствовавшие крещению Хлодвига, имеется в поддельной привилегии папы Хормисдаса, которую Хинкмар уже в 870 г. включил в свои «Capitula», направленные против Хинкмара Ланского (Р. L. Т. 126. Col. 338; ср.: Jaffe-Wattenbach. Regesta. № 866). О Хинкмаре см. в первую очередь две работы: Noorden C. van. Hinkmar, Erzbischoi von Reims. Bonn, 1863; Schrors H. Hinkmar, Erzbischof von Reims. Fribourg en В., 1884; ср. также: Krusch В. Reimser-Remigius Falschungen // Neues Archiv. 1895. В. XX. S. 529–530; Lesne E. La hierarchie episcopale… depuis la reforme de saint Boniface jusqu' a la mort de Hincmar // Mem. et travaux publics par des professeurs des fac. catholiques de Lille. I. Lille et Paris, 1905. Здесь не место приводить исчерпывающую библиографию работ, посвященных Священному сосуду; заметим лишь, что, помимо сочинения: Chiflet. De ampula remensi. 1651 – всегда полезно бывает справиться с комментарием: Suysken // АА. SS. Oct., I. P. 83–89.


[Закрыть]. Выдумал ли Хинкмар всю историю со Священным сосудом с начала до конца? В этом его не раз обвиняли[409]409
  «Тот, кто высказывается первым, – писал в 1858 г. Ю. Вайцзеккер, – в подобных случаях вызывает наибольшие подозрения» (Hinkmar und Pseudo-Isidor // Zeitschr. fur die histor. Theologie. 1858. В. III. S. 417).


[Закрыть]. По правде говоря, этот архиепископ, которого папа Николай I заклеймил как обманщика и который в самом деле не раз грешил подделками, не пользуется большим уважением среди эрудитов[410]410
  Об обвинениях, выдвинутых папой Николаем I, см.: Lesne. Hierarchie episcopale. P. 242, п. 3. Впрочем, на сей раз обвинение оказалось не слишком обоснованным. Однако на совести у Хинкмара остается много других знаменитых выдумок, как, например, поддельная булла папы Хормисдаса; ср. также факты, приводимые в изд.: Наmре. Zum Streite Hinkmars mit Ebo von Reims // Neues Archiv. 1897. В. XXIII; Lesne. Hierarchie. P. 247, n. 3. Оценки, данные в работе: Krusch // Neues Archiv. В. XX. S. 564 – пристрастны и чересчур строги; пикантно, однако. видеть, как непримиримый противник г-на Круша, католический историк Годфруа Курт, гневно восклицает, что, «как бы ни старался г-н Круш убедить всех в обратном, он, Курт, никогда не ручался за достоверность писаний Хинкмара» (Etudes franques. 1919. Т. II. Р. 237); дело в том, что о «достоверности» в этом случае говорить вообще не приходится.


[Закрыть]. Однако я отказываюсь верить, что Хинкмар, при всей своей дерзости, в один прекрасный день просто-напросто предъявил взорам духовенства и паствы склянку, полную елея, и постановил, что отныне ее следует считать божественной; подобное заявление, что ни говори, нужно было как-то обставить: сослаться на откровение или находку; в текстах, однако, ни о чем таком не говорится. Между тем один из наиболее проницательных эрудитов XVII века, Жан Жак Шифле, уже давно отыскал иконографический источник легенды о Священном сосуде[411]411
  De ampulla Remensi. P. 70; ср. р. 68.


[Закрыть]. На мой взгляд, дополняя указания Шифле, не всегда достаточно подробные, происхождение легенды можно представить следующим образом.

Было бы странно, если в Реймсе очень рано не начали сохранять некие – то ли подлинные, то ли мнимые – реликвии славного обряда, превратившего франков из племени язычников в народ христиан. В полном согласии с привычками того времени там могли, например, начать показывать паломникам сосуд, из которого Ремигий черпал елей для помазания Хлодвига, а возможно, и несколько капель этого самого елея. Между тем из множества документов мы знаем, что святыни и реликвии в ту пору часто хранились в особых вместилищах, имевших форму голубки; их обычно вешали над алтарем. С другой стороны, на изображениях крещения Хлодвига или даже – впрочем, гораздо реже – крещения простых верующих, над человеком, принимающим крещение, часто видна голубка, символ Святого Духа[412]412
  См. статьи «Colombe» и «Colombe eucharistique» в изд.: Cabrol. Dicdonnaire d'acrheologie chretienne. Из того факта, что в XVIII веке – а, возможно, и раньше – Священный сосуд хранился в Реймсе в ковчеге, имеющем форму голубки, разумеется, ровно ничего не следует, ибо этот ковчег мог быть изготовлен гораздо позже именно в память о легенде; см.: Lacatte-Joltrois. Recherches historiques sur la Sainte-Ampoule. Reims, 1825. P. 18 и литографию, открывающую эту книгу; о том, какую форму имел этот ковчег в пору возникновения легенды, мы можем только гадать. Во времена Хинкмара в Реймсе показывали верующим другой предмет, якобы принадлежавший святому Ремигию, – чашу с надписью метрическим стихом; см.: Vita Remigii. С. II. Р. 262. Г-н Лоран в интересной статье (Lament M. Le bapteme du Christ et la Sainte Ampoule // Bullet. Acad. royale archeologie de Belgique. 1922) замечает, что начиная с IX века на некоторых изображениях крещения Христа появляется новый элемент: голубка, держащая в клюве склянку. Г-н Лоран считает, что эта новая деталь, введенная в традиционную иконографию, восходит к реймсской легенде о Священном сосуде: получилось, что как бы рикошетом крещение Христа уподобили крещению Хлодвига. Можно, впрочем, предположить и обратное: образы сосуда и голубки были навеяны верующим или клирикам из Реймса произведениями искусства, изображающими крещение Спасителя. К несчастью, самое древнее письменное свидетельство о легенде и самое древнее изображение голубки со склянкой в клюве, летящей над Иорданом, – миниатюра слоновой кости IX века, – принадлежат примерно одной и той же эпохе; поэтому, если не будут открыты новые документы, вопрос о том, что именно было источником, а что объектом влияния, будет вечно оставаться открытым.


[Закрыть]. Народное сознание всегда охотно отыскивало в символических образах отсылки к конкретным событиям: для появления легенды о чудесной птице было достаточно соседства ковчега, заключающего в себе какие-либо реликвии Хлодвига и Ремигия, с мозаикой, сюжетом которой служит сцена крещения, или саркофагом, украшенным сходными изображениями. Хинкмар, по всей вероятности, просто-напросто использовал это реймсское народное предание. Если же что и принадлежит ему самому, то это, бесспорно, идея использовать Хлодвигов бальзам для помазания королей, впервые приведенная в исполнение в 869 г. С помощью этой едва ли не гениальной находки он поставил заурядную сказку на службу метрополии, которой подчинялся, династии, которой присягнул, наконец, всемирной церкви, которой мечтал доставить верховенство над мирскими правителями. Реймсские архиепископы, держатели божественного елея, превращались тем самым в прирожденных святителей, чье призвание – совершать помазание над своими государями. Короли Западной Франции – единственные из всех франкских правителей, кого помазывали елеем, принесенным с небес, – должны были отныне стоять превыше всех прочих христианских монархов, окруженные ореолом чуда. Наконец, поскольку обряд коронации, в котором Хинкмар видел знак и залог подчинения королевской власти духовенству, возник в Галлии сравнительно недавно, он еще не вызывал, возможно, того безоговорочного почтения, какое внушают церемонии, имеющие многовековое прошлое; Хинкмар же одарил его преданием.

Предание это быстро запечатлелось в литературе и укоренилось в умах. Судьба его, однако, оказалась тесно связанной с притязаниями реймсских архиепископов. Этим последним стоило некоторого труда завоевать исключительное право короновать королей. К счастью для них, в 987 г., когда на престоле окончательно утвердилась династия Капетингов, их главный соперник, архиепископ Санский, встал в ряды противников нового королевского дома. Эта случайность предопределила успех Реймса. Привилегия реймсских архиепископов, официально признанная в 1089 г. папой Урбаном II, была в течение всего существования французской монархии нарушена только дважды: в 1110 г. Людовиком VI и в 1594 г. Генрихом IV, причем оба раза причиною тому послужили обстоятельства совершенно исключительные[413]413
  Перечень мест, где совершались коронации, и совершавших их прелатов см. в: Holtzmann R. Franzosische Verfassungsgeschichte. Munchen; Berlin, 1910. S. 114–119 (751–1179), 180 (1223–1429), 312 (1461–1775). Буллу Урбана II см. в изд.: Jaffe-Wattenbach. Regesta. № 5415 (25 декабря 1089). О коронации Людовика VI: Luchaire A. Louis VI Ie Gros. № 57. Следует заметить, что булла Урбана II наделяет также реймсских архиепископов исключительным правом возлагать этот венец на голову короля перед началом тех собраний, куда король, по обычаям того времени, должен являться в королевском венце.


[Закрыть]. Вместе с реймсскими архиепископами победу одержал и Священный сосуд.

Разумеется, воображение людей, живших в эпоху, когда все свято верили в чудеса, тотчас принялось украшать изначальную версию новыми фантазиями. В XIII веке появились рассказы о том, что хотя при каждой коронации архиепископы расходуют несколько капель елея из склянки, которую принесла голубка, уровень жидкости в ней остается всегда неизменным[414]414
  Легенда, запечатленная, по-видимому, впервые в: Mowkes Ph. Chronique (Collect, des chroniques beiges), v. 24221 et suiv., а также в заметке, написанной почерком XIII века на одной из страниц рукописи, хранящейся в Национальной библиотеке (latin 13578); заметка эта опубликована в: Haureau. Notices etextraits de quelques manuscrits. 1891. Т. II. P. 272. Позже та же легенда встречается у Фруассара (II, § 173) и Этьенна из Конти (lat. 11730. Fol. 31 v°. Col. 1). Закономерен вопрос, нет ли намека на это верование уже в сочинении: Nicolas de Bray. Gesta Ludovici VIII // Hist. de France. XVII. P. 313, – где стих 58 безусловно испорчен.


[Закрыть]. Позже, напротив, возникла другая версия, гласившая, что после коронации эта поразительная склянка внезапно делается совершенно пустой, а затем сама собою, безо всякого человеческого вмешательства, наполняется вновь накануне очередной коронации[415]415
  Blondel R. Oratio historialis (сочинено в 1449 г.). Cap. XLIII, 110 // Ceuvres. Ed. A Heron (Soc. de l'hist. de la Normandie). T. I. P. 275; ср. франц. пер.: Ibid. Р. 461; Chassanaeus (Chasseneux) В. Catalogus gloriae mundi. In–4. Francfort, 1586 (первое изд. – 1579). Pars V. Consideratio 30. P. 142.


[Закрыть]; наконец, рассказывали и такое: уровень елея в Священном сосуде постоянно колеблется, то опускаясь, то поднимаясь в зависимости от того, как – плохо или хорошо – чувствует себя царствующий монарх[416]416
  Ceriziers R. de. Les heureux commencements de la France chrestienne. 1633. P. 188–189; Серизье, впрочем, отвергает как это, так и предыдущее верования.


[Закрыть]. Таинственный материал, из которого сделан Сосуд, не имел аналогов на земле; содержимое Сосуда распространяло восхитительное благоухание…[417]417
  См. слова Жана Голена ниже, в Приложении IV. Елей, используемый для помазания королей, вызывал повсюду почтение, смешанное с ужасом; проявления этого чувства отчасти напоминают те запреты, которые этнографы связывают с понятием «табу»; см.: Legg. Coronation records. P. XXXIX. Во Франции, однако, чудесное происхождение мира породило особенно изощренные предписания богословов; так, Жан Голен доходит до утверждения, что король обязан уподобиться библейскому «назорею» (Книга Судей, 13, 5) – никогда не брить голову, над которой было совершено помазание, и всю жизнь носить на ней «убор».


[Закрыть] Всеми этими чудесными свойствами, впрочем, Сосуд наградила уже позднее народная фантазия. Истинная суть легенды заключалась в другом – в небесном происхождении елея. Поэт XIII века Ришье, автор «Жития святого Ремигия», описал самым красноречивым образом несравненную привилегию французских королей. «Во всех прочих краях, – говорит поэт, – короли вынуждены «покупать себе миро у лавочника», и лишь во Франции, куда елей для помазания королей был направлен непосредственно с неба, дело обстоит иначе: «… и не нажил ни один Из торговцев ни денье, Продавая тот елей»[418]418
  La vie de Saint-Remi, poeme du XIIIe siecle, par Richier. Ed. W. N. Bolderston. In–12. London, 1912 (издание совершенно неисправное), v. 8145 et suiv. При Карле V Жан Голен, возможно, читавший «Житие» Ришье, два экземпляра которого имелись в королевской библиотеке (см.: Meyer P. Notices et Extraits des Manuscrits. XXV, 1. P. 117), употреблял сходные выражения; см. ниже. Приложение IV.


[Закрыть].

Прибавить еще несколько камней к постройке легенды было суждено XIV веку. Около середины этого столетия возникли предания, связанные с «изобретением» геральдических лилий[419]419
  При Старом порядке была создана обширная литература, посвященная истории геральдических лилий; для нас, в связи с темой нашей книги, особенный интерес представляют три сочинения, или мемуара: Chifletius J. J. Lilium francicum. In–40. Anvers, 1658; Sainte-Marthe. Traite historique des armes de France. In–12, 1683 (фрагмент о лилиях воспроизведен в кн.: Leber. Collect, des meilleures dissertations. XIII. P. 198 et suiv.); De Foncemagne. De ll'origine des armoiries en general, et en particulier celles de nos rois // Mem. Acad. Inscriptions. XX; Leber. XIII. P. 169 et suiv. Из новых работ см. примечания Мейера к его изданию: Debat des heraults d'armes de France et d'Angleterre (Soc. anc. Textes). 1877, § 34 (французская реплика), § 30 (английская реплика), и особенно: Prinet M. Les variations du nombre des fleurs de Us dans les armes de France // Bullet, monumental. 1911. Т. LXXV. P. 482 et suiv. Брошюра: Malderghem J. van. Les fleurs de lis de 1'ancienne monarchie francaise. 1894 (extr. des Annales de la soc. d'Archeologie de Bruxelles. VIII) обходит стороной легенду, интересующую нас в данном случае. Мемуар: Renand. Origine des fleurs de Us dans les armoiries royales de France // Annales de la Soc. histor. et archeolog. de Chateau-Thierry. 1890. P. 145 – принадлежит к числу тех, название которых следует упоминать лишь для того, чтобы порекомендовать ученым не тратить время на их чтение.


[Закрыть]. К этому времени лилии уже много лет украшали герб Капетингов; начиная с царствования Филиппа-Августа они присутствовали и на королевской печати[420]420
  Delisle L. Catalogue des actes de Philippe-Auguste. Introduction. P. LXXXIX.


[Закрыть]. Однако до поры им, кажется, не приписывали сверхъестественного происхождения. Жиро Камбрийский именно при Филиппе-Августе прославил в своей книге «Об обучении принцев» эти «простые малые цветы», simplicibus tantum gladioli flosculis, обратившие в бегство леопарда и льва, – гордые эмблемы Плантагенетов и Вельфов; знай он что-либо об их чудесном прошлом, он несомненно не преминул бы о нем поведать[421]421
  De principis instructione. Dist. III. Cap. XXX. Ed. Rolls Series. T. VIII. P. 320–321. О вельфовских львах и об Отгоне IV, потерпевшем поражение при Бувине, см., в частности: Gritzner E. Symbole und Wappen des alten deutschen Reiches (Leipziger Studien aus dem Gebiete der Geschichte. VIII,3).S.49.


[Закрыть]. Точно так же молчат о сверхъестественном происхождении лилий две поэмы на французском языке, сочиненные столетие спустя и воспевающие королевский герб: «Венец из трех лилий» (Chapel des trois fleurs de lis) Филиппа из Витри, составленный незадолго до 1335 г., и «Сказание о лилии» (Diet de la fleur de lys), созданное, по-видимому, около 1338 г.[422]422
  Le chapel. Ed. Piaget // Romania. 1898. T. XXVII; «Le Diet» до сих пор не издан; я работал с рукописью из Национальной библиотеки (ms ladn 4120. Fol. 148); ср.: Prinet. Loc. cit P. 482.


[Закрыть] Однако вскоре на свет появилась новая легенда.

Судя по всему, литературное выражение она впервые нашла в короткой поэме, написанной латинскими стихами с довольно неуклюжей рифмовкой; точно установить дату ее создания не представляется возможным, но, по-видимому, она была сочинена около 1350 г. монахом из аббатства Жуайенваль, в Шартрском диоцезе. Жуайенваль – монастырь ордена Премонстрантов, основанный в 1221 г. одним из самых видных придворных французского короля, казначеем Бартелеми из Руа. Монастырь располагался у подножия холмов, увенчанных Марлийским лесом, на склонах небольшой ложбины, подле родника; неподалеку, с северной стороны, находилась, на стечении Сены и Уазы, деревня Конфлан Сент-Онорин, а на холме – башня под названием Монжуа (этим словом, превратившимся в имя нарицательное, называли, кажется, все здания или груды камней, которые располагались на возвышении и потому могли служить ориентиром для путешественников). Именно в этом уголке Иль-де-Франса разворачивается, по воле нашего автора, действие его простодушного рассказа. В языческие времена, говорит сочинитель поэмы, жили во Франции два великих короля: один, по имени Конфлат, обитал в замке Конфлан; другой, по имени Хлодвиг, – в Монжуа. Хотя оба короля поклонялись Юпитеру и Меркурию, они постоянно воевали друг с другом; Хлодвиг, однако, уступал соседу в могуществе. Он женился на христианке, Клотильде, и она долго, но безуспешно пыталась обратить его в свою веру. Однажды Конфлат прислал Хлодвигу вызов на поединок; уверенный в том, что потерпит поражение, Хлодвиг тем не менее не захотел отказаться от боя. В урочный час он приказал своему щитоносцу принести доспехи; когда тот выполнил приказание, король, к великому своему изумлению, обнаружил, что вместо обычного его герба – полумесяцев – на доспехах красуются три лилии на лазурном фоне; Хлодвиг отослал оружие назад и потребовал другого; однако и другие доспехи были украшены той же эмблемой; четыре раза Хлодвиг отвергал принесенные ему доспехи и четыре раз получал взамен доспехи с тем же таинственным гербом; наконец, устав сопротивляться, он согласился надеть доспехи, украшенные загадочными цветами. В чем же тут было дело? В Жуайенвальской ложбине, подле родника, жил в ту пору благочестивый отшельник, которого часто навещала королева Клотильда; незадолго до дня, на который был назначен поединок, королева пришла к старцу и они вместе вознесли к Господу молитву. Тут святому явился ангел; в руках он держал лазурный щит, украшенный тремя золотыми лилиями. «Герб сей, – так или примерно так сказал небесный посланец, – принесет Хлодвигу победу». Королева возвратилась домой и, воспользовавшись отсутствием супруга, свела с его доспехов проклятые полумесяцы и начертала вместо них такие же лилии, как на чудесном щите. Мы уже знаем, что хитрость супруги застигла Хлодвига врасплох и ему пришлось примириться с новым гербом. Нет нужды говорить, что, против всяких ожиданий, Хлодвиг одержал победу прямо в родном Монжуа – отсюда воинский клич «Монжуа Сен-Дени»[423]423
  Разумеется, на самом деле клич этот возник гораздо раньше XIV столетия; впервые он засвидетельствован в форме Монжуа (Meum Gaudium) Ордериком Виталем в 1119 г.: XII, 12 (Ed. Prevost. Soc. de l'hist. de France. IV. P. 341). Происхождение его, впрочем, остается неясным.


[Закрыть] – и, узнав от жены подоплеку дела, обратился в христианство и стал королем чрезвычайно могущественным…[424]424
  Bibl. Nat. ms. latin 14663. Fol. 35–36 v°. Рукопись представляет собою сборник различных исторических текстов, написанных разной рукой и собранных воедино в середине XIV века, вероятно в аббатстве Сен-Виктор (Fol. 13–14); отрывки из предисловия Рауля де Преля к «Граду Божию» соседствуют здесь с нашей поэмой (Fol. 38 et v°). О том, что поэма написана в Жуайенвале, свидетельствуют многочисленные пассажи из самого текста, и особенно начало последнего катрена: «Zeiator tocuis boni fundavit Bartholomeus – locum quo sumus coloni…» (Суровый ревнитель добра, Бартелеми основал место, коего мы все насельники. – лат.). О Монжуа близ Конфлана см.: Lebeuf, abbe. Histoire de la ville et de tout Ie diocese de Paris. Ed. F. Bournon. 1883. Т. II. P. 87. О всех прочих Монжуа см. особенно: Batidoin Ad. Montjoie Saint-Denis // Mem. Acad. Sciences Toulouse. 7е serie. T. V. P. 157 et suiv. Соблазнительно попытаться объяснить локализацию легенды о лилиях в Жуайенвале обстоятельствами сугубо иконографическими: данное истолкование было первоначально связано с гербом аббатства, на котором – возможно, по специальному королевскому разрешению – были изображены лилии. Однако для сообщения этой гипотезе некоторого правдоподобия следовало бы доказать, что герб аббатства был таков уже в ту пору, когда появились первые свидетельства существования интересующей нас легенды. Нынешний уровень наших познаний этого не позволяет. Известно, что лилии были изображены на малой печати аббатства в 1364 г.; однако на печати монастыря в 1245 г. их не было (Douet d'Arcq. Collection de sceaux. III. № 8776, 8250).


[Закрыть]

История эта, как мы видим, отличается обескураживающим простодушием; неуклюжесть стиля соперничает с бедностью содержания. Каково происхождение этого рассказа? Сложился ли он уже в общих чертах прежде, чем им воспользовались в Жуайенвале? заключалась ли роль премонстрантов лишь в том, чтобы связать основные эпизоды легенды с их монастырем? или, напротив, обитатели небольшого монастыря близ Монжуа сами сочинили эту легенду, вначале, быть может, как сказку для паломников? Этого мы не знаем. Как бы там ни было, легенда о божественном происхождении лилий очень скоро получила самое широкое распространение.

Более всему этому способствовало окружение Карла V, короля, относившегося с величайшим вниманием ко всему, что способно укрепить авторитет королевской власти как силы сверхъестественной. Тот вариант легенды о лилиях, который приводит в своем предисловии к «Граду Божию» Рауль де Прель, явно восходит к жуайенвальской традиции[425]425
  Ed. de 1531. Fol. a IIII; король, враждующий с Хлодвигом, носит здесь имя Каудата (намек на народное предание, награждавшее англичан хвостом: caudad Anglici?). См.: Guillebert de Metz. Ed. Leroux de Lincy. P. 149.


[Закрыть]. Отшельник из ложбины, кажется, был готов сделаться одним из крестных отцов монархии. Однако некоторое время его славе угрожал опасный соперник в лице святого Дионисия. В самом деле, нашлись люди, которые сочли, что этот великий святой гораздо более, чем безвестный анахорет, достоин роли чудесного посредника, передающего королю новый герб. По всей вероятности, этот новый извод легенды родился в самом монастыре Сен-Дени. Доказательством того факта, что в этом предании следует видеть лишь ответвление, вариацию основной темы, служит упоминание в тексте «замка Монжуа в шести лье от Парижа», иными словами, все той же башни неподалеку от Жуайенвальского монастыря: именно там отшельнику и королеве является ангел; если бы вся история с начала до конца была сочинена в Сен-Дени, действие ее скорее всего происходило бы именно в этом аббатстве. Среди завсегдатаев «библиотеки» Карла V и апологетов королевской власти следующего поколения Жан Голен, Этьенн из Конти и автор короткой латинской поэмы во славу лилий, обычно приписываемой Жерсону, отдают предпочтение святому Дионисию. Жан Корбешон, переводчик знаменитой книги Варфоломея Английского о «Свойствах вещей» и автор «Сновидения садовника» сохраняют нейтралитет. В конечном счете победу одержал отшельник. Впрочем, сторонники у него имелись всегда. До нас дошел тот самый экземпляр «Трактат о коронации» Жана Голена, который был поднесен Карлу V; на полях его сохранились заметки, сделанные неким читателем того времени, в котором при желании – помня, однако, что это не достоверный факт, а всего лишь соблазнительная гипотеза, – можно увидеть самого короля, диктующего мысли своему секретарю; рядом с фрагментом, где Голен именует творцом чуда с лилиями святого Дионисия, комментатор, кто бы он ни был, высказывается в пользу другой, жуайенвальской версии. Начиная с XV века в литературе окончательно утвердилась именно она[426]426
  О Голене см. ниже, Приложение IV (ср., однако, примечание 1007); Этьенн де Конти: latin 11730. Fol. 31 v°. Col. 2 (рассказ, разработанный во всех подробностях, где описано явление ангела святому Дионисию: «in castro quod gallice vocatur Montjoie, quod castrum distat a civitate Parisiensi per sex leucas vel circiter» (B лагере, что зовется на галльском наречии Монжуа и отстоит от города Парижа на шесть галльских миль или около того. – лат.); Gerson (?). Carmen optativum ut Lilia crescant. Opera. Ed. de 1606. Pars II. Col. 768; Barthelemi I'Anglais. Le Proprietaire des choses. Trad. par Jean Corbechon. Ed. de Lyon. Folio. Vers 1485 (Biblioth. de la Sorbonne). Livre XVII. Cap. CX; интересующий нас фрагмент, разумеется, представляет собою позднейшую вставку; ср.: Langlois Ch. V. La connaissance de la nature et du monde au moyen age. In–12. 1911. P. 122, n. 3 (в заметке г-на Ланглуа о Варфоломее Английском читатель найдет библиографию работ, посвященных Жану Корбешону); Songe du Verger. I, с. LXXXVI; ср.: с. XXXVI (Brunei. Traitez. P. 82, 31); латинский текст: I, с. CLXXIII (Goldast. I. P. 129). О заметках на полях рукописи Жана Голена, которые, вероятнее всего, сделаны не рукою Карла V, но, возможно, написаны под его диктовку.


[Закрыть].