Текст книги "Гечевара"

Автор книги: Мария Чепурина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

15.

После бурной ночи Алексей проснулся почти в полдень. Он с натугой разлепил глаза и первым делом вспомнил ту мысль, что была последней вчера вечером: отныне в его городе есть улица в честь Хо. Довольный и взволнованный сим фактом, Лёша посмотрел на часы – и подскочил с кровати, как корейская ракета – с установки (в сторону Америки). Он опоздал в «Мак-Пинк» почти на три часа!

Одевшись, не поев и даже не почистив зубы, он помчался на работу, всё ещё уподобляясь самому опасному оружию. Добежал в двенадцать. И ещё в пути с ужасным огорчением понял, что забыл свой диск, тот самый, что вчера поставить так и не решился.

Между тем, ещё издалека было заметно, что в «Мак-Пинке» происходит что-то странное. Фасад весёлого строения с большими окнами и розовыми вывесками, обещавшими вкуснейшую еду и настоящее веселье, был облеплен непонятно чем. «Ну не ремонт же?» – рассуждал Двуколкин. У фасада находилось три стремянки, а вокруг них суетились люди в красной униформе.

Первой после гадкого охранника на входе, что не преминул спросить у Лёши, как живёт девчонка, та, к которой тот рвался как-то вечером, Двуколкин повстречал Снежану. Все обидные слова, услышанные в следующие пять минут, Алёша постарался навсегда забыть, а штраф в виде зарплаты за те три часа (а в пересчёте на еду – три бургера), что оставалось проработать, воспринять стоически.

– Теперь бери вот эту щётку, швабру, порошок и присоединяйся к тем, кто возле входа.

«Я легко отделался, – сказал себе Алёша. – Думал, что уволят с треском. А Снежана даже не орала».

По залу носилась Ирина, а Ксюша, кассирша, уже выбивалась из сил. Как ни странно, народу сбежалась такая толпа, каковой Алексей не видал здесь. И с чего вдруг? Взгляд Двуколкина внезапно привлекли влюблённые: вчерашний парень с бородой и пирсингом и смуглая особа, стриженая под ёжик. Они страстно целовались. «Вот мерзавец! – по дороге осудил Алёша. – Ведь вчера он был с другой!». В толпе Двуколкин кое-как пробился к выходу.

Почти весь личный состав был с самого утра занят тем, что отклеивал от окон и стен однотипные листовки с ликом Че Гевары.

– Что это такое? – удивлялся Лёша, уже стоя на стремянке и пытаясь с помощью воды и химии так отделить фотоработу Корды от стекла «Мак-Пинка», чтобы не было следов.

– Ты что, ещё не слышал? – удивилась Лиза на соседней лесенке. – И вообще… Пришёл, что ль, только что?

– Проспал я, – со стыдом сказал Алёша, в то же время ощущая радость, что его отсутствие – замечено.

– Ты пропустил важнейшее, – печально вставил кассир Вася.

Где-то рядом скромно захихикала девчоночка-киргизка, новая, наверно.

– За ночь кто-то залепил все стены и все окна Чегеварами. Представь! – сказала Лиза. – Мы приходим, а тут это…

– Ха, весь дом в бумагу завернули, – сообщил Василий поэтично.

– Блин, Снежана так орала!

– Надо думать…

– Нет, Алёша, ты не слышал! С прошлым разом это не сравнить! Она кричала полчаса…

– Да больше!

– Да, наверно, больше. Говорила, что дознается, кто это, что мы все скоты, что возомнили о себе тут невесть что, решили взбунтоваться…

– А на самом деле типа мы тут быдло, – продолжал Василий. – Зацени, так прямо и сказала! Офигеть! Мол, мы должны быть рады, что нам платят двадцать пять рублей в час, потому что, блин, Пинкову ничего не стоит заменить всех завтра.

– Представляешь?

– Да-а-а… – сказал Алёша, грустно продолжая отлеплять героя от окна эксплуататоров.

– Совсем она, в натуре, оборзела, – сообщил Василий. – Ненавижу. Ненавижу, натурально.

– Увольняйся, – предложила Лиза.

– И чего? Она же говорит – других найдут. Чего я могу сделать? Ничего! Чёрт… Буржуины…

– Я смотрю, что ты поддался агитации, – сказала Лиза, улыбнувшись.

– Что? Какой? А, типа пацана, который клеил эти рожи и вчера развесил всякие плакаты? Ну, не знаю… Чей вообще это портрет?

В ответ Алёша с Лизой рассмеялись. Радостно, по-доброму. Бригада красных блуз работала до самых трёх часов, под солнцем, при погоде, неожиданно хорошей, на приятном свежем воздухе, почти что не отравленном привычным смрадом пережаренного масла… и под дружеский рассказ о Че Геваре. Алексей и Лизавета говорили оба, иногда почти что хором, по-товарищески сменяя друг друга. И вокруг «Мак-Пинка» полились красивые испанские слова Пунта-дель-Эсте… Росарио… Ла-Плата… Эскамбрай… Алегрия-дель-Пио… Санта-Клара… Вместе с ними вдруг родился необычный и приятный дух живого братства. Общее несчастье, общая обида, общий труд – Алёша ощутил себя в той самой атмосфере, о которой он мечтал всегда. Его вторая «проповедь» была куда удачней, чем та, первая, с Ириной! Ведь теперь все ощутили, что за зверь – капитализм. Да, Двуколкину чертовски повезло! Что кто-то «разукрасил» здание. Что Снежана выслала весь штат на его чистку. Что внутри остались только Ксюша и Ирина – люди, наименее способные к идеям Алексея.

Маёвки, заводские лекции в эпоху мрачного царизма, отважные персоны, раздающие листовки в проходных, рабочие кружки самообразования… Сонм старинных, бесконечно сладких образов роился в голове Алёши. Он был ТАМ. Старался ради Революции, Грядущего, Свободы. Он нёс Правду. И с ним рядом была Лиза – вместе, заодно, напару.

Да, Двуколкин ощутил, что он ЖИВЁТ.

После смены в раздевалке Алексей ужасно торопился, даже путался в штанах. За дверью ждала Лиза. Они снова сговорились идти вместе. Рядом два кассира обсуждали отвратительность порядков в заведении. Алёша скинул красную фуфайку, натянул свою рубашку и рванулся к выходу. Тут вспомнил, что опять забыл снять бейдж. Вернулся. Отцепил «стюарта Машу», но покуда отцеплял, подумал: «Хуже-то уж некуда. Быть может, потерять эту нелепость было бы неплохо».

Алексей уже почти ушёл, когда из уст Василия вырвалось вдруг матерное слово. Слово прозвучало ярко, чётко, и все сразу поняли: случилось что-то классное.

Василий ошалело наблюдал изнанку униформы, только что им снятой. Там, в том самом месте, что недавно, семь часов подряд Василий проносил вплотную к своей трепетной груди, как будто бы наклюнулся портрет. Тот самый, что макпинковцы весь день сдирали с окон.

– У меня, что, глюки? – спросил Вася.

Он узнал майку, накинутую им собственноручно на голову Снежаны. Её просто постирали майку.

Алексей приблизился. Портрет майора, что казался лишь начавшим возникать (на самом деле почти полностью отстиранный) казался после трудового дня безумным и бессмысленным пятном. Так слово, повторённое раз сто, теряет содержание, превращается в нелепый набор звуков. Ошарашенный Василий тёр глаза. Немудрено! Алёше вдруг пришло на ум большое сходство Лика с необычными картинками из Перельмана – совершенно никчёмными на первый взгляд. На майку как будто просились слова: «А теперь погляди вверх ногами» или «Отойди на метр, закрой один глаз», «Посмотри минуты две, затем взгляни на белый потолок».

– Блин, я не понял… Он, что, сам тут появился? – спрашивал кассир.

Никто не мог ответить.

– Вероятно, это знак, – сказал Алёша. – До свиданья.

Он поспешно вышел вон из раздевалки, и, тряся башкой, чтоб разогнать тупые мысли о св. Веронике, пошёл искать девчонку.

– Ты какой-то странный, – заявила Лиза.

– Да нет… так… – ответил ей Двуколкин.

«Кто же эти майки фабрикует, если с одной стирки от портрета ничего не остаётся?» – рассуждал он удручённо.

Через полчаса Алёша с Лизаветой всё ещё шли вместе. Обсуждали тему, интересовавшую обоих.

– Ясно: это сделал тот же, кто вчера лепил агитки, – говорила Лиза.

– С этим я согласен.

– И почему-то, Алексей, мне кажется, что это всё же вы… – игриво продолжала дама.

– Да не я… – смущённо бормотал Двуколкин.

– Почему тогда ты опоздал?

– Проспал. Сказал же. Да при чём здесь…

– Ну и что ты делал ночью?

Оба вдруг остановились посреди дороги.

– Я не это, – выдавил Алёша.

Лиза рассмеялась.

– Ну, не знаю, ну, не знаю. У меня всё сходится. Твой сонный вид и опоздание. Твои речи. Кстати, это Тайбо, да? Что ты рассказывал?

– Да. Видишь, ты же тоже рассуждаешь так как я. Ты даже книги знаешь наизусть. Почём я знаю, что Гевар расклеила не ты?

– Ну, я-то это знаю точно!

– А я знаю про себя! Это не я!

– Ох, Лёша… – Лиза снова рассмеялась. – Ну и сыщики же мы!

– Да-а-а, – протянул Алёша. – А вообще, если серьёзно?

– Даже и представить не могу. Вторая смена?

– Ну, а может, кто-то не из штата?

– Ты считаешь? Как тогда они проникли внутрь помещения – разложить листовки? Да к тому же ночью?

– Я не знаю… Я понятия не имею… Нет, конечно, это может быть хоть кто. Любой из нас.

– Только не Ира! – Лизавета засмеялась.

– Ну, да. Ира это вряд ли… – Лёша ухмыльнулся. – Чёрт! Одни предположенья!

– Может быть, коллега, нам нужно детально проработать эту тему? – вдруг спросила Лиза.

– В каком смысле? – тупо отозвался Алексей.

– Ну, встретиться, к примеру, специально… Обсудить… Каков ваш взгляд на это предложение?

У Алёши покраснели уши. Потом щёки.

– Ну… – забормотал он. – Э-э… Да… Я не против… Ладно… Если ты…

«Блин! – думал он спустя час в институте. – Вот ведь счастье! Я всегда мечтал о вот таком свидании, с романтическим предлогом!».

16.

Они встретились под вечер и бродили, взявшись за руки. Смотрели на машины, иногда смешные и похожие на плоские сосиски. Наблюдали за людьми, на удивление типовыми. Удивлялись, как рекламные плакаты могут занимать 2/3 дома и что думает об этом тот несчастный, чья контора или комната попала туда, внутрь, под щит. Ребятам предлагали срочно купить новую машину, подключить мобильный до субботы, кушать чипсы и выигрывать призы. На красной полосе белыми буквами и стрелкой извещалось: «Ксерокс». Ниже Алексей прочёл: «С хрустящей корочкой». Там, дальше, началась уже реклама куриц-гриль. Единый щит – такая коммуналка для реклам попроще. Возле двери ресторана совещалась пара негров: первый – зазывала (в форме времён рабства, XVIII века) и второй, одетый как баскетболист. «Листовки, визитки, печати и штампы!» – кричал чей-то голос из радиоточки. «Купите брелок за пятёрку, – просил юный бомж. – Ну, пожа-а-алуйста!». Грустные тётки сулили коробку конфет за ответы на пару вопросов. Чуть ли не сбивая с ног прохожих, пронеслась бригада роллеров. Потом возник ещё один, в спецовке «Орбит», предложил Алёше обменяться жвачкой.

Алексей и Лиза шли неровно, то сближаясь, чтоб вот-вот обняться, то обратно отдаляясь, расходясь, держась лишь кончиками пальцев. Один раз им всё-таки случилось расцепиться, чтобы пропустить рекламщика из «Орбита», который мчался на своих коньках, рискуя зашибить их. Один раз.

Алексей и Лиза словно плыли. Плыли в шуме, в сумраке, в толпе и в разговорах о Маркосе, о Лимонове, Свободе, Революции, войне, коммунах, славной Кубе, Руди Дучке, прошлых выборах, запрете на «траву» и справедливости. Им было хорошо.

Двуколкин радовался Лизиным глазам, красивым, умным, хитрым, её маленькой ручке, столь нежной и тёплой, тому, что вся Лиза – такая живая и непредсказуемая, шла рядом с ним. Он был уверен как никогда прежде, что всё будет, что тот мир, в котором они всё ещё живут, протянет, может быть, недели две, не больше, и что Жизнь, живая, настоящая, реальная, пришедшая к нему, – теперь навечно.

Лиза захотела есть. С полчаса они искали что-то подходящее, но всё, что попадалось, было только дорогими ресторанами или подобиями кафе, где подают лишь пиво и сухарики. Холодный, мрачный ветер («ветер перемен, – подумал Лёша, – есть в нём что-то историчное»), закруживший пыль и жёлтую листву, и небо, густо-синее, с огромной сочной тучей, намекали, что пора ускорить поиск.

Когда дождь пошёл – вернее, хлынул – в нём Алёше тоже показалось что-то символичное, торжественное, многообещающее. Но единственным кафе в округе, где он с Лизой смог укрыться, был «Мак-Пинк». «Судьба!» – сказала девушка с улыбкой. Это было не то место, где они работали, другое: заведений у Пинкова в городе имелось штук двенадцать. Сути это не меняло. Но Алёшин радостный настрой был всё-таки сильнее, чем такие вот насмешки странной жизни.

«Мак-Пинк» был двухэтажный. Они взяли по стакану пива «Свойское», по пицце, по конвертику картошки – и пошли наверх. Оттуда можно было преспокойно наблюдать весь зал.

– Вот так, – сказал Алеша. – Из «Мак-Пинка» вышли, и в него же и пришли.

Они ещё поговорили о свободе, о предназначении искусства, о спасении России, кризисе Европы, о советской школе и о постсоветских институтах. Потом Лиза вынула из сумки книгу.

– Вот, – сказала она. – Это для тебя.

Алёша засмущался. У него-то не было подарка!

– Да бери, бери! Я прочитала. Если понравится – оставишь, нет – вернёшь. По-моему, очень даже. Тебе надо прочитать.

На чёрненькой обложке Алексей прочёл фамилию Омлетова: «Ага! Это тот самый идеолог, про которого рассказывал Артём!».

– По-моему, прогрессивно, – сообщила дама. – А вот как ты смотришь на роль лесбиянок в политическом процессе?

Алексей, как всякий левый, разумеется, смотрел на это дело положительно. Они пообсуждали эту роль, пришли к великим выводам. Потом тема иссякла. Алексей почувствовал, что от него сейчас должна поступить некая инициатива. Его сущность жаждала слияния с Лизой, полного и вечного, но скромность кавалера и его конспиративные дела не делали это желание возможным. Алексей решил принять решение-компромисс: открыть секрет, но лишь один, зато самый «горячий», самый актуальный и безотлагательный:

– Скажи, Лиз… Ты что-нибудь слышала о Минской?

– Как? О чём?

– О Минской. Улица такая.

– Улица? Да, слышала. Что есть. Кого-то ищешь там?

«Не знает», – грустно констатировал Алёша.

– Знаешь Хо Ши Мина?

– Да, конечно!

– Ну, так вот… Той ночью…

И Алёша рассказал о подлинной причине опоздания. Рассказал про бабку, что кричала из окна, про гениальность Жекиного замысла, про то, как Сергей ходил за клеем, как его насилу дождались, как каждый раз с трудом искали нужные таблички на домах, потом с трудом к ним добирались, а потом держали, чтобы не отклеилось. Как во дворах, почти не освещённых, к ним всё время лезли то шпана, то дикие собаки, то бомжи, то подозрительные люди наподобие милиции. И, наконец, как, возвратившись в пять часов в общагу с полуопустевшей банкой клея, они все как-то случайно стали его нюхать и нанюхались…

– И что потом? – спросила Лиза, замерев.

«Пять наггетсов!» – истошно заорал кассир там, снизу. «Гамбургер!» – кошмарно возопил другой. Направо кто-то чавкал, а налево шумная компашка дико засмеялась.

– Ничего, – ответил Алексей. – В том-то и дело.

– Стой… Как… Я не понимаю… Вы хотели всех шокировать?

– Шокировать… Не только… Показать, что в нашем городе есть силы, могущие быть против режима. Так сказать, встряхнуть…

– Понятно, взять буржуев с места и с размаху бросить в экзистенцию!

– Вот-вот!

«Одну картошку!!!».

– И каков же результат? – спросила Лиза.

– В том-то всё и дело! Никаков! Везде молчат об этом. Радио, газеты – ничего, ни слова!

– А таблички?

– Я пошёл, проверил. «Хошиминская» – висит. Никто не оборвал.

– Что ж, не заметили?

– Не знаю… Лиза, всё так странно. Эта вот реакция… Точнее, никакой реакции. Листовки там, у нас, в «Мак-Пинке»… Да вообще…

– Чего – вообще?

– Так, разное.

– Не хочешь мне сказать?

– Вернее, не могу, – ответил Лёша.

Лиза помолчала, дожевала пиццу и картофельные палочки. Потом минут пять странно и сосредоточенно глядела на листок в подносе. И сказала:

– Лёша, если что – я с вами.

Он печально улыбнулся и ответил:

– Да… Спасибо.

Всё оставшееся время они так и промолчали. Алексей как будто понимал, что от него ждут перехода к делу, но смущался, ничего не мог с собой поделать. Лиза скучно допивала пиво. Алексей смотрел вниз, на пластмассово-цветастый интерьер, людей, забавно суетящихся с подносами, коллег в красных фуфайках…

Одинаковые длинные сидения наподобие диванов, непрерывной чередой стоящие вдоль стен, посреди зала, ровными, красивыми рядами, напоминали поезд. Нет, точнее, электричку. Интерьер был так же совершенен, уплотнён, компактен, гармоничен, как и внутренность вагона. Ни одна вещь не была на чужом месте. Ничего так просто не хотелось передвинуть. В интерьере заведения, в меру симметричном, идеально разноцветном, пахнущем резиной и пластмассой, созданном как будто по расчётам древних греков, не было ни капли лишнего, пустого, хаотичного. До Лёши вдруг дошло, что длина зала, длина каждого стола и длина жареной картошки пропорционально соответствуют друг другу. Что в этой системе, идеально гладкой, совершенной, не к чему придраться – и нет никакого старта для движения. «А не является ли сэндвич – моделью мира в представлении древних?» – завертелось в голове.

Алёша понял, что «Мак-Пинк» прекрасен.

И, наверно, именно поэтому он, как и вся система, частью коей он являлся, должен был погибнуть только под ударом внешней силы: слишком гладкий, нерушимый и статичный, чтобы умереть так, просто.

Алексей пришёл к себе почти счастливый. Только он ужасно хотел есть. В присутствии дамы почему-то ни один кусок не шёл в студенческое горло, но теперь, когда они простились (так и не поцеловавшись), аппетит проснулся, и живот Алёши стал ему сигнализировать, что парень израсходовал за день много калорий. Вероятно, большая их часть пошла на сладкое волнение. Так или иначе, есть хотелось очень сильно – и, конечно, было нечего. Аркадий согласился поделиться пиццей – из коробки, замороженной, которую купил, почему – не зная сам.

Алёша разодрал коробку, вытащил оттуда пакет с тем, что должно было стать его едой… И вдруг с ужасом ощутил запах «Мак-Пинка» – запах краски и картона, запах утра, начинаемого с распаковки больших кип с листами для подносов: «Вот в какой дружной команде предлагаем мы тебе работать!», «Мы просто помешаны на клиентах!», «Всё хотим мы довести до совершенства!».

«Бред какой-то!»

Чем быстрей бежал Алёша от «Мак-Пинка», тем сильнее тот преследовал его. «Мак-Пинк» был всюду. И в «Мак-Пинке» было всё. Возможно, даже – нет, нет, о, пускай это иллюзия! – «Мак-Пинк» был всем. Всем.

17.

Во вторник, сидя в институте, Алексей вновь думал «не о том». Вчера, после свидания, когда они с соседом ели пиццу, тот сказал Алёше, что на завтра он составил большой план: во-первых, заседание ячейки, во-вторых, суд. «А над кем суд?» – задал глупый вопрос Лёша. «Над предателем! Над тем, кто сдал Гургена! Ты чего, забыл?» – «Он найден?» – «Нет, пока не найден. Вот и будем выяснять».

Теперь, через неделю после глупого предательства, Алёша, сидя за последней партой, вспоминал свою былую жизнь, Игыз, мать… Подводил итоги… Как всегда перед концом, мир был чудесно ярок, офигительно прекрасен, звал жить дальше. Но придётся или нет – Алёша знать не мог. На ум шла грустная история студентов Иванова и Нечаева.

Раз пять Двуколкин думал: «Не признаться ль самому?». Ведь это бы смягчило наказание?.. Или не смягчило бы?.. Все пять раз он снова возвращался к старой мысли – запираться. Нет, вернее, не делать ничего. Молчать и трусить.

Вместе с тем казалось почему-то, что сегодня его обязательно раскроют. В ночь расклейки «Хошиминской» Жека сообщил, что у него есть подозрения. Кого он подозревает – Алёша не спросил. Боялся. Нет, так просто, ни из-за чего суд сделать не могли. Но если Алексей раскрыт – зачем его предупреждают? Ведь он может убежать! А что, если проверка?

Алексей полночи провалялся, мучимый стыдом и этом страхом, а уснул под утро. А Аркадий – вот, везёт же человеку! – рассказав Алёше планы, снова умотал к своей девчонке, и, как обычно, появился лишь под утро.

Алексей тоскливо посмотрел на свою парту. По сравнению с прошлым разом, текста здесь прибавилось. Двуколкинская надпись:

«Парень! Не страдай фигнёй! Бросай весь этот трёп про сионистов и иди к нам, ультралевым!!!» –

почти стёрлась. Но под ней Алёша прочитал ответ:

«Ты, п…р, не п…ди на нашу Церковь!!!!!! Приходи к нам сам пока не поздно и молись св. Адольфу, чтоб простил тебя!!!!!»

Двуколкин достал ручку, что получше пишет, и, дабы хоть так отвлечься от фатальных мыслей, нацарапал:

«У тебя чувак совсем блин крыша едет. Иди к чёрту со своим Адольфом! Скоро будет революция!».

Потом Лёша чуть подумал и исправил «р» на «Р» в последнем слове.

– Товарищи! – начал Аркадий. И сразу прервал сам себя: – А, блин, к чёрту, короче!

Они собрались у Сергея и Жеки, чтобы не привлекать внимания. На шестом этаже было меньше народу и не было Сани, всё время хотевшего нож. В этот раз для маскировки завели «Блестящих».

– Так у нас суд? – глупо спросил Виктор.

Алексей подметил, что товарищи как будто чем-то недовольны. Все сидели вялые. Аркадий – тот так с самого утра был мрачен, словно ночь провёл, нося подносы, а не обнимая свою даму.

– Я так понимаю, что в эту неделю следствие нисколько не подвинулось? – спросил Евгений.

Все молчали.

– Может, у кого-то будут подозрения?

– Я считаю, заседание надо начинать не с этого, – прервал его Аркадий. – Предлагаю дать отчёт работы за неделю.

– А кому?

– Самим себе.

– Да-да! – ответил Виктор. – Пусть сперва отчёт, потом уж суд. В парткоме, где служил мой дед, всегда так было.

Вождь Аркадий изложил успехи за неделю. Было их немного. Акция на Минской – с нулевым эффектом. Почему мещане не подняли визг, никто не понимал. Артемий – вот хорошее известие! – сегодня позвонил, сказал, что он прошёл на передачу, и Радистка тоже. Велел ждать в эфире на неделе. Кроме этих двух успехов, весьма скромных, поводов для счастья не имелось.

– Впрочем, у меня есть информация о том, что человек, сочувствующий нам, также провёл в эту неделю некую работу. Результат ещё пока что невозможно оценить.

– Какую?

– Что за человек? Валяй, рассказывай!

– Как избранный руководитель группы, в целях нашего же блага я употребляю своё право сохранить эти сведения втайне… И… – Аркадий чуть замялся. – Конспирацию никто не отменял.

– По крайней мере, к нам не приходили с обыском, – добавил Жека. – От Гургена новостей нет. Думаю, для нас это ведь тоже в некотором роде доброе известие.

– Да, да… К тому же, подготовка к нашему восстанию – в смысле, виртуальному, – идёт, я вижу, полным ходом. Расскажи, Серёжа.

– Ну, чего… Ну, я почти всё сделал… Всю неделю за компом сидел. И это… Вот, игру…

– Игру попозже! Жека!

– Тексты все восстановил, остался итальянский и французский перевод.

– Отлично. Значит, к годовщине Че Гевары успеваем. Ну, а если что – возможно, раньше.

Тут повисла тишина.

– А как насчёт портрета? Эй! Меня достала эта курва на стене! Народ, если менты к нам не пришли, может, вернём Мао Цзе Дуна? И мою футболку…

«Как-то надо будет объяснить соседу гибель его шмотки с Че Геварой, – думал Лёша. – Ведь не скажешь же, что прачки из нашей забегаловки отстирали от неё портрет…»

– Да, зря мы тогда так взгоношились, – сообщил Серёжа. – Чуть в штаны не наложили, всё попрятали…

– Давай, скажи, что ты был самый смелый!

– Тихо, тихо!

– Кстати, в том пакете, что унёс Алёша, – начал говорить Евгений, и все сразу посмотрели на Двуколкина. – Там были мои тексты. Те, что я успел спасти. В том смысле, что, если восстание, то пакет нам нужен.

– Понимаю, – отвечал Аркадий. – Значит, так. Конечно, день-два дело терпит, но пакет, наверно, в самом деле, надо возвращать. Алёша?

– Да, конечно…

– У тебя там всё нормально?

– Он сохранен! Если надо… я хоть завтра… принесу!

– Отлично. Значит, первый пункт повестки дня закрыт. Теперь активизируемся. Предстоящая неделя, вероятно, будет самой трудной. Будем так считать, что был разгон. Теперь – всё! За работу! Кто – за? Хорошо, единогласно.

После этого Аркадий предложил переходить к другому пункту повестки дня. Двуколкин думал, это будет суд. Но, все, как сговорившись, закричали:

– Про игру! Игру давай!

Прыщавое Серёжино лицо довольно расплылось в улыбке. Лёша помнил, как он обещал пустить такую бомбу в Интернете, чтобы максимально поломать работу корпораций. Мысль о вирусе его не окрылила, и прыщавый гений взялся за игру. Вдохновлялся он примером знаменитого «Пингвина». Сей «Пингвин» был простенькой игрушкой, за одну январскую неделю (дело было, когда все они учились в школе) разошедшейся в сети в таких масштабах, что все «клерки по бумажкам», «менеджеры по менеджменту» на своих работах только и рубились в эту гаму. Фирмы потерпели колоссальные убытки, трудовой процесс почти остановился, мир стал вдруг един как никогда, а к программисту – как он уверял теперь – закралась мысль: «А что, если б сам Президент Соединённых Штатов также заигрался в эту ерунду, забыл бы на час-два об угнетении иракцев и иранцев?». Для рецепта идеальной «бомбы» к простоте и яркости «Пингвина» надо было подмешать немного пропаганды и чего-нибудь протестного. И вот, за считанные дни герой сварганил ради мира на земле игру своей мечты.

– Давай, показывай!

– Сегодня же запустишь?

– Ну, а то!

– Да, где? Блин, интересно ж!

Программист включил ноутбук, довольно и неспешно ждал, когда же тот изволит загрузиться… «Погодите, я сначала почту посмотрю!» Сергей открыл почтовый ящик, несмотря на возмущение товарищей, нашёл шесть писем и неторопливо проглядел их. Все шесть были спамом, причём первые пять имели предложения о продаже тех программ, что этот спам и рассылают. А в шестом Серёже обещали чудодейственное средство, за неделю раздувающее грудь до пятого размера. «А. Ну, ладно. Тут, похоже, ничего», – изрёк он, наконец.

И показал игру.

Ячейка хохотала полчаса. Один лишь Виктор слабо улыбался и бубнил, что коммунизм – это не цирк с конями, что, мол, вообще устроили. По жёлтенькому фону с чем-то вроде куполов и минаретов позади летала птичка – не то голубь, не то сокол, не то курица. «Это Ирак», – пояснил автор. Разумеется, Ирак был знаменит войной, ведомой там США уже лет десять. На переднем плане было девять дырок – вроде как окопы. Сперва медленно, а после всё быстрее и быстрее из них вылезали головы солдат. Для полной ясности на касках автор вывел слово «USA». Как многие, наверно, догадались, суть игры была в том, чтобы управлять гибридной птицей, нажимая на ту кнопку, что подходит к номеру окопа оплошавшего врага, чтоб птица могла справить популярную нужду. За каждую какашку на американской голове давалось по очку. Время от времени из дырок вылезали Президент США и его госсекретарь – довольно узнаваемые. За их обкакивание можно было отхватить по 10 и 5 баллов. Развесёлый аккомпанемент и очень натуральный звук паденья птичьего «снаряда» добавляли антиглобалистских ощущений.

После окончания выводилась надпись: «Компаньеро, ты набрал 100 баллов. Настоящий Кастро!» или «Целых 200! Ты, наверное, Сандино!». Серёжа пояснил, что много потрудился над финальными словами. По его идее, фразы похвалы, зависящие от числа очков, должны быть многочисленны – пускай игрок потрудится подольше, чтоб открыть их все – и революционно-познавательны: «Надеюсь, что у них появится желание забить в Яндекс, кто такой Сандино или Руди Дучке. Там начнут читать… Глядишь и прочитают то, что надо», – пояснил Сергей.

Игра стала гвоздём программы заседанья. Все пришли в такой восторг от этой штуки, что чуть не забыли о суде, уже дважды отложенном.

– В конце концов! – объявил Жека. – До суда-то доберёмся или нет? У меня такое ощущение, что следствия никто не начинал.

– А что ты предлагаешь?

– Что я предлагаю!? Детский сад! Элементарный шаг – узнать, кто был или кто мог быть в том злосчастном заведении при аресте. Ведь менты нагрянули туда, а, значит, кто-то их навёл конкретно на «Мак-Пинк». Кто был там и кто видел нашего Гургена.

Сердце Алексея трепетало, но он всё же смог заметить, как все парни резко поскучнели.

– Выяснить, кто был там…

– Как узнаешь…

– Нереально, я считаю…

– Всё равно восстание не сегодня-завтра…

– Если вы с Гургеном говорили слишком громко и о чём-то революционном, вас мог заподозрить кто угодно, – осмелел Двуколкин. – Очень вероятно, не из наших.

– Верно, верно! – зашумели все.

– Да чушь! – парировал Евгений. – Хоть мы бы орали о погибели России – ни одна амёба среди этих говножуев бы не шелохнулась! Что вы, обывателей не знаете?! Народ, блин… Ощущение, что кого-то покрываете!

– Кого нам покрывать?!

– Чего несёшь-то?!

– Думай хоть башкой-то!

– Да! «Кого!» А я скажу – кого! Артёма Тартакова!

– Он-то тут при чём?

– Та-а-ак… Ну-ка, ну-ка…

– А чего? – довольно произнёс Евгений. – Всё ведь просто. Про кого мы точно знаем, что он был в тот день в том месте? Про Артёма. Это он ведь должен был забрать нашу записку. Место, время – всё он знал. И смылся! Смылся тут же, через день! Вас это не наводит, блин, на мысли?

Все внезапно замолчали.

– Хм, – сказал Сергей.

– Та-а-к, – произнёс Аркадий.

– Мать твою! – заявил Виктор. – Это он, как пить дать, это он!

– Да тихо, тихо, – урезонил его вождь. – Пока что мы не знаем. Ведь Артём поехал помогать нашей работе…

– Как же! Развлекаться он в столицу покатил!

Аркадий всех просил не делать срочных выводов. Он как бы защищал Артёма, но при этом аргументов в его пользу не привёл. В итоге все сошлись на том, что раз его хоть так, хоть эдак не достать, пока что отложить суд. Посмотреть, как поведёт себя подозреваемый. Других подозреваемых почему-то называть никто не стал, и все решили, что Артём хоть не предатель, но предатель всё-таки Артём. Короче, выходило так, что поиск настоящего преступника вообще не в интересах их ячейки…

Тема преступления и суда ещё немножко поболталась в разговоре, а потом сошла на нет, чему никто не возражал. Вернулись вновь к Серёжиной игре. Довольный автор произвёл в ноутбуке ряд неких манипуляций, после чего громко объявил: «Она пошла!». Осталось только ждать, когда народ рванётся разорять свои конторы, без конца качая сей шедевр и тратя на него рабочие часы.

Ячейку охватила неожиданная радость. Каждый поспешил сыграть в секретное оружие раз десять. Остальные вместе долго-долго говорили о свободе быть собой.

А после Виктор двинул в магазин, купил зачем-то водки, и они все как-то так случайно напились.